Вигемильх не властна над Вердраеосом

Поздняя весна, начало шестого года правления Зента. Восьмой день конференции герцогов. Фердинанду — 21 год. Майн — 7 лет. — Майн, подойди сюда, — приказал Фердинанд девушке за ширмой, в очередной раз проверяя точность магического круга, который он начертил на полу. Он повернул голову в сторону нерешительных шагов и цокнул языком, заметив, что она всё ещё одета. — Разве я не говорил тебе снять платье за ширмой, Майн? Я не смогу поставить диагноз, пока ты в одежде. Он сердито взглянул на неё, и она невольно вздрогнула, но снимать одежду так и не решилась. — Неужели мне нужно звать Хайдемари для этого? Ты хочешь, чтобы во время твоего осмотра в комнате было больше людей? — в раздражении осведомился Фердинанд и увидел, как она покачала головой. Откуда взялась эта внезапная застенчивость? По крайней мере, она уже сняла туфли и носки. — Тогда сними платье, чтобы я мог увидеть твою обнаженную спину, — прорычал он, и она, подчиняясь, скользнула за ширму. Мгновение спустя она вернулась, плотно прижимая одежду к груди так, что её передняя часть всё ещё оставалась закрытой. — Теперь встань на этот круг, — приказал он, и она послушно исполнила его волю. Теперь он видел лишь её спину, полностью скрытую волосами. Фердинанд подавил желание разочарованно вздохнуть. Вместо этого он сначала убрал её волосы в сторону, а затем перекинул их на перед, так как её руки всё ещё были заняты тем, что она придерживала свое платье. При его прикосновении всё её тело напряглось. Можно ли вообще назвать это добровольным участием? Неужели это и есть её максимум сотрудничества? — Твоя скрытая враждебность весьма раздражает, Майн. Ты ведь понимаешь, что мы делаем это лишь для того, чтобы выяснить причину твоего болезненного состояния? Что всё это — ради твоего же блага, верно? — Она кивнула, и её волосы снова рассыпались по спине. — Прекрати это молчание, — приказал он, снова убирая её волосы со спины. — Да, архиепископ, — прошептала она. — Как моя приемная дочь, ты должна обращаться ко мне по имени, — поправил он её, и она снова напряглась, словно он на неё накричал. Карштедт говорил ему, что она до смерти его боится — настолько, что пыталась заручиться его преданностью лишь для того, чтобы защитить себя от него, но это уже становилось смешным. — Я поняла, Фердинанд, — едва слышно подтвердила она, но на этот раз он решил не обращать внимания. — Так-то лучше. А теперь задержи дыхание, — скомандовал он, наполняя маной магический круг у её ног. Её магические каналы теперь ярко светились красным, что делало суть проблемы совершенно очевидной. Вместо ярких и четко очерченных линий, какими они должны были быть, виднелись огромные участки странно потускневших и деформированных каналов. Он цокнул языком, не отрывая взгляда от её спины, пока не заметил, что она начала дрожать. То, что теперь она была настолько покорной, почему-то даже больше злило, учитывая её прежнее безрассудное упрямство. — Можешь снова дышать нормально, Майн, — посоветовал он ей и поднялся с корточек, на которых сидел позади неё. Ей потребовалось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем она вновь обрела относительное спокойствие. — Ты также можешь надеть свою одежду обратно, — сообщил он ей, и она поспешила за ширму так быстро, как только позволяли её короткие ножки. — Майн, когда ты рассказывала мне, как сжимаешь ману внутри, ты сказала, что пришла к этой технике, избежав смерти столько раз, что и не сосчитать, — начал он, когда она вышла из-за ширмы, а он вложил ей в руки блокирующий звук магический инструмент. Она кивнула словно на автомате, но тут же вспомнила его слова и замерла. — Да, Фердинанд, — неуверенно ответила она. — Ты уверена, что не умирала в один из этих моментов? — продолжил он, и её глаза расширились от этого вопроса. — Я и не утверждала такого. Напротив, я полагаю, что эта малышка умерла от жара ещё до моего прихода, — нерешительно призналась Майн, и Фердинанд кивнул в знак согласия. — Когда это было? Чем дальше в прошлом произошла смерть, тем выше должно быть качество лекарства. — Осенью, два с половиной года назад, Фердинанд. Но и до этого она была болезненной. Возможно, она и сама не раз балансировала на краю смерти. Почему это важно? — осмелилась спросить она. Фердинанд приложил палец к виску, не зная, сколько именно ей стоит рассказать. Впадет ли она в отчаяние или примет это? Почему бы не проверить? — Ты находишься в полумёртвом состоянии, Майн. Из-за того, что ты постоянно балансируешь на грани смерти, внутри твоего тела начался процесс затвердевания маны, и эти застывшие магические сгустки мешают её потоку. Скорее всего, твой организм просто теряет сознание, когда из-за эмоций мана начинает слишком сильно кипеть; в отличие от обычных людей, тебе постоянно требуется более мощный поток маны, чтобы продолжать её движение, иначе она просто застревает за этими преградами. Фердинанд наблюдал за её реакцией, но его объяснение, похоже, не привело её в ужас. — Понятно. Это логично, — пробормотала она скорее себе под нос, чем ему, но вдруг резко вскинула голову и посмотрела на него с испугом. К какому безумному выводу она снова пришла на этот раз? Он вскинул бровь, заметив, как она судорожно сглотнула. — Это вас не затруднит, Фердинанд? — застенчиво спросила она, на что он ответил дьявольской ухмылкой. — Не слишком. Однако это создаст тебе неудобства, так как тебе придется самостоятельно собирать ингредиенты для зелья, чтобы справиться с этим состоянием, — прокомментировал он, и выражение её лица изменилось. Это была надежда? Неужели она только что проигнорировала ту часть, где ей придётся самой искать ингредиенты? — Я... я смогу стать здоровой? Это тело больше не будет тянуть меня на дно?! — Она буквально сияла, глядя на него. — Да, исцелить состояние полусмерти не так уж и сложно. По сути, у каждого взрослого дворянина найдётся подобное зелье. — Слава Лонгшмер! — воскликнула она, внезапно приняв молитвенную позу, и из её кольца разлился зелёный свет. Молитва и вправду казалась ей второй натурой. — Что касается этого, Майн, — сказал он, указывая на зелёные огни, которые медленно скрывались из виду, — я ожидаю, что ты будешь составлять отчёт о каждой своей молитве: точные слова, извлекается ли из тебя мана, какие эффекты ты заметила, а какие ожидала... всё, до мельчайших подробностей. Она продолжала кивать, пока он не посмотрел на неё сердито. — Поняла, Фердинанд, — подтвердила она со скептическим выражением глаз. — Это включает в себя и сегодняшнюю молитву, — его взгляд стал суровым, отчего она снова напряглась. По словам Хайсхица, она очнулась от кошмара, вызвавшего неистовый выброс маны, а один из её слуг принёс ей посох Фрютрены. Слуга утверждал, что выбрал именно его, так как сейчас всё ещё был её сезон, и причин усомниться в его словах не было. Однако, учитывая то, насколько удобно всё вышло — ведь благодаря посоху Фрютрены Майн смогла каким-то образом помолиться за своего отца, своего старшего слугу и даже за Дамуэля, дабы они полностью исцелились, — всё это казалось немного подозрительным. — Вы сердитесь, что я трачу свою ману впустую? — прошептала она, и он улыбнулся ей в ответ. — Я готов отнести это к исследованиям при условии, что ты всё запишешь. А твоя набожность — отличный повод, который я смогу использовать как оправдание для твоего удочерения. Так что не стесняйся, продолжай в том же духе. При этих словах она резко выдохнула, словно почувствовав облегчение. — Однако я прихожу в ярость, когда люди пытаются мне дерзить, — заявил он, заметив, как дрогнуло её лицо. Она просто разволновалась или это проснулась её совесть? — Итак, Майн, ты и вправду намеревалась исцелить того случайного солдата, который помог защитить храм от незваных гостей, или же это был лишь неожиданный побочный эффект искренней молитвы? — Его взгляд снова стал суровым; он старался не упустить ни единой лжи. Она выглядела удивленной и даже радостной от его слов, словно и не знала, что её папа исцелился. — Я просто молила Фрютрену и её последователей, чтобы они присмотрели за теми, кто защищал меня ценой своей жизни, Фердинанд. Так что, когда этим утром Фран вернулся в мои покои без единой царапины на лице, это произошло благодаря этой молитве? Фердинанд кивнул. Он не нашёл ни тени лжи ни в её словах, ни на её лице. — Слава Фрютрене и двенадцати Богиням, что служат подле неё! — воскликнула Майн, и из её кольца вновь вырвалась волна зелёной маны. А не было ли ошибкой давать ей это кольцо сегодня утром? Но с её нестабильной маной ей необходим был выход, а божественные инструменты в её маленьких руках оказались бы слишком опасны... — Майн, сохраняй спокойствие. Сегодня к пятому удару колокола тебе необходимо присутствовать на ещё одной встрече, и я не хочу, чтобы ты упала в обморок до этого времени. Ты меня поняла? Его суровый взгляд, казалось, произвёл на неё желаемое действие. Она кивнула прежде, чем вспомнила, что он ждёт от неё надлежащего ответа. — Поняла, Фердинанд. * * * * — Эльвира, дорогая, могу я попросить тебя уделить мне минуту? — произнёс Карштедт, едва его слуга объявил о незапланированном визите. За последние годы он проводил в рыцарских казармах столько времени, что уже привык заранее назначать встречи даже со своей первой женой. То, что в этот раз он этого не сделал, стало для Эльвиры сюрпризом. Неприятным. Но она безупречно сохраняла на лице свою дворянскую улыбку. — Конечно, Карштедт. Я велю слугам приготовить нам чаю, — предложила она, не выказывая раздражения от того, что её прервали в самый разгар планирования списка гостей для следующего чаепития сих фракцией. — В этом, э-э, нет необходимости. Могу я попросить тебя сопроводить меня в мою тайную комнату? От предложения Карштедта Эльвира нахмурилась и на этот раз не стала скрывать своего недовольства. Когда он в последний раз хотел затащить её туда? Неужели у него внезапно появилось зимнее настроение, и он решил побеспокоить свою столь послушную первую жену подобным? — Ты уверен в этом? — прищурившись, переспросила она, но Карштедт не дрогнул. — Да, уверен. — Тот факт, что он не стал больше ничего объяснять, возможно, был самым раздражающим во всей этой беседе. Эльвира поднялась со своего места и приняла предложенную Карштедтом руку, чтобы он мог её проводить. По пути к его тайной комнате она ничего не говорила и продолжала молчать даже после того, как они вошли внутрь. Казалось, он никак не готовился к её визиту. Комната была такой же пустой, как она и ожидала от помещения, которое использовалось крайне редко. Эльвира лишь продолжала улыбаться, ожидая, когда Карштедт что-нибудь скажет. — Благодарю тебя за то, что не стала упрекать меня за столь туманную просьбу, Эльвира, — начал Карштедт, и она заметила на его лице тень раздражения. Он злился на неё? Пусть только посмеет выразить своё недовольство. Она продолжала улыбаться и не проронила ни слова, что, казалось, сбило его с толку. Вот и славно. — Эльвира, сегодня