Вигемильх не властна над Вердраеосом

Конец весны седьмого года правления Зента. Фердинанду — 22 года. Розмайн 7 лет. Фердинанд только что закончил слушать отчет Юстокса о нынешнем состоянии Розмайн. Передозировка его высокоэффективными зельями восстановления оказалась для неё такой же неприятной, как он и ожидал, но теперь, когда физические симптомы, казалось, прекратились, из отчета следовало, что она всё еще недостаточно здорова, чтобы обедать и ужинать вместе с ним. — Юстокс, ты веришь, что отчет правдив? Или же её слуга лжет в её защиту, потому что она не смеет предстать передо мной? — задумчиво произнес он, нахмурившись. Оглядываясь назад, он понимал, что должен был ожидать от Розмайн очередного выхода за пределы своих возможностей, когда тот пригрозил Дамуэлю. На самом деле он создал лишь иллюзию того, будто Экхарт и Хайсхиц казнят Дамуэля на её глазах, *потому что* ожидал, что это подтолкнет её к весьма изобретательному использованию молитв. То, что она молилась не о благословении для Дамуэля, а о том, чтобы склонить его противников к милосердию, стало неожиданным поворотом. Тем более учитывая, что успех благословения всё ещё, казалось, зависел оттого, примет его получатель или нет. Ауб Дункельфельгер и Ауб Лебенсрух также получили часть золотого света благословения, и он заметил, что это немного изменило их настроение. Ему показалось, что их любопытство относительно того, как далеко может зайти рыцарь низший дворянин, сменилось жалостью к этому рыцарю и маленькой девочке, сражающейся за его выживание. Он заметил их косые взгляды, пока Экхарт продолжал свой натиск, а Розмайн, казалось, впала в такое отчаяние, что даже не заметила очевидного решения. Он очень расчетливо обставил всё это событие как демонстрацию её исследовательских работ. Она могла бы положить этому конец, просто заявив, что показала всё, что только могла. Или даже просто упомянув о своём истощении маны. Он уже собирался сам положить этому конец, когда вдруг увидел, что она преклоняет колени. Это пробудило в нём любопытство: он задался вопросом, что же она собирается предпринять, ведь это так явно отличалось от её прежнего стиля молитв и «сражений». Однако то, что ради этого она приняла второе зелье, привело его в ярость. Похоже, он недостаточно ясно предупредил о побочных эффектах, раз она осмелилась так рисковать ради простой демонстрации, когда её дебют уже совсем близко. Он был рад, что у неё хватило самообладания отдать приказ к отступлению после того, как она обрушила ту беспрецедентную молитву Эльббергу. Масштаб был меньше, но всё разыгралось в точности так, как он и представлял себе тот едва не случившийся инцидент на горе Лоэберг. Это была чистая мощь гнева Лейденшафта. Усмирение этого гнева после того, как она упала без сил в объятия Дамуэля, стало интересной задачей: потребовалось участие обоих Аубов, которые призвали свои посохи Верфюрмер, и самого Фердинанда, который призвал божественный инструмент Фрютрены для исцеления поля для диттера. И всё это — из-за одной спонтанной молитвы. Он не мог отрицать, что его тактика увенчалась успехом и позволила получить ценные сведения, но время было выбрано крайне неудачно: теперь она снова начнет избегать его, и, скорее всего, опять будет вздрагивать от каждого его движения. — Я полагаю, что её слуга откровенно не лгал, но и состояние Принцессы уже не настолько тяжёлое, чтобы совместный обед нанёс вред её здоровью, — поделился своим суждением Юстокс, пока Фердинанд пребывал в раздумьях. — Прикажи привести Дамуэля, когда она в следующий раз уснёт, — распорядился он. Допрос Дамуэля неизбежно должен был оказаться менее болезненным для её чувств, чем прямой разговор с ней. В конце концов, до её дебюта на конференции герцогов оставалось всего пять дней. Крайне неудобный момент. — Мой Зент, чем я могу быть полезен? — спросил Дамуэль, преклонив колени перед ним посреди кабинета. Фердинанд лишь на мгновение оторвал взгляд от деревянной дощечки, которую изучал в рамках подготовки к конференции герцогов, и жестом велел Юстоксу предоставить ему индивидуальный блокирующий звук магический инструмент. Нет нужды отвлекать всех от работы, чтобы провести эту беседу наедине. — Как её состояние? — осведомился он, что-то записывая на другой дощечке. Ему не терпелось, чтобы появились новые бумажные мастерские, способные удовлетворить и спрос Розмайн на материалы для книжного дела, и его собственные бюрократические нужды. — Последствия передозировки зельями, похоже, ослабли, но её эмоциональное состояние всё