Вигемильх не властна над Вердраеосом

Начало лета шестого года правления Зента. За четыре недели до её крещения. Фердинанду — 21 год. Розмайн — 7 лет. Поначалу Розмайн была в замешательстве, когда Фердинанд сказал ей, что, несмотря на то что он стал её новым приемным отцом, ей сначала придётся переехать в дом Карштедта — и так будет до самого её крещения как дворянки. Оказалось, со стороны это будет выглядеть лучше, если Розмайн станет высшей дворянкой ещё до того, как её официально удочерят. Поэтому Карштедт и его жена выдавали себя за её родную семью, которая якобы скрывала её в храме из страха перед покушением. Но как подобная история могла кого-то убедить? Неужели в дворянском обществе такое случается постоянно? Что детей пытаются убить и их приходится прятать? От этой мысли Розмайн стало дурно, и она поспешила прогнать её из головы. Перестать думать о том, чего ей не хотелось, оказалось проще, чем она ожидала, ведь теперь её жизнь была наполнена бесконечными делами. И дело было не только в отчаянных попытках вспомнить все, что касалось физики. Или в математике, которую, как она заметила, тоже приходилось вспоминать, чтобы всё верно объяснить. Для этих задач ей предоставили огромное количество деревянных дощечек и чернил, за что она была очень благодарна, но с каждым днём всё растущая стопка на  столе начинала её пугать. Однако главным поглотителем времени в её распорядке дня стало дворянское обучение, которое теперь буквально вдалбливали ей в голову. Её новая мать, Эльвира, изнуряла её уроками дворянских манер, правил поведения и речи, не давая ни единой передышки в течение дня. Каждый приём пищи, каждое чаепитие и даже моменты, когда она отлучалась в уборную — всё превращалось в урок. В данный момент они обсуждали особенности общества, основанного на сословном делении, и явные признаки, по которым можно было отличить один слой от другого. — В твоем случае, Розмайн, как только удочерение Зентом станет официальным, твой статус превзойдёт статус практически любого, кроме самого Зента. Ты окажешься в положении человека, обладающего огромной властью, но на тебя будут возложены ещё большие ожидания. И ты должна понимать: любое твое желание будет восприниматься как приказ. Поэтому тебе нужно как можно скорее научиться лавировать в рамках правил этикета. Неужели её слова будут иметь такой вес? Не может быть. Она всего лишь простолюдинка, обладающая маной и знаниями. Тот факт, что она записывала все эти сведения и перерабатывала больше магических камней, чем когда-либо прежде, из-за отсутствия доступа к божественным инструментам, говорил сам за себя. В реальности Фердинанд не позволил бы ей стать кем-то большим, даже если сейчас они разыгрывали какую-то странную сценку, согласно которой на бумаге — или на магическом пергаменте — она была его дочерью. Но она не хотела разочаровывать Эльвиру. Та тоже оказалась запутавшейся в этой странной паутине лжи и полуправды, и Розмайн сомневалась, что Эльвира горела желанием принять эту роль. Каким-то образом они оказались в этом вместе. — Я поняла, мама, — сказала она, хотя на самом деле ничего не поняла. * * * * — Розмайн, твои эмоции снова выдают тебя. Сосредоточься на бровях: позволь им немного опуститься и слегка расслабь напряжение между ними. Ты не должна выглядеть обеспокоенной, но при этом обязана сохранять внимательный вид, — наставляла Эльвира, и Розмайн вздохнула, прежде чем предпринять новую попытку. — Прошу прощения, мама, — произнесла она, хотя и знала: эмоции выдавали её лишь потому, что с каждым днём их становилось всё труднее подавлять. Эльвира сурово изучала её лицо, пока наконец не вздохнула. — Так не пойдёт, Розмайн. Но в этой ошибке, возможно, нет твоей вины. Сейчас тебе просто некуда выплеснуть свои чувства, верно? Давайте зарегистрируем тебя в тайной комнате твоих покоев, — заявила она, и Розмайн недоуменно посмотрела на неё. — Тайная комната? — Это что, вроде базы ниндзя? — Комната, в которую сможешь войти только ты. Её можно использовать, чтобы выплескивать свои эмоции там, где за тобой никто не будет наблюдать. Хотя... прошу прощения, но мне тоже придётся зарегистрировать себя в ней. Я не могу рисковать тем, что тебя никто не сможет вытащить оттуда, если что-то случится, — сухо пояснила она, и Розмайн сглотнула. Пусть это было лишь частичное укрытие, но всё же лучше, чем никакого. Однако то, что Эльвира открыто выразила своё недоверие, было плохим знаком. Ей нужно стараться ещё сильнее. * * * * Её новая тайная комната и вправду быстро становилась любимым местом, хотя ей едва позволяли находиться там дольше половины колокола. Но зато там она могла пережить горечь расставания со своей семьей— той семьей, которую она больше никогда не сможет увидеть, если хочет, чтобы они остались живы. — О Югерейзе, из двенадцати возвышенных Богини Ветра Шуцерии, молю, услышь мой крик и успокой мой разум. Направь тех, кто был обременён тяжестью разрыва наших нитей, к спокойствию и смирению. Облегчи боль, которую они должны испытывать, зная, что Дрефангуа, возможно, никогда не сплетёт наши нити воедино; разгладь складки и