в пятый удар колокола нас ждут в храме на встречу с Зентом Фердинандом, — начал Карштедт, и Эльвира вскинула бровь. — Ох, и чем же мы обязаны такой чести? Неужели нам суждено стать свидетелями посвящения имени Лампрехта? — Эльвира не смогла сдержать тяжёлого вздоха. Укреплять связи с Зентом само по себе было не ошибкой, но он уже забрал Экхарта с собой, когда отправился в Древанхель. Если все, кто имел возможность сбежать от Вероники, тоже сбегут, то Эренфесту суждено превратиться в безжизненное герцогство, полностью подконтрольное ей. — Нет. Насколько мне известно, Лампрехт просто несёт караульную службу в храме. Не думаю, что он предан Зенту сверх меры. Он понимает, что своей просьбой об освобождении из свиты господина Вильфрида задел герцога, поэтому сейчас решил просто посидеть тихо в храме. Полагаю, посвящения имени от него ждать не стоит. Кажется, предположение Эльвиры застало Карштедта врасплох, раз он пустился в столь подробные объяснения. Но Эльвира не могла отрицать того облегчения, которое испытала, услышав его слова. — Нет. Вместо того чтобы потерять сына, мы обретем дочь. — Он резко выдохнул, словно прекрасно осознавая, какую бомбу только что сбросил. Эльвира недоверчиво уставилась на него. — Мне нужно чуть больше подробностей, Карштедт, — процедила она сквозь зубы. — В храме Эренфеста сейчас служит священница-ученица. Поскольку она весьма прилежна и продемонстрировала огромный запас маны, Зент позволил ей носить синие одеяния, несмотря на её происхождение, — начал Карштедт, и улыбка Эльвиры дрогнула на слове «происхождение». К её радости, Карштедт заметил это и поспешил пояснить, прежде чем ей пришлось задать вопрос. — Она простолюдинка, страдающая от Пожирания. Исключительный случай Пожирания. Карштедт посмотрел на неё с сомнением, но Эльвира полностью контролировала свои эмоции. Она жестом попросила его продолжать. — Изначально я планировал удочерить её, чтобы она могла поступить в дворянскую академию и научиться контролировать свой огромный запас маны. Однако, похоже, теперь девочка полностью завладела его вниманием, раз он намерен удочерить её сам. Но Зент не может удочерить простолюдинку, ведь до сих пор он отказывался принимать под опеку детей. — Значит, ему нужно, чтобы мы признали её высшей дворянкой по рождению, лишь бы он мог спокойно её удочерить? — Эльвира не сдержалась и снова нахмурилась. Карштедт с сомнением кивнул. — Я ценю, что ты нашел время заранее предупредить меня об этом требовании, Карштедт. Сколько ей лет? — Эльвира заметила его колебания, и у неё заломило голову. — Её крестили прошлым летом, но она такая крошечная, что у нас не возникнет никаких проблем с тем, чтобы заявить, будто этим летом ей исполнится семь, — пояснил он, и Эльвира медленно выдохнула. Значит, её можно просто крестить под их началом? Довольно просто. — Судя по твоим словам, вы уже встречались? Что это за девушка такая? Мне трудно представить, как простолюдинка могла привлечь его внимание до такой степени, чтобы он решил её удочерить. Если она — синяя священница, то он и так фактически обладает монополией на её ману, верно? Эльвира внимательно следила за реакцией мужа, но не знала, как истолковать его колебания. Что же может быть такого особенного в едва прошедшей крещение девочке? — Если бы мне пришлось описать её всего парой слов, я бы сказал, что она благословлена Местионорой. Она чрезвычайно умна и невероятно быстро учится. Её знания странные, но при этом поразительно глубокие в самых необычных направлениях. Кроме того, судя по всему, она уже довольно богата благодаря продаже своих изобретений — например, новой бумаги из растений, которую она производит в собственной мастерской при храмовом приюте, хотя часть прибыли она тратит на улучшение условий жизни сирот, а другую значительную часть направляет напрямую на пожертвования храму. Эльвира лишь пристально смотрела на Карштедта, прежде чем вспомнила, что нужно сохранять беспристрастное выражение лица. — Ох, новый вид бумаги — это определенно не то, чего я ожидала от ребенка, лишь  недавно прошедшего обряд крещения. Это и вправду звучит интригующе, — прокомментировала она, и Карштедт кивнул. — Она куда более развита, чем обычный семилетний ребёнок. В незнакомой обстановке она робеет до угрюмости, но если её прижать к стенке, то она способна постоять за себя. Именно её я сопровождал во время весенней молитвы в этом году, и её труд был не просто усердным — особенно если учесть, что лишь на последней трети пути она начала понимать, что на самом деле подразумевается под «обогащением земель». — Бедняжку съедят заживо в высшем обществе, если она не способна расшифровать даже столь очевидные эвфемизмы, — беспристрастно заметила Эльвира, отчего Карштедт поморщился. И было ещё кое-что, что оставалось для неё неясным. — С чего бы нам вдруг захотелось прятать такую дочь в храме, Карштедт? — Его лицо теперь стало совершенно бесстрастным. — Мне пока не разрешено разглашать эту информацию, — ответил он. Она вскинула бровь, но не стала расспрашивать дальше. Это был её первый визит в храм за всю жизнь. Чтобы Эльвире не пришлось переодеваться в одежду для верховой езды, они поехали в карете, и ворота храма открылись почти сразу. К удивлению Эльвиры, тем, кто вёл их к месту встречи, оказался не кто иной, как Юстокс. При приветствии она почувствовала лёгкую ностальгию, а он ответил ей своим обычным непроницаемым, но явно удовлетворенным выражением лица. — Госпожа Эльвира, господин Карштедт, благодарю вас за то, что вы смогли уделить время сегодняшней встрече, несмотря на столь короткое уведомление, — начал Юстокс. — О, господин Юстокс, я всегда найду время для приглашения от самого Зента Фердинанда, — ответила она с изысканным смешком. Готовность и умение взвалить на свои плечи целую страну в сочетании с такой приятной внешностью... Разве может быть более приятная компания провести день? Если, конечно, не брать в расчёт таинственную тему их встречи. Юстокс улыбнулся в ответ и, ведя их по коридорам, продолжил непринуждённую беседу. К удивлению Эльвиры, здесь было безупречно чисто, а само убранство отличалось изысканным вкусом. По пути им лишь несколько раз встречались серые священники и священницы, но каждый из них с привычным изяществом склонялся в поклоне, когда они проходили мимо. Эльвира поняла, что они прибыли в пункт назначения, когда перед ними возникли двери с усиленной охраной. Как только Юстокс открыл дверь и ввёл их внутрь, слева ей предстал большой стол. Во главе стола сидел Зент Фердинанд; каким-то образом он выглядел старше своих двадцати одного года, но не измождённым, а скорее повзрослевшим. По обе стороны от него стояли двое рыцарей, и она была рада видеть, что с Экхартом всё в порядке. Она всё ещё злилась на то, что прежний Ауб Эренфест отправил его в Древанхель, когда тот ещё не достиг совершеннолетия. Фердинанд сумел обеспечить себе усыновление, но безопасность его последователей никто не гарантировал. И всё же герцога это совершенно не заботило. Она подавила внезапный прилив гнева. Проявлять подобные эмоции в присутствии Зента было бы ей не к лицу. Вместо этого она вновь сосредоточила внимание на происходящем собрании и на другом человеке, который уже сидел за столом вместе с ним. Маленькая девочка в простом, но добротном зелёном платье сидела спиной к двери, так что Эльвира не могла разглядеть её лица. Если это была она, то Карштедт прав. Никто и не усомнился бы в том, что такая крошечная девочка прошла крещение только в этом году. Эльвира и Карштедт преклонили колени перед столом и начали приветствие. Когда и их пригласили сесть за стол, она почувствовала облегчение: казалось, эта встреча должна была пройти на равных. И хотя любопытство по поводу девушки, которая до сих пор хранила молчание, разыгралось не на шутку, Эльвира сосредоточила всё своё внимание на Фердинанде, чья улыбка была приятной, но, как всегда, нечитаемой. Она едва заметила, как Юстокс активировал блокирующий звук магический инструмент. — Эльвира, Карштедт, я признателен вам обоим за то, что вы смогли принять моё приглашение. Я могу предположить, Эльвира, что Карштедт уже сообщил вам о цели этой встречи? — вежливо осведомился он и отхлебнул чаю. Эльвира улыбнулась в ответ и тоже сделала глоток. — Да, это действительно так, мой Зент. Он сказал мне, что вы намерены усыновить нашу дочь, которую мы спрятали в храме под видом синей священницы, — она заставила себя натянуто улыбнуться, пытаясь скрыть раздражение от внезапного предложения устроить подобный фарс, но улыбка Фердинанда стала лишь шире от её слов. — Для меня, как для матери принцессы Юргеншмидта, это, безусловно, великая честь, мой Зент. Я лишь задаюсь вопросом относительно некоторых деталей, — начала она, пытаясь заглянуть ему в глаза. Такой холодный и расчетливый. Истинный Зент. — О? И что же это за подробности? — осведомился он совершенно сладким тоном. — Я полагаю, что её прежнее имя не сохранилось за эти годы, поэтому я хотела бы узнать, под каким именем наша дочь известна сейчас. Её руки были сложены на коленях, а голова слегка наклонена набок. В ответ она увидела лишь едва приподнятую бровь; взгляд Фердинанда, казалось, был направлен на её мужа. — Похоже, с годами её имя сократилось до «Майн». Кажется, никто уже не помнит его «полной» версии, — он замолчал, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, и Эльвира тут же поняла, что он готов выслушать варианты имён. Полное имя? Которое можно было бы сократить до «Майн»? — Майн, вы уверены, что не помните своё полное имя, которое ясно указывает на ваше происхождение из высших дворян? — Фердинанд обратился напрямую к маленькой девочке, чем несказанно удивил Эльвиру. Она полагала, что девочка должна хранить молчание до конца встречи, раз уж та даже не поздоровалась с ними. Но теперь, когда Фердинанд сам включил её в разговор, Эльвира позволила себе удовлетворить любопытство и внимательно рассмотреть ребёнка. Она была даже крошечнее, чем казалась вначале. Казалось, ей пришлось сидеть на нескольких подушках, чтобы она могла дотянуться до поверхности стола. Судя по одному лишь росту, Эльвира могла бы предположить, что девочке не больше пяти лет. Но, помимо её крошечного роста, ей пришлось признать, что малышка была куда милее, чем ожидалось. По крайней мере, глядя на неё, не было бы стыдно назвать такую девочку своей дочерью. Её глаза сияли, словно огромные золотые луны, а волосы отливали темно-синим цветом, напоминавшим Эльвире ночное небо. Но по-настоящему завораживал в них блеск. Что же она сделала с ними, чтобы добиться такой красоты? Было ли это частью той странной мудрости, которой, как утверждал Карштедт, она обладала? — Простите, Фердинанд, но только эта короткая версия, «Майн», кажется мне настоящим именем, — тихо ответила девочка, не поднимая глаз от своих рук, лежащих на коленях. Улыбка Фердинанда сменилась более вежливым и нейтральным выражением. Эта малышка явно была напугана