ещё... тяжёлое, — доложил он, не поднимая головы и продолжая стоять на коленях. — Она осознаёт, что угроза, которой тебя подвергли, была лишь частью демонстрации? — Фердинанд оторвался от бумаг, чтобы оценить его реакцию, и увидел, как Дамуэль поднял голову, в нерешительности переводя взгляд с Экхарта на него. — А ты об этом знаешь? — Фердинанд подавил вздох и слегка покачал головой. — Не делай такой шокированный вид, Дамуэль. Разве я не объявлял заранее о каждой казни, которую приказал совершить до сих пор? — Фердинанд вскинул бровь, после чего снова сосредоточился на деревянной доске и положил её в стопку к остальным. — Я благодарен за вашу милость, мой Зент, — заявил Дамуэль и снова склонил голову. — Тогда успокой её, когда вернёшься в её покои, — распорядился он и даже не поднял взгляда, когда Дамуэль подтвердил получение приказа. Но шансы на то, что Розмайн теперь будет держаться на расстоянии, всё ещё оставались высоки. Существовал огромный риск, что она не сможет продемонстрировать свой образ «благодарной и послушной принцессы» на дебюте. О Дрефангуа, время выбрано крайне неудачно. — Дамуэль, я уверен, ты знаешь, к чему сейчас стремится Розмайн, — произнёс он без всяких вступлений и увидел, как её рыцарь-телохранитель замер. О? Был ли это вопрос, который ему следовало задать раньше? Почему он испугался его слов? — Мой Зент, вы просите меня предать её доверие? — спросил он с побледневшим лицом, и Фердинанд позволил себе едва заметную усмешку. — Всего несколько дней назад она сказала тебе, что не имеет от меня никаких секретов. И я прекрасно осознаю, что она что-то замышляет. Она пытается задобрить меня подарками так, что становится совершенно очевидно: она инвестирует в будущую услугу. Но она не из тех людей, кто не знает заранее, чего именно хочет попросить, — прокомментировал он, и его улыбка стала шире, когда он увидел, что Дамуэль вновь обретает самообладание. — Понимаю. Прошу прощения. Насколько мне известно, её цель — добиться вашей поддержки для её регистрации в библиотеке дворянской академии, — заявил Дамуэль, и Фердинанд уставился на него с застывшей улыбкой. Это не могло быть единственной конечной целью её стремлений. Неужели она входила к нему в доверие больше полугода только ради регистрации в библиотеке? Ведь пока она находилась в Центре, он контролировал её график и так мог управлять её жаждой книг, так что дело было скорее в неудобстве заставлять библиотекаря держать язык за зубами, чем в чем либо еще... Но она явно считала, что эта услуга требует подготовки в течение нескольких сезонов. — Есть ли какие-то другие цели? — невинно осведомился он, и Дамуэль едва заметно вздрогнул. О? Значит, есть? — Успех её производств, сбор новых историй, создание большего количества книг, чтение большего количества книг... — начал он, но Фердинанд лишь прищурился. Это не те цели, из-за которых стоит вздрагивать при их упоминании. Он хранил молчание, ожидая, пока Дамуэль продолжит. Это заняло недолго. — ...научиться тому, как не убить случайно кого-нибудь неверно подобранным словом... — беззвучно добавил он, и Фердинанд нахмурился. То, что смерть простолюдина, которого она знала всего в течении одного колокола и который противостоял не только ей, но и всему её производству, всё ещё занимала её мысли спустя полгода... Но он всё ещё хранил молчание, ожидая, пока Дамуэль продолжит. Похоже, список Дамуэля ещё не был исчерпан. — ...чтобы сохранить жизнь... Прошу прощения, мне запрещено упоминать об этом. Дамуэль замер на полуслове, и Фердинанд мог догадаться, что тот хотел закончить фразой «её родной семье». И именно поэтому он велел Розмайн формулировать свои приказы как можно более конкретно, чтобы их нельзя было истолковать иначе — как он сделал с её приказом Дамуэлю «хранить её секреты». Обойти чётко сформулированный приказ было практически невозможно. Но ответы он всё равно получил. — Вернись к своей подопечной и успокой её. Скажи ей, что я жду её сегодня на ужин и на посвящение маны, — распорядился он. С этими словами Дамуэль был отпущен, и Фердинанд вновь сосредоточился на бумагах перед собой. Хотя он понимал, что Дамуэль теперь приложит все усилия, чтобы объяснить ей, что на самом деле он не угрожал жизни Дамуэля, Фердинанд ожидал, что ей потребуется несколько дней, прежде чем она по-настоящему успокоится, и задался вопросом, сможет ли он как-нибудь ускорить этот процесс. Пригласить Эльвиру, к сожалению, было не совсем удобно, так как она была по уши занята подготовкой Эренфеста к предстоящей конференции