Вигемильх не властна над Вердраеосом

Конец лета шестого года правления Зента. Первый день в Центре. Фердинанду — 21 год. Розмайн — 7 лет. Её замечание о том, что его жидкая мана на вкус «слегка сладковатая и приятная», не выходило у Фердинанда из головы, ведь прошлой осенью она казалась ему невыносимо отвратительной. После того как он передал её собственным последователям, ему просто необходимо было это проверить. Он пристально смотрел на два магических камня, вставленных в регистрационную рамку зала восполнения основания, и не мог отрицать, что по цвету они были весьма схожи. Магический камень Розмайн имел легкий желтоватый оттенок, но в остальном почти не отличался от его собственного, почти белого камня. Фердинанд был уверен, что в прошлом году она не притворялась, когда выражала отвращение к его зельям: он точно знал, что снотворное у него на поясе было настолько мягким, что практически не имело вкуса. Мог ли её цвет всё ещё сохранять оттенок его маны спустя почти целый год? Было ли это, возможно, отличием между дворянами и простолюдинами, страдающими от Пожирания? — Грутрисхайт, — произнес он нараспев, не обращая внимания на внезапный блеск в глазах своих самых преданных последователей. Его единственным намерением было чтение. До сих пор он не утруждал себя целенаправленным поиском информации о Пожирании, так как это обычно приводило лишь к сведениям об индивидах со слабой маной, что его не интересовало. Открывшаяся перед ним страница также содержала лишь едва относящуюся к делу информацию. Судя по всему, простолюдины с Пожиранием обладали легкой склонностью ко всем стихиям, но с преобладанием цвета врат, ближайших к месту их рождения. Это могло объяснить её склонность к стихии ветра, но вот этот магический камень определенно не был «слегка» всеэлементальным. Его раздражало, что он потратил время на чтение этой чепухи. Но в надежде найти хоть какое-то объяснение он дочитал до последнего абзаца. Теперь же в его книге упоминалось нечто под названием «метка Эйвилиба». Фердинанд не понимал, что это может означать. Может, это какая-то метка на коже, вроде засоса? От того самого Бога, который так славился своей собственнической страстью к своей Гедульрих? Но Фердинанд видел её без одежды во время медицинского осмотра и не заметил на её коже ничего необычного. Её тело казалось совершенно невредимым, если не считать всех тех комков застывшей маны внутри, оставшихся после её столкновений со смертью. Столкновения со смертью? Может, именно это имела в виду его Книга Местионоры, раз уж Эйвилиб был Богом Жизни и Смерти? Он продолжил читать статью об обладателях «метки Эйвилиба», и его улыбка застыла. Ну, не то чтобы цвета, которые ей достались, были уж совсем плохими... Он поклялся себе, что никто и никогда не узнает об этом. * * * * Фердинанд был искренне удивлен тем, что на следующий день после чрезмерного расхода маны Розмайн чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы продолжить их занятия математикой и физикой, хотя он всё еще замечал у неё явные признаки недосыпа и истощения. Она также казалась весьма пугливой, и это состояние лишь усиливалось с каждым его словом, независимо от того, хвалил он что-то, подвергал сомнению или просто просил уточнений. Не пыталась ли она зарыться в работу, чтобы отвлечься от того, что не давало ей спать той ночью? Успокоится ли она сама со временем или ему стоит вмешаться? На данный момент он решил не подвергать её лишнему стрессу и позволил Юстоксу говорить за двоих. А он говорил очень много. Хайдемари снова поручили перерисовывать чертежи с деревянных дощечек, подготовленных Розмайн, на большую грифельную доску в их комнате. — ..., и, как видите, этот принцип можно использовать для определения всех углов внутри любой фигуры, если сначала разделить её на треугольники и применить к ним всё то, что мы обсуждали. Фердинанд не знал, где вообще можно применить такие странные академические знания, но, тем не менее, был заинтригован. Он задавался вопросом: неужели служащие Древанхеля когда-либо утруждали себя столь подробным и последовательным описанием геометрических фигур. Но хотя