рябь, что могли возникнуть на плетении Вентухте. Позволь им вновь обрести надежду на будущее и заставь их забыть, что я когда-либо существовала. К концу молитвы по её щекам текли слёзы, а из-за кома в горле стало трудно дышать. Розмайн была искренне благодарна за то, что ей позволили искать убежище в тайной комнате. Мысль о том, что кто-то может увидеть её в таком состоянии или услышать её слова, была невыносимой. Однако поток жёлтого света, исходивший от её кольца на протяжении всей молитвы, фактически означал, что сохранить это в тайне не удастся. Фердинанд ясно дал ей понять: он не возражает против того, чтобы она тратила ману на молитвы, лишь при условии, что будет докладывать о сказанных словах, расходе маны и видимых результатах. Она также знала, что по её лицу было видно — она плакала, но избежать этих следов было невозможно. Как только она вышла из тайной комнаты, служанка тут же подала ей платок и похвалила за то, что та не стала вытирать слёзы рукавами. За какие же глупости её хвалили... Затем она села за стол и принялась записывать молитву, пока воспоминания о ней были ещё свежи. Ком в горле снова стал тяжелее, но ей удалось составить отчёт без новых слёз. Бумага, которую она использовала, была из тех подарков, что принёс Бенно, думая, что ему предстоит встреча с главой храма. Он настоял на том, чтобы передать их именно Фердинанду, так как не представилось возможности сделать это во время их первой встречи, и в конечном итоге Фердинанд согласился. Бенно тогда выглядел таким напуганным. Должно быть, он ненавидит её за то, что она втянула его за собой, прямо в когти дворян. Пока она предавалась раздумьям, чернила достаточно подсохли, чтобы она могла сложить отчёт пополам. Затем она перевела взгляд на Экхарта, который бесстрастно стоял в дверях её комнаты. Сейчас он был её главным рыцарем. Фердинанд назначил его ей, поскольку тот также был старшим сыном Эльвиры и, следовательно, технически стал её старшим братом. Благодаря этой связи его было довольно легко приставить к ней, но Розмайн предпочла бы видеть на его месте Хайсхица. Дамуэль,  как ей было сказано, сейчас проходил специальное обучение у её «дедушки». К этому времени она видела его лишь тогда, когда он присоединялся к её урокам с Эльвирой, посвящённым тому, чего ожидать от светского общения после того, как её удочерение станет официальным — ведь ему, как простому рыцарю низшему дворянину, тоже не хватало знаний в этой области. Казалось, он намерен переехать в Центр, как только Фердинанд официально примет её под своё крыло. Но если его это и беспокоило, то до сих пор он этого никак не проявлял. — Экхарт, вы не могли бы передать этот отчёт Зенту? — нерешительно спросила она, протягивая ему сложенный лист бумаги. — Это не срочно, он просто хотел получить от меня отчёты для своих исследований. Пожалуйста, не читайте его сами, — взмолилась она, но в ответ получила неодобрительный взгляд, от которого её передернуло, хотя она уже и училась не показывать свои чувства так открыто. — С чего вы взяли, будто я стану подсматривать в переписку Зента? — укорил её он, забирая письмо и убирая его в маленькую сумку на поясе. — Я передам ваше послание без промедления, раз у вас нет слуг с подходящим статусом, чтобы сделать это за вас, Розмайн, — подтвердил он, одновременно намекая на то, что подобная задача обычно не входит в обязанности рыцаря-стража. — Огромное вам спасибо, брат, — ответила она с неловкой улыбкой, за что вновь удостоилась взгляда, хотя на этот раз в нём уже не было осуждения. * * * * — Мама, как мне заказать что-нибудь у торговца? У меня скоро закончится унишам, а я не хочу, чтобы мои волосы снова испортились, а кожа головы начала чесаться. Розмайн обдумывала эту проблему уже несколько дней, прежде чем в конце концов впала в отчаяние и попросила Эльвиру о помощи. — Унишам? Надо же, неужели это секрет блеска твоих волос? — ответила она, элегантно отхлебнув чаю. — Это совсем не секрет, так как его уже довольно давно можно без труда купить в компании Гилберта. Но именно этот состав для очищения волос, созданный по рецепту, который я разработала и продала торговцу во время службы в храме, — причина того, почему мои волосы выглядят именно так, — пояснила Розмайн. Она с любопытством посмотрела на Эльвиру. — Мама, вас тоже заинтересовал этот продукт? Вы могли бы просто спросить меня, — предложила она, но Эльвира едва заметно покачала головой. — Что ж, давай воспользуемся этой возможностью и продолжим обучение негласным правилам дворянского этикета, — начала она, и Розмайн поднесла чашку к лицу, пытаясь за ней спрятаться. Неужели вопрос о волосах был настолько серьезным? — Если бы ты была просто нашей дочерью, которую мы забрали из храма, я вполне могла бы задать такой вопрос. И я бы сделала это, разумеется, ведь мне и вправду интересно, как действует этот состав. Но ты — приёмная дочь Зента, Розмайн, или скоро станешь ею в глазах общества. И хотя я могла бы использовать своё нынешнее положение, чтобы выпытывать массу информации, это не соответствует благословениям, которыми меня наделила Сехвейт. Зент