герцогов. Сильвестр, очевидно, подчинился бы, но Фердинанду казалось, что за последний год он и так слишком многого требовал от сводного брата, и ему не хотелось портить их отношения окончательно. Сильвестр был сентиментален, когда дело касалось тех, кого считал своей семьёй. По неизвестным причинам, в число которых входила Вероника, её казнь легла на него тяжким грузом. Хотя поддержка Эренфеста не была критически важна для его правления, не было и смысла без нужды враждовать со средним дворянством из-за пустяков. Он на мгновение задумался о том, чтобы вызвать того мальчика-торговца, но это вызвало бы слишком много вопросов у всех причастных. Удивлённые брови взлетели бы вверх, если бы он вызвал несовершеннолетнего простолюдина, которому не только позволили бы встретиться с принцессой, но и обеспечили бы минимальную охрану в лице Дамуэля, да ещё и без слуг или служащих. К тому же она могла неверно истолковать этот жест, приняв его за очередную угрозу — как знак того, что он полностью контролирует её драгоценных «друзей». В конце концов, он уже видел, как в прошлом она приходила к подобным выводам. Фердинанд отбросил идею отправить к ней Лутца почти сразу же, как только она пришла ему в голову. Значит, ему нужно было оценить её реакцию на обещание награды. Если регистрация в библиотеке заставляла её вести себя — по крайней мере, для самой себя — образцово в течение более чем полугода, то это могло помочь ей справиться и с нынешним эмоциональным состоянием. Но она дорожила и книгами, и людьми, которые были ей дороги. Может ли одно перевесить другое? Вновь на ум пришли слова Бенно, когда тот спрашивал его, как лучше всего с ней обращаться. Он назвал и книги, и её семью с друзьями обоюдоострым мечом, который принесёт либо великий успех, либо абсолютную катастрофу. До сих пор он не находил изъянов в этой оценке. Он открыл глаза и убрал палец от виска. Была одна вещь, которую он мог сделать, чтобы помочь ей успокоиться. Фердинанд жестом подозвал Экхарта и Хайсхица поближе, прежде чем активировать на своём столе блокирующий звук магический инструмент, охватывающий всю область. Как обычно, они с нетерпением ждали его распоряжений. — Экхарт, с этого момента и до дня, следующего за дебютом Розмайн, я хочу, чтобы она тебя не видела. Можешь перевестись на ночные смены, чтобы добиться этого; подробности меня не касаются, — распорядился он. Экхарт умело скрыл боль, вызванную этими словами. — Я чем-то разгневал вас, мой Зент? — бесстрастно спросил он, но Фердинанд лишь покачал головой. — Это не понижение в должности, Экхарт, а лишь тактическое решение. Розмайн всё ещё слишком уязвима, и я не могу рисковать тем, что на своём дебюте она выступит посредственно только потому, что боится тебя, выполняющего свою работу, — пояснил Фердинанд. Честь, которую от него получали немногие. — Хайсхиц, забери на себя обязанности по охране от Экхарта. Похоже, она ценит твой более мягкий подход, — заметил Фердинанд и с удовлетворением увидел, как Хайсхиц на мгновение замер от этих слов. Умный, как и ожидалось от него. То, что он был поражён этой мольбой о милосердии в форме благословения Вигемильх на поле для диттера, стало неожиданностью. Одно дело — когда это затронуло стоящих рядом Аубов, но совсем другое — когда его собственный рыцарь замялся на поле диттера прямо посреди выполнения приказов. Неужели его верность пошатнулась, и он на пути к тому, чтобы перейти на сторону Розмайн? Или же он просто оказался мягче, чем ожидалось? — Как пожелаете, — подтвердил Хайсхиц, больше не выказывая признаков дискомфорта. — Экхарт, выйди из зоны действия инструмента. Хайсхиц, останься, — скомандовал он, после чего направил ману в магический камень посвящения имени Хайсхица и велел ему говорить только чистую правду. Не было смысла рисковать, когда речь шла о посвятившем имя. — Хайсхиц, почему ты принял это благословение в разгар боя? — Фердинанд прищурился, не желая упускать ни единой детали в его ответе. — Потому что я разделил желание принцессы, чтобы безумие этого боя прекратилось, — быстро ответил он. Не похоже было, чтобы его заставила ответить обволакивающая мана. Значит, он сказал это добровольно. Хорошо. — Почему ты называешь мои приказы безумием? Одно дело, если Розмайн в своём возбуждённом эмоциональном состоянии не видела скрытых причин и мотивов, но Хайсхиц должен был всё понимать. — Это было сплошным мучением, мой Зент. Физической пыткой для Дамуэля, которого исцеляли лишь для того, чтобы причинить боль снова, и ментальной пыткой для принцессы, которой