на протяжении последнего колокола он ничего не говорил и просто позволял ей всё объяснять, она, казалось, стала нервничать ещё сильнее. Значит, его первоначальный подход был неверным? — Розмайн, кажется, тебя что-то беспокоит, — заметил он после того, как она передала Хайдемари следующую дощечку для переноса на большую грифельную доску. На мгновение её глаза вспыхнули всеми цветами радуги, и она замерла, что лишь подтвердило его подозрение: она едва держалась. Она пыталась уйти от ответа или просто избегала прямого разговора? — Можешь говорить прямо, если чувствуешь, что тебе не хватает божественного руководства Грамматура, — предложил он с нейтральной улыбкой, и ей, казалось, потребовалось немало мужества, чтобы решиться на ответ. — Я не видела Дамуэля со вчерашнего вечера и беспокоюсь о том, почему так вышло, — пробормотала она. Значит, она не поверила его словам о том, что вчера не он угрожал жизни Дамуэля? Должен ли он чувствовать себя оскорбленным из-за этого? Или же радоваться тому, что она не склонна слепо верить чьим бы то ни было словам? — Ты не спрашивала своих последователей? — осведомился он. Поскольку он не отдавал приказа увести Дамуэля от неё, скорее всего, у того просто был выходной. Первый за несколько недель. Неужели она настолько эгоистична, что даже этого не может ему позволить? — Они сказали, что сегодня он на тренировке с Лояалитатом, — подтвердила она, и Фердинанд приподнял бровь. Это было вполне ожидаемо от её нового главного рыцаря. В чём же тогда проблема, если она уже знает ответ? — Не вижу причин для беспокойства. Тренировочные дни — часть обязанностей рыцаря. Если ты так переживаешь, просто попроси свою слугу отправить ему ордонанц или что-то в этом роде. Она удивленно округлила глаза, словно раньше и не задумывалась о такой возможности. Она действительно была не так близка к жизни дворянства, как он надеялся к этому времени. — Можно мне сделать это сейчас? — с энтузиазмом спросила она, и он кивком разрешил. — Можно. — Огюст, пожалуйста, отправь ордонанц Дамуэлю и спроси, всё ли у него в порядке, — неуклюже попросила она, и её слуга тут же исполнила просьбу, хотя на лице девушки промелькнуло легкое нежелание. Она была недовольна Дамуэлем? Или тем, что её госпожа так открыто беспокоится об одном из своих последователей? Впрочем, его это не особо заботило. Умение управлять своим окружением наверняка поможет ей в развитии. Однако ответ занял больше времени, чем ожидалось. Он что, надиктовал такое длинное сообщение, или они просто не захотели прерывать тренировку? Розмайн, похоже, с трудом переносила ожидание, пока ордонанц наконец не вернулся к Огюст. Он мысленно отметил, что в ближайшее время должен объяснить ей пределы возможностей ордонанца, чтобы она знала: не стоит слишком беспокоиться, если «маленькая птичка» отправилась в полет. Когда из рук Огюст наконец раздался ответ, стало ясно, что они и вправду были заняты изнурительными упражнениями: голос Дамуэля звучал так, будто он всё ещё слегка запыхался. Должно быть, Лойалитат подвергает сомнению его назначение и пытается понять, как извлечь из него максимум пользы. В этом нельзя его винить. По крайней мере, казалось, что Розмайн успокоилась, услышав его голос. Значит, она действительно всерьез беспокоилась о его жизни. Теперь, когда она поняла, что его выживание буквально зависит от её собственного, ей пора стать менее безрассудной. Если бы он только заранее знал, что она не осознает этого аспекта посвящения имени... Он гадал, почему после посвящения не заметил никаких изменений в её поведении, но, по крайней мере, теперь риск того, что она просто сдастся и поднимется по высокой лестнице, теперь должен быть исключен. * * * * Во время обеда она казалась настолько погруженной в свои мысли, что он уже не мог разглядеть на её лице признаков недовольства едой. Вчера это была для неё крайне важная тема. Маловероятно, что она просто приняла его точку зрения как неоспоримый факт, превосходящий её собственные эгоистичные желания. Только после обеда, когда она вновь сосредоточилась на своей лекции, её состояние, казалось, улучшилось — если не