сложившейся ситуацией. И хотя это было вполне объяснимо, она не могла позволить себе проявлять это так открыто... — Мой Зент, могу ли я ненадолго стать Анхалтунг для своей дочери? — спросила она, и ей на мгновение показалось, что его взгляд сменился с холодного на забавный. Хотя это выражение лица продержалось совсем недолго. — Разумеется, Эльвира. Полагаю, Анхалтунг, Эруахлерен и Вигемильх снова подпадают под вашу юрисдикцию, — прокомментировал он, беря свою чашу. Бросив короткий взгляд на Карштедта, Эльвира почувствовала, что просто обязана согласиться. На что она вообще могла рассчитывать в его присутствии? — Майн, я уверена, что вся эта ситуация сбивает с толку, но ты не должна так открыто проявлять свои чувства. В будущем мы поработаем над большинством этих моментов, но сейчас тебе нужно перестать смотреть в пол. Ты — высшая дворянка, которая вскоре станет принцессой Юргеншмидта. Смотреть под ноги — не вариант для вас. Веди себя величественно и уверенно, даже если на самом деле это не так. К удивлению Эльвиры, её новая дочь немедленно последовала инструкциям. Лишь поверхностное дыхание и слегка расширившиеся глаза выдавали её нынешнее испуганное состояние. — Именно так, Майн, — Эльвира кивнула с понимающей улыбкой. — Карштедт, дорогой, раз уж тебе известно об этих планах чуть дольше, полагаю, у тебя было больше времени, чтобы попытаться вспомнить её имя, верно? — осведомилась она у мужа. Хотя бы он был готов поучаствовать в выборе имени? — Что ж, обстоятельства немного изменились. Я намеревался представить её как дитя Мариголд и думал, что смогу отразить этот выбор в имени «Голдмайн». Но раз уж нам больше не нужно скрывать тот факт, что она твоя дочь, это имя теперь будет неуместным, — признался Карштедт, а Эльвира подавила гнев. Неужели он и вправду собирался раздуть пламя тех старых обид, которые наконец-то погасли в доме его третьей жены? На какую катастрофу он был готов пойти ради этого? — И вправду. Ужасное имя, — Эльвира сердито взглянула на мужа. Впрочем, назвать её в честь одной из их родственниц казалось не такой уж плохой идеей. — Мне кажется, мы назвали её в честь моей тёти, Розмари. Тебе не знакомо имя «Розмайн»? — Эльвира улыбнулась Майн, подталкивая её подтвердить выбор имени. Маленькая девочка взглянула на Фердинанда, но если она и смогла что-то прочесть по выражению его лица, то для Эльвиры это стало полной неожиданностью. Девочка, казалось, начала кивать в знак согласия, но замерла на полпути, и за её попыткой держаться величественно вновь проступил страх. В чём же была причина? — «Розмайн» звучит как-то странно знакомо, мама. Я благодарна, что вы всё ещё помните это имя спустя столько лет, — храбро подтвердила она, и Эльвира была впечатлена её манерой речи. Она чувствовала облегчение от того, что дочь не говорила как простолюдинка, а уже проявляла изысканность. — Превосходно, в таком случае мы закрепим всё небольшим контрактом, — нейтральным тоном объявил Фердинанд и принялся записывать что-то на листе пергамента, который тут же подал ему Юстокс. Сначала он протянул бумагу Карштедту вместе с пером для маны; пока муж читал текст, она уже успела мельком взглянуть на написанное, так как было ясно, что от неё тоже потребуют подписи. Эльвира не нашла изъянов в формулировках. По сути, контракт гласил, что бывшая синяя священница по имени Майн отныне должна именоваться Розмайн и быть приписанной к дому Линкберг как дочь Карштедта. У неё возникло ещё множество вопросов, но она понимала, что последовательность событий не имеет значения. Даже если она не получит убедительных ответов, у них всё равно не было иного выбора, кроме как подчиниться воле Зента. После того как Карштедт поставил свою подпись под контрактом и передал ей и пергамент, и перо, она без колебаний подписала документ. Когда Юстокс принес всё это Розмайн, она на мгновение забеспокоилась, не окажутся ли запутанные юридические формулировки слишком сложными для неё. Было бы несправедливо ожидать, что семилетний ребёнок сможет понять подобные контракты. — Розмайн, ты хочешь, чтобы я объяснила тебе эти термины? Тебе никогда не следует подписывать то, чего ты не понимаешь или с чем не согласна, — предостерегла Эльвира, но Розмайн с легкой улыбкой отказалась. — Благодарю вас за заботу, мама, но эти юридические формулировки на самом деле куда проще всех тех эвфемизмов. По крайней мере, они изложены исчерпывающе, пусть и весьма подробно, — с легкой улыбкой произнесла она, читая контракт в своих руках. Она казалась завороженной пергаментом: кончики её пальцев медленно скользили по его краям и поверхности. Она проверяла, нет ли там второго слоя? В целом, это было бы разумно, но открыто проявлять недоверие к Зенту и своему приемному отцу не стоило. Эльвира заметила, что Фердинанд теперь тоже пристально смотрит на неё. — Розмайн, ну зачем же так тщательно изучать пергамент? Пожалуйста, просто прочитай и подпиши, — наставительно произнесла Эльвира с легкой беспокойной улыбкой. Розмайн подняла взгляд от контракта, словно её поймали на чем-то предосудительном. Она поспешно поставила свою подпись, но после этого бумага не вспыхнула пламенем. Неужели из-за того, что она сирота, в контракте всё равно требуется подпись её биологических родителей? Но затем Юстокс вернул контракт Фердинанду, и только после его подписи договор вступил в силу. Эльвира вскинула бровь, на что Фердинанд ответил ей вежливой улыбкой. — Я уже взял на себя роль её законного опекуна, Эльвира. Она находится под моей ответственностью. В связи с этим, пожалуйста, не организовывайте подписание ею каких-либо магических контрактов, так как для вступления их в силу требуется моя подпись как опекуна. Эльвира постаралась унять непреодолимое желание пялиться и вежливо кивнула в знак согласия, хотя на самом деле она совершенно не понимала, о чём шла речь. — Есть ли что-то ещё, о чём нам следовало бы знать, мой Зент? — невинно осведомилась Эльвира, хотя в душе она была в ярости от того, что оставалась столь неосведомлённой. — Скажите своим слугам, чтобы они не забирали у неё никакие магические инструменты. В данный момент это лишь инструмент для слежения, чтобы её было легче найти в случае похищения или чего-то подобного, но в будущем я намерен добавить и защитные амулеты, — объяснил он. Эльвира кивнула, хотя ей было любопытно, почему инструменту для слежения присвоен столь высокий приоритет, а не каким-нибудь амулетам для контратаки. — Карштедт также сообщил мне, что вы спрятали Розмайн в храме, чтобы защитить её от отравления госпожой Вероникой. К сожалению, похоже, что как минимум одна из этих попыток увенчалась частичным успехом, так как теперь тело Розмайн слабо и болезненно. Разумеется, я помогу ей в смешивании собственного юреве, так что это ограничение продлится не более года. Эльвира пристально смотрела на своего мужа, который не смел поднять на неё взгляд. Неужели из-за этой «милости» для Зента они вступают в открытую конфронтацию с Вероникой?! Почему именно сейчас, из-за какой-то девчонки-простолюдинки, а не десять лет назад, когда он был вынужден взять как вторую жену эту гадюку Труделиду?! К её досаде, Фердинанд лишь усмехнулся, глядя на то, как она сверлит мужа яростным взглядом. — Вам больше не нужно беспокоиться о безопасности своей дочери, Эльвира, — сообщил ей Фердинанд, но Эльвира не поняла, что именно он имел в виду. — Госпожа Вероника подорвала доверие всего герцогства, совершив государственную измену в своей глупой попытке похитить вашу дочь, и она понесет за это надлежащее наказание. Измена означала смерть. Неужели Вероника умрет? Вот так просто? Только потому, что она посмела тронуть простолюдинку, к которой проявлял интерес Фердинанд? — Это самые удивительные новости, мой Зент. Неужели в этом нет никаких сомнений? Неужели у неё нет ни единого шанса оправдаться и избежать этих обвинений? Эльвира должна была убедиться в этом наверняка, даже если ради этого ей придётся поставить под сомнение слова самого Зента. — Она обвиняется в краже медали дворянина из реестра герцогства, когда сам герцог по удачному стечению обстоятельств отсутствовал из-за конференции герцогов. Затем она передала медаль дворянину из другого герцогства. Здесь всё кристально ясно. — Он улыбнулся ей с тем, что она приняла за искреннюю радость, хотя эта улыбка и казалась ядовитой. Но она чувствовала, как на её собственном лице расцветает такая же ядовитая ухмылка. * * * * Посреди ночи Дамуэль внезапно подскочил в своей постели. Он потерял сознание, поэтому пребывал в полном замешательстве: почему он очнулся в своей комнате в рыцарской казарме, хотя только что находился в храме? Последним, что он помнил, был удар того магического взрыва, и хотя его одежда превратилась в лохмотья, руки, казалось, не пострадали. Неужели кто-то применил к нему исцеляющую магию? Приходя в себя, он внезапно осознал, что технически всё ещё несёт караул. Он немедленно направил ману в кольцо на правом большом пальце, которое позволяло отслеживать его подопечную. Если он правильно всё понял, она всё ещё в храме? Он стремительно вышел из своей комнаты и в спешке запрыгнул на ездового зверя. Он знал, что не может оставить свой пост. Не сейчас, когда её будущее было столь неопределенным, а угроза со стороны главы храма и его «друга» всё ещё свежо стояла у него перед глазами. Дамуэль бежал по пустым коридорам так быстро, как только мог, и остановился лишь тогда, когда кольцо подсказало ему, что она действительно находится за дверями своих покоев. — Стоит ли постучать? Или просто войти? Он не знал, который сейчас час, но снаружи всё ещё было так темно, что он был уверен: до первого удара колокола ещё далеко. Он решил открыть дверь как можно тише, сжимая в руке штап, но вместо этого ему в горло уперлось лезвие меча. От неожиданности всё его тело оцепенело, однако он попытался повернуть голову, чтобы опознать рыцаря. В комнате было темно, но силуэт казался ему знакомым. — Господин Хайсхиц? Это я, Дамуэль, — прошептал он и развеял свой штапа, подняв руки, чтобы показать, что они пусты. К его великому облегчению, меч убрали от его горла. — Я не ожидал, что вы решите прокрасться в эти покои посреди ночи, Дамуэль, — приглушенно произнес господин Хайсхиц. — Что вы здесь делаете? — спросил он, и в его голосе промелькнуло подозрение. — Я должен был удостовериться, что моя подопечная в безопасности, господин Хайсхиц. Я потерял сознание прямо посреди сражения и пришел в себя лишь мгновение назад. Раз уж вы сейчас охраняете её, могу ли я полагать, что с ней всё в порядке? Вы успели вовремя благодаря той золотой птице? Из-за темноты Дамуэль не мог разобрать выражения лица господина Хайсхица. — Она в безопасности. Этот разговор придется отложить на потом, Дамуэль. А пока возвращайтесь в свою комнату в рыцарской казарме и оставайтесь там, пока с вами не свяжутся. И ни с кем не говорите о том, что произошло. И, пожалуйста, верните мне кольцо, — распорядился он, и у Дамуэля не осталось иного