раз за разом показывали, насколько тщетны её попытки исцелить его. Я не одобряю пыток, мой Зент. — И ты думаешь, что я их одобряю? — Я не знаю и не обязан знать, мой Зент. Я — ваш меч, который вы можете направлять так, как сочтёте нужным. Я буду исполнять ваши приказы и справляться с последствиями, как это делают все рыцари. — Фердинанду пришлось признать, что в этот момент Хайсхиц проявил образцовый менталитет рыцаря, сумев игнорировать несоответствие между собственными ценностями и приказами, как того требовала ситуация. — Насколько ты близок к пределу своих возможностей, Хайсхиц? — после недолгого раздумья осведомился Фердинанд. Он знал, что тот мягче Экхарта, но это был первый раз, когда он действительно проявил эту черту. Или нет? — Совсем не близок, мой Зент, — подтвердил Хайсхиц, и Фердинанд кивнул. Впрочем, взбунтовавшийся рыцарь сейчас тоже был бы весьма неудобен. — Тогда последнее. Желаешь ли ты перейти в свиту Розмайн? — Фердинанд понимал, что потеря такого верного рыцаря огорчит его, но в случае подрыва лояльности мирное расставание, всё ещё гарантирующее его службу, было предпочтительнее непредсказуемого перехода на другую сторону. — Нет, мой Зент. Я желаю оставаться вашим рыцарем. Я верен клятве, которую дал вам, посвятив своё имя, и не испытываю по этому поводу никаких сожалений. Моя жалость к маленькой девочке из-за суровости её судьбы никак не сравнится с моим искренним желанием служить вам, мой Зент. — Тогда так и будет, Хайсхиц. Я ценю твою искренность и твою службу. Приходи ко мне, если когда-нибудь окажешься на грани своих возможностей. В таком случае я найду для тебя менее обременительные задачи, — заключил он и заметил на лице рыцаря признаки мимолётного облегчения, которые тот тут же скрыл за маской рыцарской гордости. * * * * Розмайн присоединилась к нему за ужином, как он и просил, но он понимал, почему её слуга изначально решил освободить её от дел на сегодня. Она была довольно бледной, даже бледнее обычного, а тёмные круги под глазами свидетельствовали о её крайнем истощении. К его большому облегчению, она не вздрагивала от каждого его слова, как он втайне ожидал, но настроение её было мрачным, а ответы на его попытки завязать разговор были в лучшем случае односложными. Успеет ли она прийти в себя вовремя? Участники конференции герцогов, естественно, обладали достаточным мастерством, чтобы заглянуть за её всё ещё несовершенную маску. Фердинанд заметил, как она осторожно оглядывает зал, словно искала что-то или кого-то. Неужели она уже осознала отсутствие Экхарта? Но если так, то она не выглядит особо облегчённой. Хм. — Розмайн, я хотел бы попросить тебя об услуге, — начал Фердинанд и с удовлетворением заметил, что интерес Розмайн в какой-то степени пробудился: она с неохотой сосредоточила на нём свой до сих пор довольно рассеянный взгляд. Значит, её грандиозный план по тому, чтобы заставить его быть ей должным, всё ещё кажется ей приоритетным. Хорошо. — Конечно, Фердинанд. Если это в моих силах, я с радостью исполню твою просьбу, — ответила она, произнеся больше слов, чем за всю их нынешнюю светскую беседу. Он подавил желание отчитать её за это безоговорочное согласие, данное ещё до того, как она выслушала саму суть просьбы. Это придётся отложить до её дебюта. Сейчас было даже удобно, что ему не нужно оказывать на неё давление. В конце концов, она выглядела весьма хрупкой. — В таком случае, Розмайн, я хотел бы одолжить твоих поваров на время конференции герцогов, чтобы они могли приготовить побольше этого превосходного супа к торжеству, — пояснил он. Он увидел, как её растущее замешательство вскоре сменилось привычной маской благородной дамы. При её нынешнем состоянии это произошло быстрее, чем он ожидал. — Я рада, что мы с ними заслужили достаточно доверия, чтобы нас рассматривали для столь важного поручения, Фердинанд. Могу я спросить, не планируете ли вы продавать этот рецепт на конференции герцогов? — осведомилась она, и выражение её лица стало суровым. — А если и так? — спросил он в ответ с легкой дразнящей усмешкой, желая проверить её реакцию на его небольшие проявления враждебности. Она ответила вежливой улыбкой и холодным взглядом. На самом деле она перенесла это лучше, чем в прошлый раз, когда ошибочно подумала, что он вот-вот казнит Дамуэля. Значит, в закалке её мягкой души есть прогресс. — В таком случае, Фердинанд, я прошу назвать цену, которую вы задумали, ограничения, которые вы намерены ввести для дальнейшего распространения рецепта, и долю прибыли от этого предприятия. Мои