принимать во внимание явные признаки усталости, на которые Фердинанд решил закрыть глаза. Теперь она говорила о более практических вещах: о том, как давление возрастает по мере уменьшения диаметра трубы. Она сослалась на понятие «квадрата», которое ввела вчера на лекции по математике, и теперь использовала понятие «квадрат квадрата». Ему даже потребовалась минутка, чтобы переварить эту концепцию. Сможет ли он применить это к своему представлению о потоке маны? Нужно будет опробовать это сегодня вечером. За ужином она едва не уснула, но успела вовремя встрепенуться, чтобы не уронить голову на стол. Её слуга, казалось, была слегка обеспокоена этим, но поскольку Розмайн, судя по всему, намеревалась преодолеть усталость, девушка решила промолчать. Возможно, ему стоит сделать ей замечание, чтобы она чаще высказывалась в свою защиту. А может, лучше подождать и посмотреть, решит ли Розмайн сделать это сама. Период адаптации в новых отношениях между госпожой и последователем — вещь ожидаемая. В самом начале не стоит вмешиваться напрямую. — Розмайн, помни о нашем вчерашнем разговоре, — начал он, как только они опустились на колени на ковер в зале восполнения основания. Внезапная сосредоточенность в её глазах мгновенно стерла все признаки усталости. Значит, она помнит. Хорошо. — Я сообщу, как только почувствую малейший упадок маны, Фердинанд, — тут же подтвердила она, и Фердинанд кивнул. Она быстро учится. Только её склонность к недопониманиям, кажется, мешает ей. И в самом деле, когда она завершила процесс передачи маны, она всё ещё могла стоять и ходить. Но она всё же отдала больше маны, чем он ожидал. Скорость восстановления её маны была поистине впечатляющей. — Хорошо. Я рад, что ты сдержала слово, — признал он, но его похвала всё же заставила её вздрогнуть. Она плохо справляется с недосыпом. — А теперь возвращайся в свои покои и поспи, — посоветовал он, выводя её из зала восполнения основания. Она, казалось, тут же послушалась. * * * * На следующее утро Юстокс сообщил ему, что Розмайн, возможно, не в состоянии провести ещё одну лекцию по математике и физике. Её ночная служанка доложила, что девушка провела ещё одну ночь без сна и больше всего отдыхала, читая книгу на прикроватной тумбочке. Также было передано, что сейчас Розмайн может находиться в состоянии «эмоционального неблагополучия». Но почему? Сегодня был всего лишь её третий день в Центре. Даже если Эльвира просто заменила ей семью и друзей, став её опорой, проблем не должно было возникнуть как минимум ещё неделю, если это снова был тот феномен «смерти от одиночества». Он приложил палец к виску. Он позаботился о том, чтобы не планировать занятия более чем на две недели, дабы снова не столкнуться с этим. И согласно отчетам как Экхарта, так и Дамуэля о времени её пребывания в Эренфесте, с эмоциональным состоянием у неё всё было в порядке. Даже присутствие при казни Вероники встревожило её лишь на несколько дней. Дело ведь не в еде, верно? Он сообщил Ютоксу, что если Розмайн не в состоянии продолжать свои занимательные лекции, они займутся бумажной работой, и заметил тень разочарования в глазах своего последователя. Фердинанд прекрасно знал об интересе Ютокса ко всему новому и неведомому. Прибыл ещё один ордонанц для Ютокса с вопросом: стоит ли всё же проводить встречу с Розмайн до обеда, так как она, судя по всему, горит желанием продолжить лекции, несмотря на то что время уже подходило к концу. Значит, им удалось её успокоить? Тем лучше — ему не придётся помогать ребёнку, который должен обладать ментальной силой взрослого, справляться с эмоциями. Он мгновенно согласился, так как её знания из другого мира были куда интереснее, чем чтение очередного прошения от Ауба Аренсбаха об открытии врат его страны. Разве он не сказал ему, что сам выберет достойную награду за сведения о плане Вероники? Какая дерзость — намекать, будто он с радостью примет открытие врат в качестве вознаграждения... Когда Розмайн вошла в зал для встреч, Фердинанд засомневался, стоит ли вообще соглашаться на это занятие. Хотя он сам привык к работе в условиях недосыпа, для Розмайн это, судя по