проявляет интерес к твоим благословениям Местионоры, и попытка заставить тебя раскрыть их мне раньше, чем ему, — это всё равно что навлекать на себя гнев Каосаифы. Розмайн потребовалось мгновение, чтобы переварить сказанное Эльвирой и осознать, какое отношение к этому имеют упомянутые боги, но, кажется, она поняла. Эльвира не могла рисковать тем, чтобы разгневать Фердинанда, извлекая выгоду из её знаний, поэтому воздерживалась от любых вопросов, которые могли бы привести к такому оскорблению. — Понимаю. Я и не знала, что вы находитесь в столь безвыходном положении, мама. Прошу прощения за то, что мне не хватает божественного наставления Анхалтунг, — признала она, но Эльвира едва заметно выразила своё неодобрение. — Наставления Сехвейт, дорогая моя. Упоминая Анхалтунг, ты намекаешь, будто я виновата в том, что не рассказала тебе об этом раньше, хотя, судя по всему, ты имела в виду, что тебе не хватило прозорливости или чуткости, чтобы взглянуть на проблему с моей стороны, — поправила она, и Розмайн поспешно закивала. — Спасибо, что снова взяли на себя роль Анхалтунг, мама, — поспешно подтвердила она, и на этот раз Эльвира кивнула. — В данном случае обращение к Богине Советов уместно, Розмайн, — заметила она, и Розмайн вздохнула. Это было похоже на настоящий танец с Грамматур. Но почему музыка должна была меняться каждые двадцать секунд? — Возвращаясь к вашему предыдущему вопросу: обычный способ заказать что-то у торговца — это вызвать его к себе домой. И я согласна с тем, что нам стоит так и поступить, чтобы раздобыть этот унишам, о котором ты говорила. Однако у тебя ведь уже были деловые отношения с компанией Гилберта во время твоей службы в храме, верно? Розмайн мгновенно поняла скрытый смысл вопроса. — Зент одобрил продолжение этих деловых отношений, мама. Они также сыграют ключевую роль в развитии книгопечатания и бумажного производства, так что будущие контакты всё равно не за горами, —объяснила она, и Эльвира задумчиво отхлебнула чай. — В таком случае я приглашу их. Но Розмайн заметила, как она посмотрела на Экхарта. Однако, если он и отреагировал, то сделал это без единого слова, которое Розмайн могла бы расслышать. Слабая надежда Розмайн на то, что Бенно будет в сопровождении Лутца, поскольку тот теперь официально стал его сыном, не оправдалась. За спиной Бенно в роли слуги стоял Марк, и больше к ним никто не присоединился. Однако Розмайн заметила, что Бенно выглядит гораздо лучше, чем во время их последней встречи. Он всё ещё казался нервным, но, по крайней мере, не было ощущения, что он вот-вот испустит дух. Когда он представил ей несколько вариантов унишама, она не спеша принюхалась к каждому из них. В её собственном самодельном средстве всегда использовались лишь сезонные лесные травы, но ей очень понравился тот вариант, который он сделал из кожуры яблок, которую она ему рекомендовала. Эльвире, похоже, тоже понравился этот состав. Значит, её вкус не так уж плох. Это немного успокаивало. — Не желаете ли вы также взглянуть на аксессуары, созданные руками наших искусных мастериц? Мы предлагаем готовые шпильки для волос, и, разумеется, принимаем индивидуальные заказы, чтобы подобрать любое сочетание нитей, цветов и растений, которое максимально естественно подчеркнуло бы природную красоту леди. Бенно разложил на изысканной ткани несколько шпилек, и одна из них особенно заинтересовала Розмайн. Это был новый дизайн — тот самый, который она обсуждала с Тули и её матерью в начале весны, а значит, его должны были изготовить именно они. Она робко попыталась потянуться к шпильке, но резкий взгляд Эльвиры заставил её остановиться. Неужели я слишком явно это показала? И сколько Эльвира знает о моей родной семье? — Они прекрасны, — прошептала Розмайн, но Эльвира едва заметно покачала головой. Почему? Это была бы всего лишь незримая вещь, напоминающая о том, что её семья всё ещё в её жизни... почему ей нельзя позволить такую шпильку? — Розмайн, для твоего положения такие не подойдут, — лишь заметила Эльвира и деликатно заправила прядь волос за ухо Розмайн. Она была поражена этим первым прикосновением за последние две недели. И ещё больше её удивило то, что Эльвира, должно быть, держала в руке магический камень, потому что она почувствовала, как её мана начала вытягиваться. Что происходит? Неужели её мана сейчас вышла из-под контроля? Она сосредоточила внимание на себе и заметила утечку из своей коробочки с маной. Черт. Насколько это было возможно, она заставила ману вернуться внутрь, успокаивая себя и стараясь дышать ровно, чтобы совладать с нахлынувшими эмоциями. Когда она снова открыла глаза, то увидела, что Бенно теперь выглядит испуганным. Он боялся её? Только не это! Бенно поспешно убрал шпильки, так как Эльвира ясно дала понять, что не заинтересована в их покупке, и перешёл к предложению бумажной продукции. В конце концов Эльвира согласилась купить обычную растительную бумагу, чтобы Розмайн могла писать на ней свои отчёты, а также немного бумаги с вкраплениями цветов для создания более изысканных приглашений. Когда Бенно ушёл, Эльвира сообщила ей, что при виде