рецепты стоят дорого, и я не хочу, чтобы их недооценивали, — заявила она. Фердинанд не стал сдерживать улыбку, появившуюся на его лице. Что бы Бенно ни делал, чтобы вбить в неё эти навыки торговца, это явно принесло плоды. Неужели на неё так повлияли все те гневные крики? Но он не мог использовать такой подход с ней: она бы получила тот самый сердечный приступ от дикого стресса, о котором говорила. Однако здесь это, похоже, даже помогло ей взбодриться. — Хороший ответ, Розмайн. Ты можешь сама проработать эти вопросы, так как прибыль достанется только тебе. Можешь исходить из того, что рецептом заинтересуются как минимум три и максимум десять герцогств. Итак, у тебя нет возражений против того, чтобы одолжить мне своих поваров? — спросил он, ожидая её подтверждения. — Пока они по-прежнему будут готовить суп мне на обед и ужин, вы можете использовать их навыки с пользой, — ответила она. Её взгляд стал отсутствующим, и Фердинанд вежливо кивнул в знак понимания. — Разумеется, я бы не хотел лишать тебя благословений Куококалуры, раз уж они тебе так дороги, — заметил он, взглянув на свою наполовину пустую тарелку. Единственное, что он действительно доел, был суп, приготовленный её поварами. Возможно, благословения Куококалуры были важны для него самого гораздо больше, чем он осознавал до сих пор. * * * * Как и ожидал Фердинанд, мана Розмайн была близка к переполнению после почти пяти дней, проведённых в постели в попытках восстановиться после чрезмерного употребления зелий восстановления. Находясь в молитвенном круге, ему было трудно следить за ней постоянно, поэтому он просто приказывал ей остановиться, когда понимал, что она уже близка к пределу. Он не собирался рисковать перерасходом маны в дополнение ко всему прочему. — Розмайн, оставляй в запасе чуть больше маны, чем обычно, — посоветовал он, заметив признаки раздражения после своего приказа прекратить посвящение маны. — Поняла, — лишь подтвердила она. Он заметил, как она поглядывает в сторону выхода, хотя и не сделала ни единого шага. Она довольно быстро научилась сначала ждать его разрешения. — Розмайн, я полагаю, ты уже поговорила с Дамуэлем, — начал он и увидел, как её тело напряглось при упоминании его имени. — Да, Фердинанд, — лишь подтвердила она, не вдаваясь в подробности. Опять? Значит, разговор о поварах помог лишь временно? — Что он тебе сказал? — спросил он, скрывая раздражение от того, что ему приходится задавать уточняющий вопрос, хотя она должна была сама всё рассказать без лишних напоминаний. — Что его жизнь на самом деле не была в опасности, какой бы реальной ни казалась угроза, — произнесла она отстранённым голосом. — И? — В воздухе повис немой вопрос: рассказал ли Дамуэль ей о своих расспросах касательно её целей? — И мне довольно трудно поверить, что это правда, — ответила она с совершенно безжизненным выражением лица. Она неверно поняла его намерения, или же Дамуэль больше ничего не сказал? — Тем не менее, это правда. Я объявляю о своих казнях, Розмайн. Я не объявлял о его казни, так что он не подвергался риску. К тому же, зачем мне устранять одну из твоих сильнейших опор поддержки? Тем более такую интересную для исследований, — спросил он с заговорщицкой ухмылкой, от которой Розмайн лишь сердито на него взглянула. Сердитый взгляд был куда лучше, чем та апатия, что она проявляла до этого. — Он человек, Фердинанд, — строго отчитала она его, одарив ещё более гневным взглядом. — Вы говорили, что вы не филантроп, Фердинанд, но неужели вам действительно так трудно видеть в других людях себе подобных? Он некоторое время молча изучал её, пока она ждала ответа, но затем она лишь покачала головой и вздохнула. — Нет, не отвечайте на этот вопрос. Позвольте мне сохранить иллюзию того, что вы на это способны, — едва слышно прошептала она, и он решил исполнить её желание. Вся эта дискуссия зашла в гораздо более философское русло, чем он ожидал, и он не был уверен, поможет ли это хоть как-то восстановить её настроение для успешного дебюта. — Розмайн, ты не ответила на мой вопрос. Зачем мне желать ему смерти? — Чтобы наказать меня, — ответила она после короткой паузы тоном, в котором чувствовалось, как сильно она старается не заплакать. — О? Ты намекаешь, что могла упустить суть правила «всегда держать меня в курсе событий», если бы Дамуэль остался жив после этой демонстрации? — с любопытством осведомился он, и она поспешно покачала головой. — Это послание стало предельно ясным, как только вы пригрозили моей семье из-за этого, — заявила она. — Это была не