всему, давалось с огромным трудом. Ей требовалось всё больше времени на то, чтобы собраться с мыслями и объяснить принципы, изображённые на дощечках, а связывать их с уже изученными математическими концепциями становилось всё труднее. Когда Юстокс спросил, что произойдет, если в данном мысленном эксперименте изменить всего одну деталь, она отбросила свой дворянский фасад, над которым всё ещё работала, и просто одарила его крайне раздражённым взглядом. Юстокс, по крайней мере, воспринял это спокойно. — Я не намерена открывать этот ящик Пандоры под названием [дифференциальные] уравнения, — заявила она с явным раздражением. Фердинанда эта реакция позабавила, и он решил копнуть глубже. — Ты отказываешься, потому что не знаешь этого или просто не помнишь? — осведомился он с ухмылкой, которая, похоже, заставила её вспомнить о манерах: её дворянское лицо тут же вернулось на место, пусть и в испуганном виде. — Я не отказываюсь, Фердинанд, — поспешно уточнила она с бледным лицом, и Фердинанд в ответ лишь приподнял бровь. — Значит, это была лишь оплошность в танце Грамматура? — уточнил он, и он видел, как она побледнела ещё сильнее, прежде чем набралась дыхания и мужества, чтобы ответить. — Поверьте мне, Фердинанд, вам даже знать об этом не нужно. Это сплошная путаница; мне понадобятся две недели лекций только для того, чтобы это хоть отдалённо обрело смысл, а в итоге всё равно вам никогда не прийдется применить это на практике. Похоже, Грамматур сегодня был совсем не на её стороне. — Понимаю. Возможно, нам стоит отложить это и вернуться к теме позже, — согласился он. — Или никогда, — пробормотала она себе под нос. Он одарил её таким взглядом, что она замерла. Она действительно начала терять контроль над собой, раз так легко позволяла своему внутреннему монологу вырываться наружу. — Розмайн, недостаток сна не оправдывает подобную грубость, — мягко упрекнул он её, но в ответ увидел лишь чистый, неподдельный страх. — На сегодня всё, Розмайн. Возвращайся в свои покои и поспи. Если это будет невозможно, я могу дать тебе зелье, хотя сомневаюсь, что оно тебе понравится. У неё всё ещё хватало самообладания, чтобы извиниться за своё поведение, прежде чем встревоженная служанка вывела её из комнаты. Фердинанд отметил, насколько необходима была эта помощь: он видел, что она едва не врезалась в дверной косяк, если бы Дамуэль не придержал её за плечо в самый последний момент, предотвратив неизбежное столкновение. Затем он предложил отнести её обратно, и она почти сразу согласилась. Неужели Лоялитат не настоял на том, чтобы вместо него её несла одна из её женщин-рыцарей? Значит, вчерашняя оценка Дамуэля была весьма положительной. Фердинанд мысленно отметил, что ему стоит расспросить его об этом подробнее. * * * * Ближе к пятому колоколу он позволил Юстоксу разузнать у её слуг, удалось ли ей наконец поспать, но получил зловещий ответ. Судя по всему, Розмайн настояла на том, чтобы сначала зайти в свою тайную комнату и ещё немного поговорить с Дамуэлем, что подразумевало наличие у них уже состоявшейся частной беседы. Не это ли помогло ей успокоиться сегодня утром? Неужели она использовала его как доверенное лицо, которое «хранит её секреты»? Вполне достойное применение для посвятившего имя. Но Фердинанда беспокоило, что вместо сна она потратит время на разговоры. Он взял одно из своих снотворных зелий, которое гарантировало один колокол спокойного глубокого сна — правда, после него неизбежно настигали тяжёлые кошмары, — и направился к её покоям в сопровождении лишь нескольких последователей. И именно для таких ситуаций он вчера, во время создания тайной комнаты, также внес себя в список тех, кто имеет к ней доступ — по просьбе её слуг, так как возникла очевидная необходимость в месте, где Розмайн могла бы безопасно давать волю эмоциям. Юстокс отправил ордонанц её слуге, как только они ушли, но так как её покои находились не слишком далеко от его кабинета, он фактически прибыл одновременно с возвращением подтверждения. Рыцари-стражники тут же впустили его, и он проигнорировал стоящих на коленях слуг, направляясь прямиком к её тайной комнате. — Розмайн, я