шпилек её глаза стали радужными, и она не может позволить ей иметь столь очевидную слабость. Розмайн лишь печально кивнула в знак согласия. В тот день была направлена ещё одна молитва Югерейзе, а ещё один отчёт о ней был составлен и передан Экхартом. Если Фердинанд и не одобрял её молитвы за тех незнакомцев, то он не подал виду и не приказал ей прекратить. На самом деле, он вообще перестал выходить с ней на связь. Поэтому в следующий раз она увидела его уже на своём крещении. И никто не удосужился сказать ей, что именно он проводил церемонию в качестве архиепископа. * * * * Карштедт и Эльвира вели её через огромный зал, полный дворян, прямиком к небольшому алтарю. Рядом с ним, облачённый в великолепные одежды архиепископа, стоял Фердинанд. Его улыбка была спокойной и дружелюбной, но внутри она всё равно дрожала от страха. Она знала, что сегодня увидит его, но не знала, что именно он будет проводить её крещение. Она ожидала, что сегодня церемонию проведёт священник Эгмонт, так как ей сказали, что глава храма уже казнён за свои преступления. Но вот он — перед ней. Присутствующие тоже казались удивлёнными. Не каждый день выпадает честь оказаться в присутствии Зента. До её ушей доносился приглушённый шёпот и догадки о том, почему он здесь и зачем выполняет столь обыденное дело, как крещение юной высшей дворянки. Люди гадали: не связано ли это с его личными связями с Эренфестом и Карштедтом? Но если так, то почему весной он не проводил крещение собственного сына герцога? Сводный брат ведь куда ближе, чем двоюродный. Розмайн заставила себя перестать слушать эти разговоры и сосредоточиться на своей сегодняшней задаче. Эльвира вдалбливала ей в голову каждый шаг, который ей предстояло совершить, и теперь она просто следовала этим наставлениям. К её удивлению и облегчению, это крещение не требовало от неё крови. Вместо этого ей нужно было лишь коснуться какого-то магического инструмента. — Все семеро основных богов даровали тебе свою божественную защиту, Розмайн, — громко провозгласил он, и по залу пронёсся ропот, сопровождаемый аплодисментами. Это было чем-то необычным? Стоит ли ей беспокоиться? Затем Карштедт подошёл к ней и протянул кольцо, которое сняли с неё специально для сегодняшнего дня. — Я дарю это кольцо Розмайн, которую общество и боги теперь признают ребёнком этой страны, — провозгласил он, и вновь раздались громкие аплодисменты. — Розмайн, да пребудет с тобой благословение Лейденшафта, Бога Огня, — произнёс затем Фердинанд, и на неё пролился синий свет, исходящий от его собственного кольца. Получать от него благословение было почему-то пугающе. И тогда она произнесла слова, которые ей велели сказать. — Для меня это большая честь, архиепископ. Пусть все присутствующие и сам архиепископ будут благословлены Лейденшафтом, Богом Огня, за то, что они разделяют со мной радость моего крещения, — провозгласила она, вложив в кольцо столько маны, сколько осмелилась. Зал озарился вспышкой синего света, который обрушился на всех присутствующих. А затем в зале поднялся шум и замешательство. Что? Она все испортила? Она осторожно посмотрела на Фердинанда, который всё так же безмятежно улыбался. Раз он не смотрел на неё с укором, она позволила себе надеяться на лучшее. — Ты и вправду дитя, благословлённое богами, Розмайн, — прокомментировал он, и в зале мгновенно воцарилась тишина. Затем Фердинанд начал свою речь: он называл её благословлённой тем или иным богом, упоминал её деяния в храмовом приюте, её сострадание и милосердие, привлекшие его внимание, а также невероятный объём её маны, который должен был послужить всей стране. Розмайн едва не потеряла самообладание, когда он назвал её ещё и «Святой Эренфеста». Она не была святой! Всего лишь простолюдинкой, которая защищала свою семью от глупых законов этого мира! Наконец он объявил, что теперь официально удочеряет её, и казалось, будто весь зал замер. Значит, на самом деле никто не видел в нём отца? Это не внушало ей большой надежды. Они официально подписали контракт об удочерении, но сразу после этого он объявил, что на данный момент она останется в Эренфесте и примет на себя обязанности новой главы храма, чтобы заняться реформами. Ещё одна вещь, о которой, похоже, никто не позаботился сообщить ей заранее. В этот миг она вдруг почувствовала искреннюю благодарность за все те молитвы, которые Фран заставлял её постоянно заучивать. — Ауб Эренфест... нет, Сильвестр, я ценю ваше щедрое предложение выступить в роли опекуна на время пребывания Розмайн в Эренфесте и с радостью его принимаю, — продолжил Фердинанд, а затем переключил внимание на мужчину с длинными фиолетовыми волосами и суровым, непреклонным выражением лица. Герцог теперь стал её опекуном?! — Я не подведу ваше доверие, оказанное мне и Эренфесту, мой Зент, — ответил Ауб Эренфест и преклонил колено перед Фердинандом. Затем он взял руку Фердинанда и приложил её к своему лбу, что вызвало новый прилив волнения среди присутствующих. Серьёзно, насколько же скандальным было сегодняшнее событие? Затем Фердинанд накинул ей на плечи белый плащ, похожий на тот, что был на нём