угроза, а предоставление контекста, чтобы ты могла усвоить, к каким последствиям могут привести твои действия, — возразил Фердинанд и увидел, как она снова прячется за маской благородной дамы. — Помни, ты сама говорила о том, как тебе трудно видеть эту черту. Разве я не обещал тебе, что скажу, если ты окажешься на грани её перехода? Она долго молчала, словно обдумывая сказанное. Боже, ну и девчонка. Если бы она только начала думать обо всём как следует. — Розмайн, ты сама предложила, что тебе нужна ситуация, которая потребует помощи богов, иначе ты не сможешь молиться искренне, так что я лишь обеспечил её. Хайсхиц и Экхарт не получали приказа казнить Дамуэля, — повторил он, но в ответ встретил лишь тишину. — Говори со мной, Розмайн, — приказал он, заметив, как сквозь её маску проглядывают разные эмоции и как поверх всех них наслоилось ещё одно чувство, которое он никак не мог распознать. — Значит, Экхарт пошёл против ваших приказов? Поэтому его не было с вами за ужином? Потому что вы тоже увидели его жажду убийства? — тихо спросила она, а затем прикусила губу, словно пытаясь заставить себя замолчать. Глаза Фердинанда слегка расширились от крайнего изумления. Насколько же сострадательной была эта девочка? Теперь она волновалась за того, кто, по её мнению, хотел убить её самого верного рыцаря? Неужели все его усилия по её закалке в течение последних двух сезонов были напрасны, если она не могла смириться с возможной смертью Экхарта в подобной ситуации? — Он на ночной смене, — пояснил он, осторожно оценивая её реакцию. Если она так занервничала из-за того, что не увидела Экхарта, то наверняка сочла бы угрозой, если бы он послал за тем мальчишкой-торговцем. Хорошо, что он решил этого не делать. — Экхарт, начни смену раньше и явись к входу в зал восполнения основания, — приказал он через ордонанц, не сводя с неё глаз, и увидел, как её глаза расширились, когда птица взлетела. — Мне трудно понять природу твоих беспокойств, Розмайн, — заметил он как раз в тот момент, когда вернулся ордонанц Экхарта с ответом: «Я уже в пути, мой Зент». — Конфликт происходит между тобой и мной, Фердинанд. Другие не должны из-за этого умирать, — едва слышно прошептала Розмайн. Как же утомительно, что она всё ещё питает такое отвращение к смерти. Даже по отношению к тем, кого считает врагами. Но Фердинанд заметил в её рассуждениях ещё одно заблуждение. — Насколько я могу судить, Розмайн, между нами нет никакого конфликта, — поправил он её, приподняв бровь в надежде выразить своё недоумение. — Демонстрация твоих исследований молитв на поле для диттера наверняка привила тебе понимание важности надлежащих отчётов, — предположил он, и она кивнула, несмотря на внезапно сковавшее её оцепенение. — Наказания — это образовательный инструмент, Розмайн. Их цель — разрешать конфликты, а не раздувать их, — добавил он и снова заметил сомнение на её лице. — Если только ты не согласна с моими предшественниками, которые считали наказания огромным риском для стабильности и потому предпочитали истреблять любого нарушителя вместе со всем его родом. Фердинанд знал, что она никогда не согласится с такой идеей, учитывая, на какое количество казней он только что намекнул. — Они не могли быть настолько лишены человечности, — заявила она, прищурившись, и он не удержался от смешка. — О, ещё как могли. Они совершали много безрассудных, порочных и откровенно злонамеренных поступков. Из-за такого образа мыслей было растрачено столько жизней, — подтвердил он. В её глазах, помимо гнева, промелькнуло новое чувство, но ему было трудно его распознать. Обычно её было так легко читать, но сейчас она, должно быть, испытывает весьма сложные эмоции. — Отчёты о последней чистке, проведённой регентом Трауквалом, не старше семи лет; если тебе интересно их прочитать, можешь попросить Юстокса предоставить тебе доступ. Хотя тебе, возможно, будет трудно это переварить, — предложил он. — Существуют ли также отчёты о количестве погибших при вашем правлении, которые мне позволено прочитать? — осведомилась она с таким выражением лица, будто у неё во рту остался неприятный привкус. — Существуют. Если тебя интересует более поздняя история Юргеншмидта, ты можешь запросить у Юстокса все подробности, хотя я советую сделать это после конференции герцогов, так как нынешний сезон для него крайне загружен. Впрочем, его занятость была не главной причиной задержки. Чтение всех этих отчётов сильно бы её расстроило, а ему это было не нужно ни перед её дебютом, ни в Центре, полном других людей. — Вы не сердитесь