же велел тебе поспать, а не тратить время на разговоры. — Сначала он воспользовался магическим устройством связи на двери, чтобы объявить о своём приходе, но, хотя он и подождал реакции несколько мгновений, ничего не произошло. Поэтому он открыл дверь самостоятельно и вошёл, но он так и не получил никакого знака того, что его присутствие заметили. Осмотрев довольно пустую комнату, он увидел Дамуэля, сидящего в самом дальнем от двери углу; Розмайн свернулась калачиком у него на груди, укрытая его плащом. И если Розмайн, казалось, вполне довольна их положением, то Дамуэль выглядел так, будто он напуган до смерти. И вполне оправданно. Что за непотребство здесь происходит? Фердинанд нацепил самую лучезарную улыбку, чтобы скрыть ярость, и спросил голосом сладким, как мёд: — Что это ты делаешь с моей дочерью, Дамуэль? Если бы можно было отправить кого-нибудь по высокой лестнице всего одним вопросом, Фердиннду казалось, что это был как раз тот случай. Он сделал шаг вперёд и выхватил штап, используя его как открытую угрозу, но Дамуэль не сделал ни единой попытки отстраниться от Розмайн. Тихий вздох сорвался с её губ, когда Дамуэль слегка пошевелился под ней, привлекая их внимание. Она что, спала? — Прошу вас, я всего лишь пытался не дать ей упасть от изнеможения, — тихо взмолился Дамуэль, и Фердинанд прищурился. — Объяснись, — потребовал он, но убрал штап. — Она не может спать, потому что в кошмарах ей постоянно снится моя смерть, — тут же пояснил он, и Фердинанд скрестил руки на груди, приподняв бровь. Это было вполне в пределах возможного. — И ты решил, что лучший план — позволить ей спать у тебя на груди? — осведомился он с неодобрительным взглядом, от которого Дамуэль снова вздрогнул. — Она не отпускала меня после того, как я донёс её до покоев, и настаивала на том, что нам ещё нужно кое о чём поговорить, поэтому мы пришли сюда. Но она уснула почти сразу, как только дверь закрылась. Я не хотел будить её в таком измождённом состоянии, но и оставить её вот так я тоже не мог, — объяснил он с явным отчаянием в голосе. После того как он видел, как она цеплялась за того мальчика-торговца, и слышал из отчёта Хайсхитца о том, как она буквально приклеилась к своему отцу после столкновения со смертью во время церемонии посвящения, было маловероятно, что Дамуэль лжёт. — И как долго ты уже вот так её утешаешь? — осведомился Фердинанд с насмешливой ухмылкой. Экхарт не упоминал, что между ними произошло что-то из ряда вон выходящее. Он лишь заметил, что Розмайн, похоже, предпочитает, чтобы её нёс Дамуэль, но поскольку это был самый разумный выбор — поручить перенос самому слабому рыцарю, — он не стал возражать. Значит ли это, что сейчас произошло нечто новое? Дамуэль широко раскрытыми глазами слегка покачал головой. — Сегодня утром я впервые позволил ей выплакаться на моём плече, потому что она выглядела так, будто была на грани смерти. Я не мог рисковать и оставлять её в таком состоянии, — попытался объяснить он, и ухмылка Фердинанда стала ещё шире. — Понятно. Риск того, что она умрёт из-за потери контроля, разумеется, беспокоит не только меня, но и тебя тоже, — произнёс он с лёгкой усмешкой. Ходили куда более пугающие слухи о том, на что шли посвятившие имя, чтобы сохранить жизнь своей госпоже и, следовательно, себе. Объятия и возможность выплакаться на плече были по сравнению с этим сущим пустяком. — Я закрою глаза на то, что здесь происходит, но позаботься о том, чтобы подобные сцены оставались только в пределах тайной комнаты, если вдруг возникнет необходимость в повторении. Я позволю Эльвире заняться воспитанием Розмайн и объяснить ей, почему то, что вы двое здесь творите, — абсолютно неподобающее поведение. Ты ходишь по очень тонкому льду, Дамуэль. Один неверный шаг — и её кошмары могут стать реальностью, — предостерёг он, и Дамуэль, кажется, понял намёк, так как заметно побледнел. — Понял вас, мой Зент, — подтвердил он, и Фердинанд развернулся к двери. — Разбуди её через один колокол. Я жду её на ужине и на посвящении маны, — распорядился он и не стал ждать ответа. И что ему делать с этой бесстыдницей? * * * * Разумеется, он