самом. Теперь она поняла, что именно этот плащ Эльвира вышивала в те редкие моменты, когда присматривала за её занятиями с дополнительными учителями. Подумать только, она будет носить вещь, которую вышила для неё сама высшая дворянка. Розмайн даже стало немного неловко от того, что она отняла у неё столько времени и сил. Но, насколько Розмайн могла судить, сегодня Эльвира выглядела счастливой. * * * * Начало лета шестого года правления Зента. Три дня после церемонии крещения. Фердинанду — 21 год. Розмайн — 7 лет. В этот раз Розмайн была рада, что Экхарт находится рядом с ней. И хотя он пугал её своими суровыми взглядами, заставлявшими гадать, не осуждает ли он её и не собирается ли донести Фердинанду о каждом её промахе, теперь она твёрдо понимала: своим взором он просто отгоняет от неё всех дворян Эренфеста. Розмайн не понимала, почему они решили, что именно сегодня — самый удачный момент для того, чтобы попытаться заговорить с ней. Дамуэль изо всех сил старался держать оборону, но к этому моменту она уже глубоко осознала: высшие дворяне признают равными себе только других высших дворян, и тот факт, что на Дамуэле теперь был белый плащ, ничего не менял. Вокруг неё становилось всё больше рыцарей-стражей, но они ещё не представились. Море белых плащей постепенно смыкалось вокруг неё, пока она медленно шла по тренировочной площадке Рыцарского ордена к назначенному месту рядом с Фердинандом для участия в этом торжественном событии. Благодаря этому ей, по крайней мере, наконец удалось отгородиться от огромного количества зрителей. Розмайн ожидала, что им предоставят места в первом ряду для этого без сомнения пугающего зрелища, которое должно было развернуться на сцене, где уже ждали Ауб Эренфест и его супруги. Однако её тоже повели на сцену. Ауб стоял рядом с непрозрачным кубом размером примерно три метра в каждом измерении, который, казалось, представлял собой некий магический барьер. У неё внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Насколько же близко ей придётся на это смотреть? Она на мгновение закрыла глаза и постаралась выровнять дыхание, поднимаясь по ступеням, ведущим на сцену. Ступени явно были рассчитаны на взрослых, поэтому её шаг замедлился ещё сильнее — она старалась преодолеть их так, чтобы это выглядело по-королевски. Когда она наконец добралась до вершины, то невольно замерла, заметив, что кто-то поднялся по ступеням сразу за ней и теперь стоит рядом. Розмайн сглотнула, прежде чем поднять взгляд на единственного человека, которого рыцари-стражи могли пропустить в такой ситуации. Зент Фердинанд стоял не более чем в шаге от неё, и улыбка его была пугающей. Он едва заметно повел глазами в сторону своей руки, которая оказалась как раз на уровне глаз Розмайн. В ней он держал небольшой блокирующий звук магический инструмент. Экхарт, похоже, тоже это заметил и встал между ними и зрителями так, чтобы она могла незаметно забрать его у него. — Розмайн, скажи мне, что, по твоему пониманию, ты должна сделать сегодня, — приказал он холодным тоном, и Розмайн содрогнулась от мысли о том, что может произойти, если она потерпит неудачу. — Я буду наблюдать за всем происходящим. Я не отведу взгляда и не закрою глаза. Я не проявлю никакой реакции на происходящее. На моем лице будет сохраняться вежливая «улыбка принцессы», — она повторила инструкции, которые Эльвира вдалбливала ей в память последние два дня, пока она была прикована к постели, восстанавливаясь после лихорадки, вызванной изнеможением после проведения двух церемоний звездного сплетения в один день. — Хорошо. Держи блокирующий звук магический инструмент в руке на всякий случай. Только я услышу тебя, если ты совершишь ошибку. Но я настоятельно советую тебе не ошибаться, — прокомментировал Фердинанд, и Розмайн невольно широко раскрыла глаза, прежде чем вновь вернуть себе «улыбку принцессы». — Поняла, Фердинанд. Я вас не разочарую, — подтвердила она. Сегодня неудача была просто недопустима. — Нет нужды быть такой напряженной, Розмайн. Сегодня прекрасный день, и сегодняшние события принесут великое облегчение многим. Помни, что ты тоже стала жертвой её козней. Если бы не её интриги, ты всё ещё была бы в храме, работая над своим печатным станком или чем там ещё, ожидая своего усыновления Карштедтом через год или два. И она также угрожала жизни Дамуэля. Наблюдать за гибелью своих врагов — это радостное событие. Желчь, уже подступавшая к горлу от одной лишь мысли о том, что ей предстоит стать свидетельницей казни, заставила её усомниться в том, что она действительно способна разделить его точку зрения. — Я просто не очень переношу вид крови, — заметила она, и ей показалось, что она даже услышала его тихий смешок. — О, крови не будет. Мысль о том, что вместо обезглавливания ей предстоит стать свидетельницей отравления, не особо помогала успокоиться. К этому моменту она просто хотела, чтобы он замолчал. Казалось, сам Ауб Эренфест спас её от дальнейшего мучительного ожидания, когда начал обращаться ко всем присутствующим, используя магический инструмент для усиления голоса. — Дворяне Эренфеста! В этот день, под