на меня за то, что я спросила? — в её голосе снова послышалась осторожность, а на лице отразилось больше замешательства, чем он когда-либо видел у неё прежде. — Ты постоянно просишь что-нибудь почитать, Розмайн, с чего бы в этот раз всё должно быть иначе? — возразил он, позволив себе не обращать внимания на то, что Розмайн пытается судить о его правлении. Как будто все остальные не делают этого постоянно. А если её критерием является число погибших, то он знал, что в этой оценке выйдет победителем. Легкая победа. Страх за семью не сможет вечно служить поводком, и её необычный опыт может сделать её восприимчивой к искрам оппозиции, если он не заложит прочный фундамент для её дальнейшего послушания. Хотя ему приходилось признать, что угрозы её семье всё ещё были куда эффективнее, чем он ожидал после года отсутствия контактов между ними. — Говоря о чтении, Розмайн, ты уже некоторое время пытаешься заслужить мою услугу. Был ли Дамуэль прав в своем предположении, что ты стремишься к регистрации в библиотеке дворянской академии? — Фердинанд решил сменить тему и был приятно удивлен тем, насколько разоблачённой она себя сейчас чувствовала. — Я не обижен, если ты сейчас этого опасаешься, Розмайн. Я сам сказал тебе попробовать свои силы в манипуляциях и умиротворении меня подарками, так что использование жажды Юстокса к новинкам было неплохим ходом. Ему всё ещё не хватало тонкости, но я видел попытки и похуже от куда более опытных интриганов, — похвалил он и увидел, как Розмайн выдохнула после его слов. Но она всё ещё казалась осторожной. — Ну, да. Я надеялась накопить достаточно расположения, чтобы попросить вас устроить ситуацию, при которой я смогу зарегистрироваться так, чтобы никто не узнал о контракте законного опекуна, но я подумала, что для переговоров с вами ещё слишком рано, — призналась она с нервной улыбкой, которая едва удерживала её маску благородной дамы. Фердинанду же пришлось подавить смешок, чтобы не подорвать свой авторитет. — Я готов предложить тебе регистрацию в библиотеке в качестве награды за успешный дебют, — предложил он и увидел, как её глаза на мгновение вспыхнули всеми цветами радуги. Серьёзно? Эта тема оказалась эффективнее, чем ожидалось. — Когда именно произойдёт эта регистрация в случае успешного дебюта? — спросила она, проявляя столько самообладания, сколько только могла из себя выжать. Её глаза снова приобрели привычный золотистый цвет; похоже, она очень старалась. — Утром в первый день после конференции герцогов, — предложил он и увидел, как она кивнула. Какая самодисциплина. — Значит, через три или четыре недели? — взмолилась она, пытаясь получить подтверждение, в то время как он твёрдо держал маску благородного господина. Она что, ожидала, что он обманет её четко не указав год? — Да, я имел в виду конференцию герцогов, на которой ты должна дебютировать — ту, что состоится в этом году, — заметил он. Её облегчение было почти осязаемым, прежде чем оно сменилось едва скрываемым нетерпением. — Итак, что сделает мой дебют успешным? Игра на харшпиле — это само собой разумеющееся, но что ещё? То же самое, что и на моей встрече с Древанхелем в прошлом году? Послушная, благодарная, полезная? — осведомилась она деловым тоном, и лишь слегка повысившийся голос выдавал её волнение. На этот раз он не стал сдерживать невольно расплывшейся на лице улыбки. — Это станет хорошим началом, так как любое проявление чего-то меньшего, чем «абсолютная преданность», лишь привлечёт ненужные интриги со стороны корыстных глупцов. Однако, в отличие от того, что ты показывала Древанхелю, не читай лекций о концепциях иного мира. Они слишком ценны, чтобы тратить их лишь на то, чтобы впечатлить толпу, — заметил он, и она кивнула. Обстановка дебюта в любом случае не располагала к чтению лекций. — А как насчёт печати? Стоит ли мне подготовить побольше иллюстрированных Писаний в качестве подарков для тех, кто посетит мой дебют? — осведомилась она, но Фердинанд задумчиво покачал головой. — Для этого там будет слишком много людей. Это нанесёт тебе сокрушительный финансовый удар, который может отбросить печатную индустрию назад как минимум на сезон, а в худшем случае — на целый год, — посоветовал он. — Но если я сделаю их платными, они почувствуют необходимость купить их просто для того, чтобы задобрить меня, а не потому, что им это нужно, верно? — возразила она, приподняв бровь. Почему её первой реакцией было спланировать продажи? На конференции герцогов. На своём дебюте. Ну и девчонка... — Именно так. Внезапный спрос будет