выбора, кроме как немедленно подчиниться. Значит, он снова под домашним арестом? Неужели его наказали за то, что он оказался слишком слаб, чтобы защитить её от кого-то с уровнем маны высшего дворянина? Но он не мог позволить себе погрязнуть в отчаянии. Ему оставалось только ждать и надеяться на лучшее. Был уже почти седьмой колокол, когда Дамуэль вздрогнул от стука в дверь. Когда он пошёл открывать, перед ним предстал один из личных последователей Зента, господин Юстокс; Дамуэль поспешно попросил его войти, прежде чем приступить к подобающим дворянским приветствиям. В ответ ему предложили блокирующий звук магический инструмент, который он тут же принял. — Дамуэль, прежде всего, позвольте похвалить вас за преданность своей подопечной. До меня дошли слухи, что вы сражались с готовностью пожертвовать собой ради её защиты. Хотя от рыцаря-стража этого и ожидается, многие не находят в себе сил доказать это в критический момент. Очевидно, что единственное, что помешало вам разрешить ситуацию самостоятельно, — это ваши явные природные ограничения. От весёлого тона лорда Юстокса Дамуэлю стало не по себе. К какому же «но» он клонит? — Благодарю вас за добрые слова, господин Юстокс. Дамуэль прождал уже целый день и был уверен, что сможет подождать ещё несколько мгновений, пока господин Юстокс не раскроет свои истинные намерения. Внезапная перемена в выражении его лица дала Дамуэлю понять: настоящий разговор вот-вот начнётся. — Как выяснилось, юная священница-ученица, охранять которую вам поручили, на самом деле является дочерью господина Карштедта и госпожи Эльвиры. Её скрывали в храме, спасая от попыток отравления со стороны госпожи Вероники. Её настоящее имя — Розмайн. Глаза Дамуэля расширились от этих слов. Не может быть, чтобы это было правдой. Её отец был солдатом, служившим у южных ворот. Он сам привозил его к ней во время той снежной бури. Он видел столько встреч между ней, её родителями и сестрой. Но он понимал, что сейчас это не имеет значения. Если личный последователь Зента говорит ему, что это истина, значит, так оно и есть. — Понимаю. Какое же несчастное детство пришлось пережить сестре Розмайн. Должно быть, какой-то яд всё же проник в её организм, раз она росла такой болезненной? — Дамуэль попытался встретиться взглядом с господином Юстоксом, хотя это давалось ему с трудом. — На данном этапе мы можем лишь строить догадки о подобном, но и эту вероятность не стоит слишком легко отбрасывать, — подал голос господин Юстокс, и в его тоне проскользнула тень сожаления. Должно быть, он настоящий мастер обмана, раз так убедительно подделывает свои эмоции. — Будет ли эта информация обнародована? — осведомился Дамуэль. Сейчас он не хотел ничего, кроме как потянуть время. Ему совсем не хотелось знать, считают ли его угрозой, способной разгласить правду о её настоящей семье. — Да, во время её крещения этим летом. Но она уже прошла обряд крещения в прошлом году. Очередная ложь. Он начал опасаться, насколько высокой станет эта гора лжи и не придётся ли ему самому быть раздавленным ею лишь для того, чтобы эта конструкция не рухнула. — Но не станет ли мать герцога мстить после такого разоблачения? Она ведь наверняка не захочет, чтобы это стало достоянием общественности, — прокомментировал он, сам не понимая, к чему клонит в этом разговоре. Однако, к его огромному удивлению, господин Юстокс лишь широко улыбнулся ему в ответ. — К тому моменту она уже будет ждать своей казни за государственную измену. Она не составит угрозы вашей подопечной, — заметил он с озорной ухмылкой, а Дамуэль лишь во все глаза уставился на него. — Госпожа Вероника совершила измену? Против герцога или против Зента? — взмолился он, пытаясь прояснить ситуацию, на что господин Юстокс лишь усмехнулся. — Вы быстро соображаете, Дамуэль. Даже слишком. На самом деле, против обоих, но Зент позволяет Аубу Эренфесту разбираться с ней на уровне герцогства, чтобы не доводить ситуацию до ненужной эскалации. — Его великодушие поистине не знает границ, — скромно заметил Дамуэль, в то время как выражение лица господина Юстокса стало для него совершенно нечитаемым. — И в самом деле, — Казалось, господин Юстокс намеренно позволил тишине затянуться. — И ещё один момент, Дамуэль, о котором я хотел бы вас проинформировать касательно вашей подопечной. Обращение «сестра» к Розмайн не совсем верно. Учитывая, что на данный момент Зент тайно усыновил её, а сразу после её крещения сделает это официально, более уместным будет называть её «принцесса» Розмайн. Дамуэль почувствовал на себе испытующий взгляд господина Юстокса, и его едва не вырвало. Она ведь умрет от этого. Без сомнения. Когда же он так привязался к ней, что одна лишь мысль о её гибели вызывает у него тошноту? — Вы внезапно выглядите нездоровым, Дамуэль, — заметил господин Юстокс, и Дамуэлю показалось, что в его голосе промелькнуло легкое веселье. — Я лишь могу опасаться, какие последствия такие масштабные перемены могут иметь для принцессы Розмайн, — он постарался сформулировать мысль так, чтобы максимально осторожно и ненавязчиво обойти острые углы. — Похоже, вы и впрямь преданы своему делу во всех отношениях, — с ухмылкой заметил господин Юстокс. Дамуэль почувствовал, что над ним снова насмехаются, но, как и всегда, был совершенно бессилен защитить себя. — Господин Юстокс, могу я спросить, останется ли она пока под моей опекой? Зент наверняка захочет окружить её рыцарями высшими дворянами из рыцарского ордена Центра, а не рыцарем низшим дворянином из Эренфеста, не так ли? При этом вопросе лицо господина Юстокса стало серьёзным. — Это целиком и полностью зависит от вас, Дамуэль. Зент видит ценность в вашей службе ей. И риск тоже. Поэтому вы можете решить посвятить ей своё имя, чтобы продолжить жизнь в качестве её рыцаря-телохранителя. И если он решит не посвящать ей своё имя, ему не позволят и дальше продолжать свою жизнь. Он предельно ясно услышал слова господина Юстокса. Такой рыцарь низший дворянин, как он, был лишь расходным материалом, когда дело касалось охраны столь великих тайн, подобных истинному происхождению приёмной дочери Зента. В этом вопросе он не питал никаких иллюзий. — У меня ещё не готовы материалы, но я с радостью подготовлю магический камень посвящения имени, господин Юстокс. К его великому облегчению, господин Юстокс кивнул в ответ на это предложение. — Не беспокойтесь, я с радостью предоставлю вам необходимые материалы и несколько зелий восстановления, чтобы вы могли немедленно приступить к смешиванию. И, возможно, это требует дополнительных разъяснений, но в знак признательности за преданность принцессе, которую вы проявили до сих пор, а также в силу самой сути посвящения имени, Зент предпочёл бы, чтобы вы предложили своё имя ей напрямую, а не ему. Если же у вас есть какие-то опасения на этот счёт, тогда вы можете выбрать и его. Дамуэль кивнул. Шансы на то, что Зент позволит ей умереть после того, как он посвятил ей своё имя, были практически равны нулю. Риск привязать свою жизнь к её жизни должен быть меньше, чем риск передачи своего имени Зенту. — Посвятить своё имя принцессе Розмайн на данный момент и вправду кажется более естественным выбором, господин Юстокс. И я признателен вам за ваше щедрое предложение поддержать моё смешивание. Поздняя весна, начало шестого года правления Зента. Десятый день конференции герцогов. Ему 21 год. Розмайн 6 лет. Ему всё ещё потребовалось два полных дня, чтобы окрасить все необходимые магические камни. Само смешивание прошло как в тумане, и когда Дамуэль вынул из котла жёлтый камень с выгравированным на нём именем, его сердце на мгновение замерло. Он и вправду станет рыцарем-телохоранителем при принцессе. Но благодаря чему? Тому, что знает её дольше всех? Может, она сама попросила, чтобы он продолжал её охранять? Когда Дамуэль доложил господину Юстоксу, что приступает к смешиванию коробочки, тот вместо этого велел ему явиться в храм через полколокола, пообещав, что коробочка будет предоставлена. Сначала Дамуэль был удивлен тем, насколько спонтанно можно было организовать встречу с принцессой, но затем он вспомнил, что сейчас она всё еще лишь священница-ученица, а это значительно упрощало планирование. Но когда он прибыл в храм, обилие рыцарей в белых плащах ясно давало понять, что Зент тоже должен присутствовать. Неужели он намеревался сам стать свидетелем церемонии посвящения имени? Дамуэль приземлился внутри храма и был рад, что господин Юстокс явился, чтобы проводить его на встречу прежде, чем рыцари успеют слишком подробно расспрашивать о его внезапном появлении. — Принцесса Розмайн, я, Дамуэль, клянусь вам своим именем и своей вечной преданностью. Как ваш защитник и телохранитель, я буду оберегать вашу жизнь ценой собственной. Помочь вам достичь ваших целей отныне станет моей целью. Для меня будет честью исполнять ваши приказы, и я клянусь служить вам всем своим существом. Дамуэль опустился на колени перед Розмайн, и из-за её низкого роста их глаза оказались на одном уровне. Единственным свидетелем, находившимся с ними в комнате, был сам Зент Фердинанд. Прежде чем они начали, он отослал всех остальных и установил блокирующий звук магический инструмент. — Направь свою ману в коробку, Розмайн, — распорядился он, и всего через секунду весь мир Дамуэля превратился в боль. Он слышал о подобном эффекте, но не ожидал, что это будет самая сильная боль, которую он когда-либо чувствовал. Каждый нерв посылал в мозг лишь сигналы о страданиях; он лишь подсознательно осознал, что упал на землю и больше не стоит на коленях, однако утратил контроль над своим телом, чтобы это исправить. — Поспеши, Розмайн. Он почувствует облегчение лишь тогда, когда его магический камень посвящения полностью окрасится. Эти слова донеслись до него, но разум отказывался их воспринимать, пока он был захлестнут болью и агонией. Лишь когда эти ощущения утихли, сознание смогло проанализировать и осознать сказанное. Его дыхание к этому моменту стало тяжёлым; он чувствовал себя измотанным до глубины души, но сил всё же хватило, чтобы снова опуститься на колени. Казалось, будто его теперь окутывает тонкая вуаль её маны. Ощущение было странным, но не обязательно неприятным. — А теперь дай ему свой первый приказ, Розмайн. Направь немного маны в его камень и наложи на него обет молчания, — распорядился Зент, а Дамуэль так и продолжал стоять на коленях. Он понимал, что приказывать кому-либо использовать магический камень посвящения имени было не совсем обычным делом, но в конечном счете тот всё равно оставался Зентом. В любом случае, его слово было почти столь же обязательным, как и приказ через магический камень. Прежде чем она заговорила, он почувствовал, как давление маны вокруг него усиливается. — Дамуэль, вам запрещено делиться моими секретами с кем бы то ни было. Давление было почти удушающим, и лишь когда он сознательно решил подчиниться её приказу, почувствовал облегчение. — Понял вас, принцесса Розмайн. Ваши секреты останутся при мне, — поклялся он, но Зент Фердинанд, похоже, не был впечатлён этим обещанием. — Розмайн, будь точнее. В подобных случаях нельзя оставлять места для двусмысленности, — наставительно произнёс он, и она почувствовала, как мана вокруг него снова начала усиливаться. — Дамуэль, вам запрещается любым способом — будь то слова, письма или жесты — сообщать кому-либо о моем истинном происхождении, особенно о моей родной семье и моих знакомых из нижнего города.