не ожидал, что она сможет наверстать упущенный за две ночи сон всего за два колокола, но, хотя на груди Дамуэля она и выглядела такой расслабленной, сейчас всё ещё казалась едва живой. Он не мог по-настоящему винить Дамуэля за то, что тот рискнул нарушить правила приличия вместо того, чтобы допустить её гибель из-за... кошмаров? Ему нужно было что-то предпринять с её мягкосердечностью. И желательно — как можно скорее. Розмайн всё ещё не казалась достаточно энергичной, чтобы выразить своё недовольство едой. Поскольку обеды и ужины были совершенно одинаковыми изо дня в день, он не питал иллюзий, что ей когда-нибудь понравится эта пища. Она была слишком юной и неопытной, чтобы оценить восхитительный вкус гарантированно чистой от ядов еды. Она по-прежнему была излишне тихой, пока они перемещались в зал восполнения основания. Оказавшись внутри, она заняла своё место без лишних напоминаний. — Розмайн, — начал Фердинанд, но даже одного этого имени, казалось, было достаточно, чтобы она окончательно потеряла самообладание. — Я сообщу тебе, как только почувствую малейший упадок маны, Фердинанд, — механически подтвердила она, и Фердинанд кивнул. Значит, она действительно усвоила урок. Хорошо. Совместная молитва всё ещё была для него непривычным делом. С тех пор как он покинул Эренфест, он фактически остался один на один с основанием всей страны. Теперь он даже жалел, что не нашёл себе второго помощника раньше. Небольшой запас маны может очень выручить. Возможно, в этом отношении ему стоит пересмотреть кандидатуру Эглантины из Классенберга. Конечно, не в качестве жены. Но вторая приемная дочь не может потребовать гораздо больше усилий, чем первая. — Фердинанд, я прошу прощения за своё поведение, которое, хоть и было вызвано недосыпом, было совершенно неприемлемым. Я молю тебя найти в себе силы простить мои ошибки, — тихо произнесла она, убрав руки с ковра, но всё ещё оставаясь на коленях. Неужели Дамуэль что-то ей сказал? — О? Какое именно поведение ты имеешь в виду? — любопытно осведомился он, поднимаясь с ковра. — Мою грубость в отношении [дифференциальных] уравнений, — уточнила она, отчего Фердинанд лишь усмехнулся. — Я прощу тебя, если ты расскажешь мне, почему так сильно их ненавидишь, — поддразнил её он, и она тут же вскочила на ноги, принявшись оправдываться. Её объяснения сводились к тому, что они слишком сложные и что она никогда по-настоящему не понимала ни их сути, ни способов применения. Она лишь знала, что они используются в некоторых областях, но чувствовала себя совершенно беспомощной, когда дело доходило до их решения или преподавания. — Если хочешь, я могу показать тебе занятия из моих воспоминаний, но они были совсем плохими. Ты только разозлишься на меня за то, что я трачу твоё время, — уклончиво заключила она, и он не уловил на её лице ни тени лжи. Интересно, что она даже сейчас предлагает ему заглянуть в её воспоминания. Она и не подозревала, что её мана изменилась настолько, что теперь стала достаточно близка к его собственной, чтобы не вызывать того отвратительного вкуса, который сопровождал её первый опыт. — Нет. В этом вопросе я тебе поверю. Мы вернемся к этой теме только в том случае, если это станет абсолютно необходимо для решения какой-либо задачи. Значит, Дамуэль ничего ей не сказал. Неужели он боялся, что если она узнает о его неодобрении, то не сможет уснуть этой ночью? * * * * Они снова были в зале восполнения основания, посвящая ману. По словам её слуг, с её последней бессонной ночи прошло уже три дня. Судя по всему, теперь Дамуэль заступал на ночную смену вместе с одной из её рыцарей-стражниц; Розмайн несколько раз за ночь звала его по имени, но ей удавалось снова уснуть, как только он отвечал. Хотя признаки истощения уменьшились, она всё ещё оставалась слишком тревожной по мнению Фердинанда. Розмайн по-прежнему вздрагивала почти при каждом взаимодействии, хотя к этому времени она должна была уже достаточно привыкнуть к нему, чтобы хотя бы не проявлять свой страх так открыто. Неужели она всё ещё раздумывала, хотел ли он пригрозить Дамуэлю? Разве он не ясно дал понять несколько раз, что имел