яркими летними лучами Лейденшафта, я созвал вас здесь, чтобы вы стали свидетелями и подтвердили справедливое наказание предательницы Эренфеста. Предательство было глубоким: та, кто украла то, что вы все так преданно доверили мне — сам магический жетон дворянина, хранившийся в защищённых реестрах замка Эренфест, доступ к которому был возможен лишь с моего прямого одобрения и при доказанной необходимости, — не была кем иным, как моей собственной матерью. Розмайн слушала его слова, затаив дыхание. С такого близкого расстояния ей казалось, что она видит тонкие трещины на его маске сурового и праведного герцога, собирающегося вынести приговор предательнице. Но сказать наверняка она не могла. Когда Ауб Эренфест подошёл к одному из углов непрозрачного куба, он произнёс заклинание, и барьер стал почти прозрачным. Теперь Розмайн поняла, что это был всего лишь блокирующий звук магический инструмент; сквозь него она увидела женщину — уже в возрасте, подходящем для выхода на покой, — привязанную к вертикальному столбу так, что её руки были заведены за спину и обмотаны вокруг столба. Это был первый раз, когда она увидела эту Веронику, которую, судя по разговорам, все, с кем она общалась, ненавидели всей душой. Тем временем шум среди зрителей заметно усилился. Многие, казалось, были поражены этим поворотом событий. Но общая атмосфера показалась Розмайн отвратительно одобряющей и даже почти ликующей. — Поскольку те, кто совершает государственную измену, не заслуживают ни погребения, ни надгробия, и им не дозволено восходить по высокой лестнице, чтобы обрести покой рядом с Верховной Парой, — ныне дело Бога Тьмы: вернуть ману, что была дарована в этой жизни и злоупотреблена предательницей. После этого супруги Ауба Эренфеста отошли от него и направились к самому краю большой сцены, где стояли Розмайн и Фердинанд. Неужели они хотели держаться на расстоянии, чтобы не видеть казнь всего в двух шагах от себя? Было ли это допустимо, учитывая, что ей самой было запрещено даже шелохнуться перед лицом того, что должно было вот-вот произойти? Она не сводила глаз с Ауба Эренфеста, который достал свой штап и, казалось, начал чертить в воздухе магический круг. Это была какая-то церемония? Или действительно существовало заклинание «смерти»? Краем глаза она замечала разную реакцию среди зрителей. Одни, казалось, пребывали в предвкушении и жаждали увидеть следующий шаг, в то время как другие разделяли её собственное чувство — лишь бы это поскорее закончилось. Теперь Ауб Эренфест, казалось, что-то нашептывал, но она не могла разобрать слов. Должно быть, он отключил магический инструмент для усиления голоса и прикрыл рот рукой, чтобы ещё сильнее заглушить любые звуки. Неужели это было какое-то секретное заклинание? Она продолжала наблюдать, как перед Аубом Эренфестом начал подниматься тёмный туман. Затем он вытянул руку и позволил маленькому кусочку металла упасть в него. Присмотревшись повнимательнее, она заметила отчетливую форму жетона. Точно такого же, какие использовались во время её собственного крещения и которые она уже успела запятнать кровью стольких детей. Казалось, жетон начал разъедаться снаружи, едва коснувшись тёмного тумана. Движение внутри блокирующего звук куба заставило её перевести взгляд на Веронику. Казалось, та кричит, хотя снаружи не донеслось ни звука. Розмайн изо всех сил старалась не представлять, что та может чувствовать сейчас, раз лицо истинной дворянки приняло столь искажённое выражение. Ей было запрещено отводить взгляд, но никто не требовал смотреть ей в лицо. Она пожалела о том, что решила посмотреть на ноги Вероники, как только заметила, какими серыми они стали. И как эта серость начала подниматься выше. Сначала она покрыла лишь щиколотки, затем икры, а после — достигла середины бёдер. Окаменение?! Розмайн пыталась занять свой разум самыми разными образами, лишь бы продолжать дышать и сдержать рвоту, но требование продолжать наблюдение делало эту попытку бесполезной. Она продолжала смотреть, как серость теперь покрыла и талию, а борьба женщины стала тише, но, казалось, не менее мучительной. Розмайн могла бы поклясться, что эта Вероника сейчас с неистовством что-то выкрикивала, но она всё ещё не могла разобрать ни единого слова. В попытке переключить внимание на что-то менее пугающее, она постаралась снова сосредоточиться на Аубе Эренфесте, который неподвижным взором смотрел на смерть собственной матери. Её жетон почти исчез, словно разъеденный черным туманом до самого основания. Наблюдать было больше не за чем, поэтому она поняла, что ей придётся снова сосредоточиться на Веронике, которая теперь почти полностью посерела и превратилась в камень. И слёзы, и желчь подступили к горлу Розмайн, но она не могла позволить себе проявить ни то, ни другое. Она подавила неприятный привкус во рту и старалась как можно дольше не закрывать глаза, чтобы сдержать слёзы. И затем — в одно мгновение — каменная статуя рассыпалась в прах и была унесена порывом ветра. Её просто не стало. Словно её никогда и не существовало. Разрыв между её ожиданиями и реальностью был настолько