Это также относится к тому, что произошло прошлой зимой во время церемонии посвящения, и ко всему, что вы могли узнать за время моего обучения в храме. — Ни одна из этих тайн не сорвётся с моих губ, принцесса Розмайн, — подтвердил он и остался стоять на коленях, ожидая дальнейших указаний. — Зачем мне указывать тебе, как делать всё должным образом, если ты и так прекрасно знаешь, как это делается, Розмайн? — спросил Зент Фердинанд раздражённым тоном, и Дамуэль не смог подавить укол сочувствия к своей госпоже. Прямая критика со стороны Зента не сулила никому ничего хорошего. — Прошу прощения за то, что неверно истолковала ваши намерения, — смиренно ответила она, но даже Дамуэль понял, что это был неправильный ответ. Зент, однако, ничего не сказал в ответ. Он заметил, как Розмайн занервничала, и принялся вертеть в руках магический камень посвящения имени, перекладывая его из одной руки в другую и обратно. — Перестань дурачиться, Розмайн, — отчитал он её, и, судя по тому, как он посмотрел на её ноги, она тут же замерла. — Фердинанд, а где хранят магический камень посвящения имени? Мне стоит завести сумку, чтобы носить его на шее? — неуверенно спросила она. Не должно было стать сюрпризом то, что она всё ещё почти ничего не знала. Действительно ли он поступил правильно, связав свою жизнь с ней, а не с Зентом? Сможет ли она вообще уберечь его имя? — О ношении на шее не может быть и речи, Розмайн. Его можно оставить в тайной комнате или прикрепить к поясу, но в твоём случае я избавлю тебя от этой заботы и сам позабочусь о его сохранности. Дамуэль был рад, что всё ещё стоял на коленях, низко склонив голову — так он мог скрыть своё потрясённое лицо. Он намерен забрать магический камень посвящения имени своей дочери?! Зачем же тогда ему изначально пришлось его готовить? Если единственной целью было заставить его молчать, то магического контракта должно было быть вполне достаточно... В следующих словах Розмайн Дамуэль уловил нерешительность. — Неужели это и вправду допустимо? Разве теперь, как его госпожа, я не обязана защищать его сама? Слова её тронули Дамуэля. Она была готова оспорить решение Зента ради него? — И как же ты намерена это сделать, Розмайн? Не всегда у тебя под рукой будет копье Лейденшафта, а из-за его использования ты чуть не поднялась по высокой лестнице. Сначала его слова прозвучали обеспокоенно, но Дамуэль быстро уловил в них насмешку. Про копье Лейденшафта он сказал как-то слишком уж конкретно. Неужели она использовала его во время битвы?! — Тебе не стоит так опрометчиво рисковать собой, Розмайн. Ведь от того, выживешь ли ты, зависит жизнь  Дамуэля, посвятившего тебе имя. — Понятно, Фердинанд, — только и смогла произнести она после этого. Дамуэлю показалось, что голос её прозвучал совсем подавленно, но он ничего не мог с этим поделать. — Просто обращайся ко мне, если захочешь отдать ему приказ, — продолжил он, и Дамуэль услышал слабый звон магического камня, упавшего на другие камни. Это явно не имело к нему ни малейшего отношения. Если бы Зент захотел получить его магический камень посвящения имени, он мог бы сделать это без труда с самого начала. Неужели Дамуэль теперь всего лишь некое учебное пособие по церемонии посвящения имени, которое Зент намерен курировать? Не в этом ли заключалась ценность его службы, о которой упоминал Юстокс? * * * * Поздняя весна, начало шестого года его правления в качестве Зента. Одиннадцатый день конференции герцогов. Фердинанду — 21 год. Розмайн — 6 лет. Бенно не отрывал взгляда от приглашения с того самого момента, как Фран принёс его ему, не дав никаких объяснений. Сначала тот факт, что гонцом выступил личный слуга Майн, даже успокаивал его, но новость о том, что приглашение было подписано именем главы храма, лишила его сна на несколько часов прошлой ночью. Он знал о главе храма лишь то, что рассказывал ему Лутц, а всё это можно было описать словами мелочный и злобный человек, обладающего слишком большой властью и статусом, чтобы Бенно мог ему противостоять. Но от этого приглашения не было спасения. Или скорее, от этого вызова. И, что ещё хуже, в списке приглашённых значился и Лутц. Что же происходило в то время, пока Майн отдыхала от храмовых обязанностей в доме своих родителей? Неужели глава храма намеревался использовать их, чтобы отомстить ей? Лутц уже ждал их, когда Бенно наконец вышел вместе с Марком; оба были одеты в свои лучшие одежды, подобающие для встречи с дворянами. В карете они провели время за подготовкой к встрече, но поскольку всё ещё не знали, чего ожидать, им оставалось лишь продумывать планы на случай непредвиденного. Одним из таких планов было расположить к себе главу храма, подготовив подарки вроде рулона тонкой ткани, некоторого количества растительной бумаги и унишама. Бенно надеялся, что этого будет достаточно, чтобы сохранить им жизнь в обмен на деловое партнёрство. Когда они прибыли к храму и вышли из кареты, Фран снова повёл их через коридоры; он быстро нашёл ещё нескольких серых священников, чтобы те помогли донести подарки. Но, несмотря на все попытки завязать светскую беседу, Бенно так и не получил от Франа никакого ответа. Они оказались перед неизвестной дверью, когда Фран позвонил в свой маленький колокольчик и открыл её. Однако мужчина, сидевший за столом внутри комнаты, не был облачён в рясу. Вместо этого на нём был лучший дворянский наряд, дополненный белым плащом. Бенно лишь мельком взглянул на него, прежде чем тут же преклонить колено в приветствии, но он был совершенно уверен, что помнит этого человека как одного из последователей Зента. Был ли это добрый знак? Или дурной? Неужели архиепископ пригласил их, подписавшись как глава храма, лишь для того, чтобы не вызвать подозрений? Дворянин удостоил их вниманием лишь после того, как серые священники закончили расставлять подарки на ближайшей полке и удалились. — Пусть эта встреча, будет благословлена богиней воды Фрютреной в этот благоприятный весенний день. Я — Бенно, и со мной мой слуга Марк и подмастерье Лутц, — начал Бенно, заметив легкий кивок хозяина. — Да благословит эту встречу Фрютрена, богиня воды. Я — Юстокс, — ответил он, и зеленый свет окутал Бенно. Он заметил, что господин Юстокс активировал блокирующий звук магический инструмент, прежде чем они продолжили разговор. — Прошу всех подняться и занять свои места за этим столом, — распорядился господин Юстокс, и все немедленно подчинились. — Ну же, Бенно, рассказывай. Много ли тебе удалось разузнать, готовясь к этой встрече? — осведомился он с широкой ухмылкой, наполовину скрытой за руками, сложенными перед лицом. — Прошу прощения за мою кажущуюся неподготовленность, господин Юстокс, но если мне известно хоть что-то из того, что привело к необходимости этой встречи, то я могу лишь взывать к вашему великодушию, дабы вы восполнили пробелы в моих знаниях, — фактически заискивал Бенно. Неужели Майн что-то натворила? Или дело всё ещё в их магическом контракте, заключённом с несовершеннолетней? — Неужели? А я-то решил, что вы — торговец, обладающий особыми познаниями, раз вам уже известно об истинном статусе архиепископа и вы столь заранее спланировали свои действия, чтобы дотянуться до той священницы-ученицы, — прокомментировал господин Юстокс, отчего Бенно содрогнулся. Он также заметил, как Лутц украдкой покосился в сторону, когда прозвучало упоминание об «истинном статусе» архиепископа. Без сомнения, это разбудило его любопытство. Какова же была конечная цель всего этого разговора? — Что ж, Бенно, позвольте мне кое о чем вас спросить. На что вы готовы пойти ради бумажной и печатной индустрии? Бенно предвидел разные варианты развития событий, но не такой. Неужели он спрашивал, готов ли он устранить своих конкурентов, как поговаривали о мастере гильдии чернил? — Учитывая неоспоримую важность и прибыльность производства бумаги и печати, я готов приложить все свои силы ради их успеха, однако я бы предпочёл оставаться в рамках закона, господин Юстокс,— нерешительно ответил Бенно, на что в ответ раздался смешок. — Ах, это действительно один из способов истолковать мой вопрос, Бенно. Полезно знать, но на самом деле я имел в виду совсем другое. Позвольте мне перефразировать. Готовы ли вы разъезжать по всей стране, чтобы распространять печатное дело и производство бумаги? Разве это был первый раз, когда дворянин говорил настолько буквально? «На что именно он готов пойти?» — Уехать в любой момент будет затруднительно, но если у меня будет около года на подготовку, я смогу всё устроить так, чтобы мы с Марком смогли переехать, — ответил Бенно, хотя и не понимал, к чему всё это вдруг. Насколько он понимал, первая книга уже почти готова, и хотя процесс создания мастерских по производству бумаги к этому моменту казался вполне налаженным, само книгопечатание всё ещё находилось на стадии прототипа. — Но мальчик не сможет? — заключил господин Юстокс, заметив, что Бенно не упомянул его имя в своём ответе. — К сожалению, я полагаю, его родители не одобрят его переезд. Они и так были против того, чтобы он покидал город ради поездки в другую мастерскую по производству бумаги. — Так вот почему он сейчас живет у вас как подмастерье? — осведомился господин Юстокс, и Бенно нерешительно кивнул. — Как насчет того, чтобы поскорее ускорить свои планы по его усыновлению? — с ухмылкой предложил он, отчего Бенно чуть не подавился собственной слюной. Откуда он мог это знать?! Об этом должны были знать только Марк и Майн... Но зачем ей раскрывать подобное дворянину? Ах да. Её слуга тоже был дворянином. И он был весьма внимателен. В этот момент Бенно попытался не обращать внимания на пристальный взгляд Лутца. — Я не думаю, что его родители согласятся на то, чтобы я усыновил его, господин Юстокс. Мне не стоит торопить события, — попытался он разрядить обстановку, но господин Юстокс лишь отмахнулся от его слов взмахом руки. — Лутц, неужели твои родители тебя бросили? — прямо спросил его господин Юстокс, отчего глаза Бенно расширились от осознания подтекста этих слов. — В храме есть целый приют для детей, которые либо потеряли родителей, либо были ими брошены. А иногда другие люди решают усыновить этих сирот, — пояснил господин Юстокс, заметив, что Лутц, кажется, впал в нерешительность, не зная, что ответить. Бенно с трудом выдавил улыбку, стиснув зубы, в то время как взгляд Лутца метался между ним и господином Юстоксом. — Мы не разговаривали с конца осени, господин Юстокс. Они не одобряют мой выбор профессии и даже не попытались помешать мне