в виду его статус посвятившего имя, из-за которого он подвергается риску по её вине? — Я на пределе, — раздался сзади него заранее оговоренный сигнал к остановке. Благодаря её вкладу ему больше не приходилось каждый день работать на пределе возможностей, поэтому он тоже прекратил поток своей маны, не дожидаясь полного истощения. Он услышал, как она зашуршала, поднимаясь на ноги, и сделал то же самое, прежде чем повернуться к ней. И снова он увидел лицо, полное плохо скрытого страха. — Розмайн, — начал он тихим, нейтральным голосом, но она вздрогнула так, будто он накричал на неё в ярости. Он подавил вздох, чтобы не показывать своего раздражения. Нелепо. Похоже, вся энергия, которую она восстановила благодаря нормальному отдыху, уходила на то, чтобы постоянно находиться в напряжении рядом с ним. — Да, Фердинанд? — робко ответила она, явно заставляя себя не опускать взгляд. По крайней мере, эта часть лекций Эльвиры, похоже, дала плоды. — Я хочу, чтобы через три дня ты начала социализироваться — с моим приемным отцом и одним из его сыновей, но твое нынешнее состояние для этого не подходит, — начал он объяснять, но она, казалось, уже застыла от этого легкого намека на критику. — Мне это надоедает, Розмайн. Будь добра, прекрати пугаться при каждом нашем взаимодействии. Это выглядит непристойно и вводит окружающих в заблуждение относительно того, как я к тебе отношусь. Я не могу допустить, чтобы ты так вела себя с кем-либо, — продолжал Фердинанд, но она даже не кивнула в знак согласия. Он переступил с ноги на ногу, отчего её глаза расширились ещё сильнее, а зрачки сузились. Что? Неужели она ожидала, что он прибегнет к каким-то физическим наказаниям, раз восприняла обычную смену позы как усиление угрозы? Неужели это какой-то пережиток её жизни простолюдинки? Фердинанд в разочаровании цокнул языком и присел перед ней на корточки. Если её беспокоит именно это, то нахождение на её уровне глаз должно выглядеть менее пугающе. И она, кажется, действительно немного успокоилась. Серьезно? — Розмайн, я не намерен причинять тебе боль. Так что перестань вести себя так, будто ждешь удара после каждого моего замечания. — В ответ она хотя бы кивнула, пусть и снова впала в это раздражающее безмолвие. Значит, это был исключительно страх, а не её нежелание? Что же тогда могло заставить её почувствовать себя в большей безопасности? — Подними правую руку, Розмайн, — скомандовал он, и хотя в её взгляде читалось замешательство, она всё же подчинилась. Затем Фердинанд снял браслет со своего правого запястья и надел его ей. Она осмотрела его, как только тот уменьшился до нужного размера. По крайней мере, её недоуменное выражение лица было лучше того, что она демонстрировала мгновением ранее. — Один из ваших магических инструментов? — неуверенно спросила она, и Фердинанд был рад, что ей снова удалось заговорить. — Это защитный амулет, который отражает физические атаки; порог срабатывания настроен так, что он сработает, даже если кто-то просто наткнётся на тебя. Он не делает различий между агрессорами, а просто защищает тебя и возвращает удар тому, кто его совершил. Немедленно сообщи мне, если он сработает, так как у него всего один заряд, — объяснил он, и она заметно расслабилась. — То есть, вы имеете в виду... — начала она, но тут же прикусила язык, и Фердинанд понимающе усмехнулся. — Именно. Он сработает и против меня тоже. Если это поможет унять твою тревогу, я смогу прислать тебе ещё несколько позже, — предложил он, и в её глазах вспыхнул жадный блеск. А, значит, магические инструменты действительно вызывают у неё интерес. — Я полагаю, что проблему твоего вечного страха теперь можно решить путем усиления твоей защиты? — осведомился он, снова поднимаясь на ноги. Хотя её реакция на его вопрос определенно стала лучше, это всё ещё было не совсем подходящим для общества поведением. — Хм, похоже, нет. Говори же, Розмайн, почему ты так вздрагиваешь? Должен признать, мне не очень нравится постоянно ходить перед тобой на цыпочках, — прокомментировал он, слегка прищурившись. Постоянно следить за тем, чтобы не спровоцировать у неё неконтролируемый выброс