сильным и нереальным, что она не могла разобрать следующие слова Ауба Эренфеста. Звук доносился, но разум не мог превратить его обратно в осмысленные фразы. Она всё ещё сжимала в руках блокирующий звук магический инструмент, пока её вели со сцены. Она понятия не имела, сохранилась ли её «улыбка принцессы», но проверить это было невозможно. Осознание собственной мимики исчезло. Всех её мыслей касалось лишь то мучительное, кричащее лицо, которое только что превратилось в камень, а затем — в прах. Подсознательно она понимала, что Фердинанд говорит с ней, но был ли он разгневан или же хвалил её за выполнение задачи — её нынешних способностей восприятия не хватало, чтобы это осознать. В какой-то момент он замолчал и велел ей встать рядом с ним. Казалось, Фердинанд ожидал, что после завершения основной части она останется для общения с гостями, но она не могла ни понять вопросы, ни дать на них ответы. Она просто стояла рядом с ним и смотрела на того, с кем говорил Фердинанд. Она очень надеялась, что ни один из вопросов не будет адресован ей и что она не выдаст очевидным образом, что совершенно потерялась. Фердинанд выглядел отвратительно счастливым. Разве он когда-нибудь проявлял подобные эмоции раньше? Почему он так счастлив из-за чьей-то смерти? Единственным утешением для Розмайн на данный момент было то, что Фердинанд, похоже, не был ею разочарован. Так что, надеюсь, с улыбкой она справилась. В какой-то момент она осознала, что именно Фердинанд направлял её во время всех этих взаимодействий. Каждый раз, когда он хотел, чтобы она переместилась в ту или иную сторону, он на мгновение касался её плеча, и она инстинктивно следовала за его движением. Это почему-то очень помогало ей не терять связь с реальностью. Прошло столько времени с тех пор, как кто-либо касался её столь привычным образом. Тот факт, что это было прикосновение Фердинанда, даже не смутил её в данный момент, хотя она была уверена, что паника от этого настигнет её совсем скоро. Только когда их следующим собеседником стала Эльвира, Розмайн хотя бы частично вновь обрела способность понимать произносимые слова. — ...Розмайн... очень устала... нужно отдохнуть... домой... — именно эти слова Эльвиры смогли пробиться сквозь барьер, который Розмайн, казалось, воздвигла вокруг собственного разума. Она подняла руку, ближайшую к Фердинанду, и слегка потянула его за длинный рукав. Ей всё ещё нужно было вернуть блокирующий звук магический инструмент. Он повернулся к ней с забавным выражением лица, и хотя она почти не слышала его, поняла, что он обратился к ней. Она выдавила улыбку, которая наверняка выглядела измождённой. Но он даже не попытался забрать свой блокирующий звук магический инструмент. Вместо этого он продолжил беседу с Эльвирой, которая затем повела Розмайн прочь от собрания. Розмайн не помнила подробностей того, как они возвращались в поместье, но была рада, когда Эльвира взяла её за руку и повела в её покои. И Розмайн не выпускала эту руку. В отличие от её собственной, ледяной, эта рука была тёплой и живой. Эльвира что-то спросила, но Розмайн лишь смотрела на неё, так как снова не могла разобрать ни единого слова. Она заметила, как Эльвира повела её к своей тайной комнате и открыла дверь. Они вошли внутрь вместе. Затем Эльвира подвела её к креслу и, как только та села, усадила к себе на колени. От этого резкого движения Розмайн на миг вспомнила о существовании своего желудка и его содержимом, но это чувство отступило, стоило ей ощутить крепкие объятия Эльвиры. В теле Розмайн практически полностью исчезло напряжение, когда она прильнула к объятиям женщины, которую знала всего несколько недель, но она даже не задалась вопросом, насколько ей повезло. Тот факт, что в этом безумном дворянском обществе всё ещё находился кто-то, готовый её обнять, стал для неё таким огромным сюрпризом, что она просто не смогла сдержаться. Слёзы потекли по её лицу, и она начала всхлипывать. Сначала осторожно, но всего мгновение спустя рыдания стали неконтролируемыми. Однако Эльвира лишь продолжала держать её, и успокаивающие звуки, которые та издавала, наконец тоже начали до неё доходить. — Ну же, ну же, Розмайн, это, должно быть, было слишком тяжело, — сказала Эльвира, когда её рыдания наконец немного утихли. — ...исчезла... просто исчезла... — пробормотала Розмайн, и в ответ её лишь крепче прижали к себе, подбадривая. — Заклинание бога тьмы — это нечто особенное. Это самая суровая казнь, предназначенная исключительно для тех, кто совершает государственную измену, — спокойным тоном объяснила Эльвира, и Розмайн содрогнулась, когда перед её глаза на мгновение промелькнули образы Вероники, превращающейся в прах. — Вам не страшно? — нерешительно прошептала Розмайн и уткнулась головой в мягкую грудь Эльвиры, отчего та тихонько хихикнула. — Мне не страшно. Я не настолько глупа, чтобы совершать государственную измену. Люди редко на это решаются, — объяснила она и прижала девочку к себе ещё крепче. Розмайн вздрогнула от мысли о том, на что способен человек, который не побрезгует казнить даже собственную мать. — А что мешает Аубу просто