поселиться в качестве ученика на чердаке мастера Бенно. Поскольку их уже полгода нет в моей жизни, я считаю уместным сказать, что они меня бросили, и я уже долгое время справляюсь со всем самостоятельно, — признался Лутц, отчего Бенно затаил дыхание. — Какая трагедия. Если ты желаешь найти убежище в приюте, пожалуйста, подпиши здесь, — произнёс он, протягивая лист бумаги и перо с чернилами. Бенно не осмелился вмешаться, но ему до боли хотелось закричать. Лутц! Ну зачем ты подписываешь подобное прямо на месте?! Лутц всё ещё, казалось, немного колебался, прежде чем поставить подпись на бумаге. По крайней мере, это не магический контракт. — Бенно, я слышал, вы хотели усыновить сироту из приюта? Как насчёт Лутца? — любезно предложил господин Юстокс, пододвигая ещё один лист бумаги к обоим. Почему дворянин так вмешивается в спор между простолюдинами? Какая выгода скрывается за всем этим? И имел ли он вообще право возражать? Он ещё раз обменялся взглядом с Лутцем, прежде чем они оба поставили свои подписи. — Глава храма сейчас не может принять вас, поэтому подпись поставит архиепископ. Прошу считать, что усыновление официально завершено, — объявил господин Юстокс, и Бенно резко выдохнул. В чём же подвох? — Благодарю вас от всей души, господин Юстокс, за то, что вы помогли ускорить этот, в ином случае, столь долгий процесс, — начал Бенно, но тут же умолк, едва увидев широкую ухмылку на лице господина Юстокса. В чём подвох?! — Теперь, когда никакие препятствия не помешают соблюдению всех формальностей, мы перенесем нашу встречу в соседнюю комнату, — объявил господин Юстокс, и Бенно с ужасом подумал о том, что же их ждет, если даже предварительная встреча была такой напряженной. У Бенно упало сердце, когда он снова увидел «архиепископа», сидящего рядом с Майн, чьё лицо выражало почти нечитаемые эмоции. Всё ли у неё в порядке? Неужели она всегда была такой бледной? По крайней мере, сейчас всё не выглядело так плохо, как в прошлый раз, когда он видел её сидящей рядом с «архиепископом». Но что-то всё равно было не так. Он вновь принялся за свои долгие приветствия, втайне молясь, чтобы Лутц сохранял спокойствие и не спешил к ней. Что она вообще здесь делает? Разве она всё ещё не отдыхает у родителей? — Ах, Бенно, Юстокс сообщил мне, что требуется моя подпись, и я подумал, что мог бы воспользоваться этой возможностью, чтобы представить вас госпоже Розмайн, которая вернулась в дворянское общество всего несколько дней назад. — Могу ли я вознести молитву о благословении в знак признательности за эту счастливую встречу, предначертанную чистыми реками, текущими по велению Фрютрены, Богини Воды? — начал Бенно, пока его мысли лихорадочно сменяли друг друга. «Вернулась» в дворянское общество? Что же произошло за последние несколько дней? Неужели Зент просто решил забрать её с собой? Конечно, он не мог ничего с этим поделать, но всё же... — Вы можете, — ответила Розмайн слабым голосом, но сейчас было не время выходить из роли скромного торговки перед лицом дворянина и Зента. Их приветствия продолжались до тех пор, пока на него вновь не обрушился зеленый свет — на этот раз гораздо более масштабный, чем прежде; казалось, он накрыл и Лутца, и Марка. У неё определенно было кольцо, которое носят только дворяне. И она раздавала благословения при приветствии, словно истинная дворянка. Однако Бенно заметил гневный взгляд, который Зент бросил на Розмайн во время её благословения, но если она и заметила его, то никак этого не показала. Судя по её общему выражению лица, скорее всего, она даже не осознала причины его недовольства. Затем Зент подписал бумагу, которую ему предоставил господин Юстокс. — Поздравляю с усыновлением Лутца, Бенно, — произнёс он, и Розмайн невольно отреагировала: её голова резко повернулась к Зенту, а глаза широко распахнулись. — И я вас поздравляю, Бенно, Лутц, — сказала она уже с бóльшим задором, чем прежде. — Вы оказываете нам огромную честь, мой Зент, госпожа Розмайн, — уклонился от прямого ответа Бенно. — Бенно, Розмайн сказала мне, что её мастерская почти закончила работу над первой книгой и остался лишь этап переплёта. Будет ли её непосредственное участие абсолютно необходимым или же вы сможете добиться желаемого результата, следуя лишь её письменным инструкциям? — Мы бы не хотели обременять юную дворянку подобной черной работой, поэтому с радостью будем работать согласно её письменным указаниям, мой Зент, — подтвердил Бенно прежде, чем Лутц успел среагировать и рискнуть заговорить без разрешения. — А что касается дальнейшего развития печатного станка, будет ли и этот подход приемлемым? — осведомился он, но на этот раз Бенно не был так уверен. Ее объяснения всегда были наиболее эффективны, когда она могла поговорить с мастерами напрямую, а не просто предоставить чертежи... — Схемы госпожи Розмайн, безусловно, высочайшего качества, мой Зент, так что вполне возможно создать первый прототип без её прямого участия, но я боюсь, что её присутствие потребуется хотя бы для испытания. Мало что Бенно мог назвать более пугающим, чем прищуренный взгляд Зента, но он ничего не мог с этим поделать. Не то чтобы он мог лгать этому Зенту! — Понятно, — наконец прокомментировал он, неодобрительно цыкнув языком. Бенно казалось, что он сейчас умрёт. — Ах да, и раз уж все сейчас в сборе, я полагаю, нам необходимо заключить небольшой магический контракт, чтобы в дальнейшем все придерживались единого мнения. Хотя Бенно и ожидал чего-то подобного, это вовсе не означало, что он одобрял подписание документа, нарушение которого могло стоить ему жизни. — Я не хочу, чтобы вокруг предполагаемого происхождения госпожи Розмайн распространялись какие-либо слухи. Поэтому, если вы будете так любезны подписать этот контракт, подтверждающий, что ваши отношения носят исключительно деловой характер — между торговцами и дворянкой, которая по совместительству является управляющей мастерской... — предложил он, и Бенно кивнул с вежливой улыбкой. Обещание хранить молчание и не подвергать опасности положение Майн в дворянском обществе своим неподобающим поведением было лишь малой частью того, чего он ожидал от этого разговора. — Насколько я понимаю, до своего возвращения в дворянское общество у неё было несколько встреч с ремесленниками из нижнего города, Бенно. Я был бы признателен, если бы вы позаботились о том, чтобы держать их в узде и не давать им шуметь. Если это окажется вам не под силу, дайте мне знать, и я поручу это кому-нибудь другому, — заметил Зент, и Бенно подавил дрожь. Невозможно было понять, что именно подразумевалось под « держать в узде». Он не хотел, чтобы из-за всего этого странного развития событий погибли Иоганн или Инго. — Я не разочарую вас, мой Зент. — Пожалуйста, не разочаруй, — подтвердил он с ухмылкой, от которой сердце Бенно едва не остановилось. * * * * Поздняя весна, начало шестого года правления Зента. Восьмой день конференции герцогов. Фердинанду — 21 год. Майн — 7 лет. Сильвестр заперся в своём кабинете и никого не пускал внутрь. Он даже прогнал Карштедта, решив искать утешение в бутылке визе, которую Флоренция подарила ему в честь крещения Вильфрида этой весной. Сегодня он был не в том состоянии, чтобы возвращаться на конференцию герцогов. Где-то в глубине души, под слоями сомнений и отрицания, его разум признавал, что этот визе — поистине превосходный продукт, но сейчас его главным достоинством было то, что это была самая близкая к нему бутылка, в безопасности от яда которой он был уверен. Кто бы мог подумать, что всё настолько выйдет из-под контроля? Сильвестр попытался вспомнить, чем же он обосновал приглашение брата помочь с уборкой храма Эренфеста. Безусловно, это был знак преданности и доверия. А также знак расположения: Эренфест имел честь быть выбранным первым, хотя на тот момент других добровольцев и не было. К тому же, это был шанс отправить дядю на покой, так как его мелкие проступки становились всё более раздражающими —они были слишком незначительными, чтобы спорить об этом с матерью, но всё равно досаждали. Но Безеванс попытался украсть ценную священницу-ученицу, которую сам Зент объявил своей собственностью. Поскольку её мана приносила прямую пользу Эренфесту, Сильвестр не возражал против того, что Фердинанд организовал наказание за её причастность к инциденту с тромбе, в результате чего её фактически заперли в храме. Это казалось взаимовыгодным, а в конечном итоге стоило ему лишь рыцаря низшего дворянина и слабого рыцаря среднего дворянина вместе со своим домом, который и без того был склонен к неподчинению. Карштедт даже намекнул на то, что в этом году урожай будет значительно больше, судя по тому огромному количеству маны, которое она вливала в землю во время весенней молитвы. Но его собственная семья — мать и дядя — предали его своим мелочным планом по краже у самого Зента и герцогства! Ради этого замысла Безеванс пригласил дворянина из Аренсбаха, чьи люди даже повредили белое здание во время их неуклюжей попытки похищения, а его собственная мать действовала за его спиной, отняв то, что он поклялся защищать. Все его подданные полагались на то, что он защитит их магические медали от любых посягательств. В самом буквальном смысле они вверяли свои жизни в его руки. Он ни за что не смог бы простить того, кто осмелился бы украсть такую медаль. Вчера, читая мысли Безеванса, Сильвестр уже увидел достаточно неопровержимых улик, так что ему казалось излишним читать и мысли матери, но другого выбора у него не было. Он должен был вытащить на свет как можно больше доказательств любого другого возможного преступления. Глядя на визе в своей руке, он внезапно почувствовал тошноту. Красный цвет напитка напомнил ему о зелье синхронизации, которое ему пришлось заставить её выпить. Внезапный ордонанц заставил его прервать раздумья. Когда он коснулся его, чтобы прослушать сообщение, то вздрогнул, услышав голос Фердинанда. И что еще хуже — казалось, тот был по-настоящему доволен. Он просил Карштедта присоединиться к нему на собрании в пятый удар колокола. Теперь он решил привлечь и его командующего рыцарским орденом? Но он был не настолько пьян, чтобы пойти на открытое неподчинение своему Зенту. Их отношения и без того были достаточно запутанными. Он отправил подтверждение через ордонанц и проворчал что-то в свою чашу, которая каким-то образом пустела каждый раз, когда он моргал. Сильвестр был удивлен, узнав, что Фердинанд считает «маленький покорный источник маны» — как он назвал её всего день назад — своей официально усыновленной дочерью. Почему же он не обеспечил ей более усиленную охрану в таком случае? Был ли он просто излишне холоден или же намеренно создал возможность, чтобы его мать могла выступить против него? Не попала ли его мать в ловушку? Он обхватил голову руками и проклял свою пустую чашу. А когда увидел, что бутылка тоже пуста, его проклятия стали ещё яростнее. На следующий день Сильвестр не спеша шёл к Белой Башне. Вероника уже была там; на ней, как и