маны, который лишь впустую её растратит, определенно раздражало. Он решил поговорить с ней именно после посвящения маны по той самой причине, что сейчас у неё не было излишков энергии для подобных всплесков. — Вы не хотите ходить на цыпочках? — прошептала она, и её глаза заблестели от слёз. — Простите, что я вечно на взводе, когда каждый мой неверный шаг может привести к смерти моих близких и друзей, — теперь она тихо всхлипывала, не сводя с него яростного взгляда. По крайней мере, она больше не опускает глаза. Хорошо. Но её рассуждения были совершенно безумными. — Розмайн, хотя жизни каких-то незнакомцев действительно зависят от твоего желания сотрудничать со мной, было бы крайне глупо полагать, что я буду использовать их как рычаг давления в чисто образовательных целях. Зачем мне тратить столько сил, если бы я собирался просто отмахнуться от тебя из-за какой-то несущественной мелочи, вроде неверно понятого эвфемизма, который мне пришлось объяснять, или разногласий по поводу еды, которую я подаю? Думай, идиотка, и избавь себя от лишних страданий. — Он позволил раздражению отразиться на его лице, но её слёзы не прекратились. — Что? — выдохнула она, но Фердинанд лишь покачал головой. — Ты никогда не дергала людей за ниточки, и это заметно, — прокомментировал он со смесью разочарования и недоумения. Обычно люди по-разному сопротивляются манипуляциям и угрозам. Они, как правило, достаточно хорошо знают на своем опыте,  какой разумной ответной меры можно ожидать в тот или иной момент. Но она снова, казалось, приняла его выговор слишком близко к сердцу. — Розмайн, я только что объяснил тебе, что они не умрут из-за того, что тебе чего-то не хватает в образовании. Можешь расслабиться. — Он заметил, как она выдохнула, и после этого её дыхание стало более ровным. Эльвире ещё многое предстоит сделать, если для того, чтобы достучаться до Розмайн, требуется такая прямолинейность. — Как мне понять, что я раздражаю настолько, что это перевешивает мою пользу для вас? — осмелилась спросить она, и Фердинанд невольно усмехнулся её прямоте. На его лице снова появилась ухмылка. — О, неужели ты не можешь понять? — невинно осведомился он и увидел, как она вздрогнула. По крайней мере, на этот раз это было именно то, чего он добивался. Затем её взгляд ожесточился. Значит, это было её лицо из разряда «просто прикончи меня уже». — У вас всегда лицо как каменная маска, Фердинанд. Матушка очень бы мной гордилась, если бы я умела так хорошо скрывать свои эмоции. Ваши испепеляющие взгляды просчитаны, и даже ваша улыбка не кажется естественной — это просто то, что вы хотите мне показать. Я понимаю, что сейчас вы надо мной насмехаетесь, и если бы мне пришлось гадать, то это потому, что вы считаете мой вопрос слишком прямолинейным. Но нет, я не могу понять, насколько именно я раздражаю вас в тот или иной момент, Фердинанд. Только то, что это очевидно. Неужели вы правда удивлены, что из-за этого я стараюсь вообще вас не злить? Он вскинул бровь, выслушав её объяснение, и перестал ухмыляться. Вместо этого он принял свой привычный нейтральный дворянский вид. Она и так изо всех сил старалась его не злить, и вот результат? Возможно, ему стоит поручить Эльвире включить в её план обучения больше лекций об аристократическом обществе в целом. — Понятно. Можешь исходить из предположения, что я сообщу тебе, когда ты начнешь переходить эту черту, — заключил он, и её глаза расширились от удивления. — Серьёзно? — переспросила она, ища подтверждения, а Фердинанд по привычке расплылся в улыбке. Если она сочла это проявлением щедрости, ему стоит сделать вид, что так и было задумано. — Да, серьёзно, — подтвердил он и удивился, когда она тут же приняла позу для молитвы. — Слава Вердраосу! — воскликнула она, и к потолку взметнулся чёрный свет. Какая своеобразная реакция для такой ситуации. — Почему ты поблагодарила Вердраоса, а не Анхалтунг? — с любопытством осведомился Фердинанд, и Розмайн прежде чем ответить, лишь моргнула. — Потому что я чувствую, что это избавит меня от когтей Каосаифы, — призналась она. В этом действительно был смысл. Странный, буквальный смысл.