заявить, будто кто-то совершил государственную измену? — задала она вопрос, который не давал ей покоя. Веронике не позволили высказаться на сцене. А что, если бы она молила о невиновности? — Он тоже связан законами, Розмайн. Если он будет действовать вопреки им, Зент отстранит его. В прошлом уже бывали такие случаи. Эренфест — довольно молодое герцогство, и нынешний Ауб принадлежит к седьмому поколению. Ауб, правивший до них был смещён, а границы герцогства пересмотрены, — пояснила Эльвира, но это ни капли не успокоило Розмайн. Значит, Фердинанд — это своего рода ограничитель для Аубов? — Поэтому он и пришёл? — спросила она и попыталась обнять Эльвиру за талию, ища утешения. — Полагаю, это определённо была одна из причин. Казнь члена семьи герцога — дело глубоко политическое, и это даёт право на наблюдение со стороны Зента, — начала Эльвира, но Розмайн заметила, что та готовится сказать нечто большее. — Вероника совершила немало преступлений, Розмайн. Она была очень искусна в своих интригах и умудрялась избегать правосудия долгие-долгие годы. Всё было ещё хуже, когда она была первой женой прежнего Ауба Эренфеста, но и после того, как власть перешла к её сыну, ситуация особо не улучшилась. Для многих сегодняшним сюрпризом стало не то, что Веронику обвинили в измене, а то, что её поймали, — Розмайн содрогнулась. Насколько же прогнил весь этот мир? — Ходят весьма убедительные слухи, что некоторые из её преступлений были направлены и против твоего приемного отца ещё до того, как его усыновили в другое герцогство. Так что я полагаю, он тоже присутствовал сегодня отчасти потому, что хотел своими собственными глазами увидеть её конец. Объяснение Эльвиры ошеломило Розмайн. Было трудно представить Фердинанда жертвой, которая жаждала собственного возмездия. — ...Если Зент сдерживает Аубов, то кто сдерживает Зента? — осмелилась спросить она, и Эльвира ахнула, прежде чем крепче прижать её к себе. — Будь осторожна, Розмайн, подобные вопросы могут быть истолкованы как сомнение в власти Зента, — предостерегла она напряжённым голосом. Розмайн замерла. — Я отвечу на твой вопрос, так как ты не выросла в дворянском обществе и тебе необходимо это знать, но никогда не спрашивай о подобном за пределами тайной комнаты, — продолжила она, и Розмайн затаила дыхание. — Зент правит по божественному мандату. Его правление одобрено Богами. — Что? Так вот почему он ещё и архиепископ? — Мудрость, так же известная, как Книга Местионоры, необходимая для правления страной, даруется Зенту самой Богиней. Только тот Зент, которому дарована эта мудрость, способен править. — Книга? — переспросила она, пытаясь убедиться в услышанном. — Именно так. Он показал её всей стране после своего посвящения и доказал её подлинность. Он — первый Зент за многие поколения, сумевший подтвердить свой божественный мандат. Розмайн отстранилась от груди Эльвиры и впервые с тех пор, как они вошли в тайную комнату, посмотрела ей в лицо. Если его слово считалось абсолютным, то было вполне понятно, почему он даже не допускал мысли, что его требования могут быть не выполнены. — Я сегодня всё испортила? Или мне удалось сохранить лицо? — робко спросила она, и Эльвира, казалось, была удивлена этим вопросом. — Ты была безупречна. Ты воплотила образ сострадательной святой, которая не может оправдать преступление против тех, кто больше всего заслуживает твоего милосердия. Не поддавшись ни радости, ни осуждению при виде происходящего, ты продемонстрировала всем свою силу. Силу, значит? — А как же общение с гостями? — спросила она с лёгким чувством тревоги. — Насколько я могла судить, ты была послушной дочерью, которая стояла рядом с отцом и не поддалась на никакие провокации, направленные против тебя. — Оценка Эльвиры удивила её ещё больше. И, казалось, её удивление в свою очередь удивило саму Эльвиру. — Разве не это ты и собиралась сделать? — спросила она, слегка приподняв бровь, на что Розмайн покачала головой. — Я ничего не планировала. Мои мысли всё ещё были заняты тем... — Розмайн тут же пожалела о своих словах, ведь они заставили её снова вспомнить мучительно искажённое лицо Вероники, медленно превращавшееся в камень. Эльвира снова ободряюще прижала её к себе. — Это крайне тревожно слышать. Если тебе просто повезло с реакцией, значит, нам нужно усердно работать над тем, чтобы ты умела сохранять самообладание, Розмайн, — произнесла она, и Розмайн не знала, как на это реагировать. Но разве над таким вообще можно работать? Она снова уткнулась головой в грудь Эльвиры и оставалась в таком положении ещё несколько мгновений. — Спасибо, что позволили мне обнять вас, — сказала Розмайн, когда наконец почувствовала в себе достаточно сил, чтобы выйти из этих объятий и покинуть тайную комнату. — Ох, конечно, ведь я же твоя мать, Розмайн, — с улыбкой заметила она, и Розмайн на секунду замерла. — Спасибо, матушка, — ответила она. За последние недели она бесчисленное количество раз называла её «матерью», чтобы поддерживать притворство, ставшее её жизнью, но это был первый раз, когда она действительно, каким-то образом, имела это в виду. Матушка.