полагалось, были браслеты запечатывающие штап, и она ждала продолжения расследования. Карштедт шёл рядом, но Сильвестру совсем не хотелось разговаривать со своим рыцарем-телохранителем. Те немногие слова, которыми они обменялись утром, когда его проинформировали об исходе встречи с Зентом, уже заставили его мысли кружиться в бесконечном водовороте. От того, что даже Карштедт и Эльвира были выставлены жертвами его матери, у Сильвестра к горлу подступила желчь. То, что герцогству выпала честь воспитать первую принцессу Юргеншмидта, означало по крайней мере то, что не стоило ожидать последствий в масштабах всей страны — ведь если бы Фердинанд решил призвать к ответу всё герцогство, он мог бы заявить, будто она была лишь переведенной из другого края. Нет, казалось, всё это дело могло закончиться казнью его матери. Но горький привкус во рту Сильвестра так и не исчез. — Сильвестр, дорогой мой мальчик, неужели ты уже пришел в себя? — с легким отчаянием спросила Вероника, когда он подошел к ее камере. Ему было трудно говорить с ней, но его суровая маска герцога казалась достаточно надежной. — Матушка, вы можете доказать свою невиновность в отношении обвинения в незаконном изъятии именного медальона дворянина из реестра герцогства. Учитывая тяжесть этого преступления и собранные на данный момент улики, единственный способ сделать это — позволить мне прочитать ваши мысли. Его суровый взгляд замер в точке между её глаз: он старался не смотреть ей в лицо. — Сильвестр, скажи мне, что ты здесь не из-за этого! — потребовала она, но он не ответил на её мольбы. — Вы выпьете зелье добровольно, или мне стоит приказать Карштедту заставить вас его проглотить, мама? — спросил он, пытаясь скрыть мертвую интонацию в голосе за напускной суровостью. Он заметил, как её глаза расширились от этих слов, прежде чем на них навернулись слезы. — Всё, что я делала, я делала ради тебя, Сильвестр, — прошептала она, и Сильвестр почувствовал, как к горлу снова подступает желчь. Не говоря больше ни слова, он, не отводя от неё пристального взгляда, протянул ей флакон со своим зельем синхронизации. К его облегчению, она выпила всё, не проронив ни слова, и не стала сопротивляться, когда он надел ей на голову обруч магического инструмента. Он был рад, что в этой ситуации ему не пришлось с ней сражаться. — Сильвестр, посмотри сам, как этот мерзавец всегда пытался лишить тебя законного права на престол Ауба, — начала она, одно за другим вызывая перед его глазами воспоминания. Маленький Фердинанд, едва успевший пройти обряд крещения, уже вовсю читал сложную книгу. Маленький Фердинанд, возможно, на год старше, обсуждал что-то о магических животных в большой группе рыцарей. Маленький Фердинанд, который был ещё слишком мал для дворянской академии, умолял отца выделить ему собственных поваров, ссылаясь на чувствительный желудок. Уже не такой маленький Фердинанд был признан лучшим в классе и гордо улыбался. Уже не такой маленький Фердинанд принял в свои последователи Юстокса, который изо всех сил старался отклонять любые прежние предложения о службе герцогской семье. Теперь у уже не такого маленького Фердинанда подле был преданный рыцарь-телохранитель. Подростка Фердинанда вновь признали первым в классе. В подростковом возрасте за внимание юного Фердинанда боролись сразу два правителя: Ауб Древанхель и Ауб Дункельфельгер, каждый из которых желал заполучить его в своё герцогство. Подростка Фердинанда усыновил Ауб Древанхель, и его медаль вместе с магическим камнем посвящения имени перешли к новому «отцу». Сильвестр никак не мог понять, с чего его мать взяла, будто всё это может осудить его младшего брата. — При чем же здесь магический камень посвящения имени? Вы заставили его посвятить имя вам? — в шоке спросил Сильвестр, но, судя по всему, дело было вовсе не в этом. — Твой отец был тем, кому он посвятил имя, чтобы он не посмел пойти против тебя, Сильвестр, — объяснила она. Сильвестр почувствовал непреодолимое желание обхватить голову руками, но сейчас это было невозможно. — Я понимаю. Матушка, вы же знаете, что я здесь не ради этого. Вы знаете суть обвинений, так покажите мне всё, что вам известно об медальоне господина Дамуэля и о том, как он оказался в руках вашего младшего брата, — потребовал он, чувствуя её нежелание. Однако она всё же подчинилась. Ситуация была до нелепости простой. Она просто вошла в кабинет, где хранился реестр. Рыцари у двери посвятили ей свои имена, так что короткого «Меня здесь никогда не было, откройте дверь», сопровождаемого порцией маны, направленной в магические камни посвящения имени, было вполне достаточно, чтобы она смогла войти. Служащий, дежуривший в реестре, поднял взгляд на неожиданную гостью, но он тоже был из посвятивших ей имя. Она приказала ему выбрать для неё медаль Дамуэля и никому не говорить, что это она её забрала. Затем другому из её последователей было поручено доставить медаль в храм. В этом не было ни капли изящества. Лишь демонстрация абсолютной силы, без всякой сдержанности или раздумий. Сильвестр был в полном отвращении. — Вы заранее продумали, как распределить тех, кто посвятил вам имя, на этот день? — осведомился он, будучи крайне удивлён тем, что все причастные были преданы его матери до глубины души. — Я позаботилась о том, чтобы убедиться, что график смены караула не изменился по сравнению с тем, что я ожидала, но никаких изменений в него не вносила, — ответила Вероника про себя, и Сильвестр понял, что она ему не лжёт. — Значит, у вас повсюду те, кто посвятил вам имя? — с легким колебанием продолжил он. Сколько же смертей повлечёт за собой её казнь? — Сорок один человек посвятил своё имя мне, Сильвестр. Две трети из них находятся в замке, остальные — это гибы, — сообщила она ему с чувством гордости, которую Сильвестр не мог разделить. — Вы осознаёте, что ваш поступок был изменой, мама? — Он знал ответ ещё до того, как задал вопрос, но ему просто хотелось ещё немного тешить себя иллюзией, будто рядом с ним находится прозорливая мать. — Ты был готов казнить того рыцаря низшего дворянина ещё прошлой осенью, если бы этот бастард об этом попросил, а теперь хочешь убить собственную мать за то, что она совершила нечто, по сути, безвредное? — Её слова были чистым ядом. — Вы правы, прошлой осенью я и не думал противиться Зенту ради какого-то рыцаря низшего дворянина. Скажите мне, мама, зачем вам понадобилось помогать красть у него священницу? Он старался не поддаваться раздражению, но не был уверен, что ему это удалось. — Это же ясно как день, Сильвестр! Ты ведь получал те же отчёты, что и я, не так ли? Её магический потенциал уж слишком велик для священницы-ученицы. Этот бастард даже забрал у тебя капитана рыцарей, чтобы тот охранял её во время весенней молитвы. Как ты мог не заметить, что он готовит ей место твоей преемницы? Чтобы в конечном итоге она заявила о своих связях с Карштедтом и своей герцогской крови. Она должна была исчезнуть как можно скорее! Мысли Сильвестра неслись вскачь. Паранойя его матери на этом этапе была очевидна, но больше всего его шокировало то, что она и вправду верила, будто просто защищает его. — Матушка, ваше преступление не может быть оставлено без внимания. У меня нет возможности это скрыть. Если я не исполню казнь, это сделает Зент. А вместе с вами погибнет и вся герцогская семья, — сообщил он ей, заметив, как её охватил шок. — На каком основании он может так поступить? Если ты подтвердишь, что знал об изъятии медали, то ему не на чем будет основывать свои претензии, — начала она, но Сильвестр внутренне вздохнул. — Та юная священница-ученица — его приемная дочь, которую прятали в храме. Вы способствовали попытке похищения приемной дочери Зента. Нахлынувший поток эмоций было трудно вынести. Казалось, в конечном итоге среди всех остальных она всё же смогла добиться своего — её справедливость восторжествовала. — Видишь?! Я же говорила тебе, что он посадил её туда, чтобы узурпировать твою власть! — воскликнула она про себя. — Это не имеет значения, мама. Вашу казнь уже не отменить. И, похоже, я потеряю значительную часть персонала моего замка, а также своих гибов. Вы обрекли Эренфест. Теперь его разочарование было очевидным, и он заметил её реакцию — едва уловимые признаки сожаления. — Расскажите мне, что ещё вы совершили, матушка. Мне нужно знать, как именно я должен искупить ваши преступления, чтобы сразу после вашего ухода не столкнуться с восстанием оставшихся дворян,— приказал он и, к своему удивлению, ему не пришлось силой вытягивать воспоминания из её разума. Список был бесконечным. Отравленные дети, отравленные взрослые; взятки и шантаж шли рука об руку. Сильвестр был потрясен, узнав, что, вопреки его предположениям, не все магические камни посвящения имени передавались по доброй воле. Встречались и подлые сделки, и отказы в услугах. И очень много крови. В какой-то момент он просто остановился, чтобы расспросить подробнее. Он чувствовал себя совершенно ошеломлённым. — Сильвестр, если ты меня казнишь, тебе не пережить грядущую бурю, — предупредила она, и Сильвестру показалось, будто он просто обязан согласиться. — Но у меня нет выбора, мама. Единственная альтернатива — это сдаться, даже не попытавшись. — Если ты не потеряешь тех, кто посвятил мне имя, твои шансы возрастут, — предложила она, но Сильвестр был возмущен такой дерзостью. — Или же всё может стать ещё хуже, если они начнут питать ко мне неприязнь из-за того, что я стал вашим палачом, — сухо заметил он. — Ты не так меня понял, Сильвестр. Я не прошу тебя позволить мне вернуть их магические камни посвящения имени. Я прошу тебя взять их под свою опеку. — Вы хотите, чтобы я украл их имена?! — Он не смог сохранить спокойствие после столь неожиданного предложения. — Это всё же лучше, чем их верная смерть, — возразила она, и ему нечего было с этим не согласиться. — Где сейчас находятся эти магические камни посвящения имени? — осведомился он, и в памяти обоих всплыл образ шкатулки, лежащей в её тайной комнате. — Вы же понимаете, что я не могу так рисковать, снимая ваши браслеты? О чем она только думала? И неужели он и вправду всерьез это обдумывал? — Похоже, моя смерть неизбежна. Если думаешь, что я сбегу, отдайте мою медаль этому бастарду заранее, но я не собираюсь этого делать. Я должна дать тебе хоть какой-то шанс на победу благодаря сильной поддерживающей фракции, Сильвестр! При всей своей неприязни к собственной матери, он не мог отрицать, что в этот раз она была честна. — Мне нужен полный список имен всех посвятивших вам имя, чтобы я мог привести только тех рыцарей, которые не находятся под вашим контролем, — потребовал он, и Вероника подчинилась. Она показала ему каждую полученную ею клятву верности. Среди них были половина его последователей и главный слуга Вильфрида. Даже двое последователей Флоренции. Но ни одного от Эсмеральды. Покрайней мере, это принесло ему небольшое облегчение. Сильвестр почти ожидал, что мать снова предаст его, когда он снимал с её запястий браслеты, чтобы она могла открыть свою тайную комнату. Но, к его огромному облегчению, она не предприняла никаких попыток. Как только комната открылась, она без боя позволила вновь надеть браслеты на свои руки и дала ему указания, как найти ту шкатулку. Она была довольно маленькой, по сравнению с тем, сколько жизней она содержала. В ту ночь, когда он извлек ману своей матери из первого магического камня посвящения имени и окрасил его своей собственной маной, он отдал простой приказ: Храните в тайне от всех, что ваш камень сменил владельца. Живите как прежде, пока не поступит иное распоряжение. Не пытайтесь связаться со мной раньше времени. Не стройте догадок и не пытайтесь выяснить, что случилось с вашей прежней госпожой. Затем он повторил то же самое со следующим. И со следующим. Казалось, этому не будет конца. Но даже принимая максимальную дозу зелья восстановления, он мог окрасить лишь пять камней за ночь. В результате у него ушло больше недели на то, чтобы обработать все сорок один магический камень посвящения имени, которые его мать хранила в своей тайной комнате. Груз всех их жизней и так уже тяжелым бременем лежал на его плечах. В каком-то смысле он был даже рад, что комнаты в общежитии разделены по половому признаку. Он еще не был готов обсуждать эту тему со своей первой женой. Хотя Эсмеральда и заметила, что в Эренфесте произошло нечто, не дававшее Сильвестру покоя даже после возвращения на всё ещё продолжавшуюся конференцию герцогов, она не стала расспрашивать о подробностях. Сильвестр был рад, что ему предоставили хотя бы немного времени, чтобы успокоить разум, прежде чем ему придётся рассказать ей о том, что случилось и что должно произойти. Должен ли он радоваться тому, что на серебряной тарелке ему досталась целая фракция, которая к тому же никогда не сможет обернуться против него? Или же ему стоит поддаться отчаянию, осознавая, насколько сильно он извратил древнюю традицию, которая никогда не предназначалась для подобных случаев, и думая о перспективе казнить собственную мать, которая, несмотря на все свои недостатки, всё ещё любила его? * * * * Поздняя весна, начало шестого года правления Зента. Восьмой день конференции герцогов. Фердинанду — 21 год. Майн — 7 лет. Посреди ночи Гюнтер судорожно глотал воздух, словно внезапно забыл, как правильно дышать. Пол, на котором он лежал, был невыносимо холодным, а одеяло, укрывавшее его, почти не согревало. Он встал, чтобы размять руки и ноги и согреться в движении. Комната, в которой он находился, была лишь слегка освещена лунным светом, проникавшим сквозь небольшие окна под самым потолком. Но и освещать здесь было особо нечего: по сути, помещение состояло лишь из четырёх стен и одной двери, и в нём не было никакой мебели. Гюнтер не слишком удивился тому, что дверь не поддалась, сколько бы он ни пытался её толкнуть или потянуть. Но он знал, что это не городская тюрьма. Та была куда более грязным местом, чем то, где он находился сейчас. За что его заперли? Стоит ли поднять шум или лучше помалкивать? Однако единственное, что он заметил, — это то, что его раны затянулись. Одежда всё еще висела лохмотьями, но на теле больше не было видно ни порезов, ни ожогов, которые он получил. Означало ли то, что он жив — и исцелен, — что Майн тоже жива? Он знал, что в городской тюрьме заведено неукоснительно соблюдать железное правило: никогда не раздражать надзирателей. Он уже преподал этот урок тем, кого ему приходилось арестовывать в прошлом, и если это было своего рода универсальным правилом, то теперь ему следовало набраться терпения и не будить никого без лишней необходимости. Наверняка они наведаются к нему в самое ближайшее время. Сейчас здесь нет ни воды, ни еды. Им нужно зайти через несколько часов или, в крайнем случае, через пару дней, иначе в его исцелении не было бы вовсе никакого смысла. Завернувшись в одеяло, он забился в угол напротив двери и попытался не смыкать глаз. Он привык часами смотреть на стену у ворот, так что сейчас это не казалось слишком уж утомительным. Прозвенел первый колокол, и Гюнтер удивился, когда дверь его маленькой пустой комнаты открылась вскоре после этого. Было всё ещё темно, но белый плащ посетителя уже вполне эффективно отражал скудный лунный свет. Плащ означал дворянина. Он помнил, что белые плащи, кажется, принадлежали архиепископу. Гюнтер медленно сбросил одеяло и опустился на колени. — Ах, так вы тоже получили исцеление, — раздался слегка посмеивающийся голос, и Гюнтер попытался вспомнить, кто это. Тот самый, что проверял Майн в прошлом году? — Вставайте, — сказал он и закрыл за собой дверь. Гюнтер послушно встал, но продолжал хранить молчание. Расспрашивать дворянина было нельзя. — Ну, что вы думаете об этой комнате, Гюнтер? — осведомился он с едва уловимой ироничной ноткой, но Гюнтер не понимал, что здесь смешного. — Полагаю, она выполняет свою функцию, — ответил он и попытался заглянуть в лицо дворянина, чьё лицо всё ещё скрывала тень. — О? Неужели? Что ж, позвольте мне проверить, — сказал он и обошел весь зал, раскладывая на полу странные камни. Положив пятый камень в самом центре комнаты, он коснулся его. Теперь зал был залит тусклым синим светом, и Гюнтер смог подтвердить личность стоявшего перед ним человека. — Расскажите мне всё: с того самого момента, как вы покинули свою квартиру вместе с дочерью, и до того, как вы потеряли сознание, — потребовал господин Юстокс, и Гюнтер послушно начал свой рассказ. Он старался включить как можно больше примет нападавших, чтобы их наверняка поймали. Последнее, что он помнил и о чём мог доложить, — это то, как огромный шар света впечатал его в стену. — Ваш солдатский опыт проявляется в точности ваших отчётов, Гюнтер, — признал господин Юстокс, и Гюнтер с облегчением почувствовал, что его не собираются отчитывать. — Господин Юстокс, могу я спросить, в безопасности ли моя дочь? — наконец набрался он смелости и задал единственный вопрос, который ему был необходим. — Ах, сложный вопрос, Гюнтер, но мы вполне можем поговорить о том, почему я здесь, с вами. И о том, почему вы всё ещё здесь. В синем свете его улыбка казалась призрачной, и Гюнтера внезапно охватило непреодолимое желание прекратить этот разговор. Не то чтобы у него был выбор. — Вы знаете, что бывает с простолюдином, который нападает на дворянина? — внезапно спросил он, и Гюнтер не был уверен, не насмехается ли тот над ним. Это было известно всем. — Казнь, господин Юстокс. Для преступника, его ближайших родственников и, если они известны, близкого окружения. — Верно, — подтвердил он с ехидной ухмылкой, которая тут же превратилась в ещё более злобный оскал. — А вы знаете, что происходит с дворянином, который нападает на другого дворянина? — осведомился он, но Гюнтер не был уверен в ответе. — Я полагаю, всё зависит от их статуса, обстоятельств и, возможно, вердикта герцога? — предположил Гюнтер, и, судя по реакции господина Юстокса, он был не так уж далёк от истины. — Вы не так уж далеки от истины. Я почти впечатлён вашей проницательностью. Удивило бы вас, если бы кто-то, кто без всякого сомнения совершил нападение на дворянина, предпочёл бы считаться дворянкой, а не простолюдинкой? — почти невинно спросил господин Юстокс, и Гюнтер покачал головой. — Нет, господин Юстокс, — признал он, и господин Юстокс кивнул в знак согласия. — В самом деле, это позволяет спасти хотя бы тех, кто дорог сердцу, не так ли? — продолжил он, но Гюнтер всё ещё не понимал, как всё это относится к его вопросу о том, в безопасности ли Майн. Господин Юстокс, казалось, заметил его замешательство и усмехнулся. — Чтобы ответить на ваш первый вопрос, Гюнтер: ваша дочь умерла вчера. Однако молодая священница-ученица, которая сейчас живёт в храме и которую считали сиротой, находится в безопасности. К всеобщему удивлению, она, похоже, знатного происхождения, что может принести вам некоторое облегчение. Гюнтер просто уставился на господина Юстокса; его глаза были раскрыты почти так же широко, как и рот. Неужели Майн напала на дворянина, чтобы защитить себя, и тем самым обрекла всех их на погибель? И неужели теперь она пожертвовала собой, решив жить как дворянка, лишь бы её семья могла выжить? На его глаза навернулись слёзы, когда до него наконец дошло осознание случившегося. Нос заложило, и хотя он ещё мог сдерживать рыдания, остановить слёзы ему не удавалось. Майн! МАЙН! Что же ты наделала?! Почему он не смог защитить её, когда это было так необходимо?! Почему она должна была пройти через всё это и теперь нести бремя рабской жизни лишь ради того, чтобы защитить их?! Он не знал, сколько уже так стоит, но в какой-то момент ему показалось, что господину Юстоксу стало скучно. — Гюнтер, я полагаю, вам известно, что любые недоразумения следует устранять надлежащим образом, — начал он, и Гюнтер в ужасе уставился на него. Неужели его оставили в живых лишь для того, чтобы казнить после того, как он узнает эти новости, несмотря на жертву Майн? — Мне нужно, чтобы вы, ваша жена и ваша дочь подписали магический контракт. Он лишь подтверждает факт смерти вашей младшей дочери и ваше понимание того, что вам не следует вступать в любые контакты с юной дворянкой, которая сейчас проживает в храме, какой бы знакомой она вам ни казалась. Гюнтер пристально посмотрел на него. Неужели он навсегда откажется от возможности быть с дочерью? Но сможет ли он предать её жертву — жертву, на которую ей пришлось пойти лишь потому, что он не сумел защитить её в трудную минуту? — Как же теперь будет протекать жизнь этой юной леди? — осмелился спросить он вслух и встретил лишь насмешливую ухмылку. — Полагаю, у неё будет предостаточно статуса, слуг и стражи, а также высококлассных учителей. И я уверен, что в её будущем появится и множество книг, — добавил он с заговорщицким подмигиванием, отчего Гюнтер поморщился. Значит, всё может быть лучше, чем они опасались? Разве существовал хоть какой-то иной путь, который не привел бы их к смерти? — А если мы не подпишем? — нерешительно спросил он, и господин Юстокс вскинул бровь. — В таком случае вам, вашей супруге и вашей дочери будут предоставлены отдельные помещения, подобные этой комнате, — ответил он, чем ввёл Гюнтера в замешательство. Заключение под стражу? Значит, Майн и вправду заключила с ними сделку, чтобы спасти его, её мать и сестру? Неужели она уже подписала магический контракт ради этого? Если так, то пытаться освободить её от него бесполезно. А сопротивление подписанию контракта было не чем иным, как плевком ей в лицо. По его лицу всё продолжали течь слёзы. Майн... Почему ты взвалила всё это на свои плечи в одиночку? — Понятно. Мы подпишем этот контракт. Примечания: В этой версии Майн получает имя не в честь третьей жены Карштедта, а в честь тёти Эльвиры. Однако я не хочу называть её как-либо иначе, кроме «Розмайн». Поэтому третья жена Карштедта получила другое имя — Мариголд, — но в остальном она осталась той же леди Джойсонтак. Розмари теперь — имя тёти Эльвиры.