слишком ошеломляющим, учитывая нынешнее состояние печатной индустрии Эренфеста. Тебе нужно дать производству немного больше времени, прежде чем ты начнёшь продвигать это как тренд, Розмайн, иначе ты просто погубишь их, когда не сможешь удовлетворить спрос. — Но с унишамом могут грозить похожие проблемы... — печально пробормотала она. — Ты можешь просто поблагодарить каждого герцога за те магические камни, которые они так великодушно тебе предоставили, — предложил Фердинанд, и глаза Розмайн слегка расширились. — Вы хотите, чтобы я хвасталась тем, что так плохо контролирую свою ману, что мне требуется больше мешка магических камней в неделю? — не слишком изящно осведомилась она, и Фердинанд усмехнулся. — Овладение контролем маны в твоём возрасте — это уже очень продвинутый уровень, Розмайн. Большинство детей учатся этому гораздо позже, когда приближаются к поступлению в дворянскую академию. А то количество маны, которое ты передала им, превращая в золотой песок их магические камни, говорит само за себя, — объяснил он, и она кивнула, хотя и не выглядела убеждённой. — Ты также можешь намекнуть, что уже восполняешь основание, — добавил он, и она слегка наклонила голову. — Не будет ли это выглядеть с вашей стороны как эксплуатация, Фердинанд? — спросила она, и ему пришлось подавить гневный взгляд. Так вот как она воспринимает его приглашения к посвящению маны? Неужели она до сих пор не понимает важности основания для всей этой страны? — Это лишь подчеркнёт твой огромный запас маны, твою важность для этой страны и то, что я доверяю тебе настолько, чтобы оставаться с тобой наедине в комнате без охраны, — пояснил он. — Обеспечение основания этой страны — это великое бремя, но также и великая честь, Розмайн. Ни при каких обстоятельствах тебе не дозволено проявлять недовольство этим. Без нашего вклада маны вся эта страна превратится в белый песок, и все люди в ней погибнут. Жизни каждого зависят от нашего посвящения маны, так что относись к этому подобающим образом, — строго предостерёг он, и она сглотнула, широко распахнув глаза. Значит, она не знала об этом? И как ему восполнить все пробелы в её знаниях? Фердинанд заметил, как она теперь поглядывает на своё место в молитвенном круге и как едва не делает шаг в его сторону. — Розмайн, остановись. Всё в порядке. Основание сейчас заполнено почти на девяносто процентов. Не вздумай расходовать слишком много маны в наивной попытке спасти жизни, которым сейчас ничего не угрожает. К его облегчению, она действительно остановилась, но продолжала пристально смотреть на молитвенный круг. Затем она обернулась и уставилась на него. Ему показалось, что она пытается подобрать слова. — ...Фердинанд, до того как вы меня удочерили, был ли кто-то ещё, кто обеспечивал основание вместе с вами? — осторожно спросила она, задрав голову к потолку, словно не была готова услышать его ответ. Фердинанду стало любопытно, к чему она клонит. — Нет. И до того, как я наполнил основание, никто этого не делал. Оно было почти пустым, когда я его обнаружил, — ответил он и удивился, увидев её бурную реакцию. Она резко прижала руки ко рту; её лицо побледнело ещё сильнее, и в то же время она начала покрываться потом. — Мне нужно выйти... — пробормотала она и практически бросилась к выходу, но, похоже, не успела: всего в нескольких шагах она рухнула на пол и, согнувшись, вырвала всё содержимое желудка. — Вашен, — произнёс он заклинание, очищая и пол, и её лицо, но она, похоже, никак не отреагировала, продолжая безучастно смотреть в сторону выхода. Неужели он всё испортил? Успеет ли она прийти в себя к своему дебюту? Ему следовало лучше учитывать её неприязнь к смерти, прежде чем намекать на почти неминуемую гибель всех жителей этой страны. Дрефангуа сегодня явно была не на его стороне. Он решил больше не говорить с ней и вместо этого вывел её на улицу. Экхарт уже ждал его, но, судя по реакции Розмайн, она уже забыла о своём беспокойстве за него и теперь думала о нём как о рыцаре, который снова угрожал Дамуэлю. Решение убрать Экхарта с её глаз было верным. Увидев его, она не стала выглядеть более стабильной. Попытки потакать её приступам сострадания, похоже, не приносили желаемого результата. Ему больше не следует отступать от своих решений. * * * * Поскольку она потеряла не только пять дней, необходимых для восстановления, но и дни подготовки, предшествующие демонстрации, Розмайн теперь была вынуждена втискивать всё, что ей ещё предстояло выучить к дебюту, всего в четыре дня. Но Фердинанд заметил, что она восстанавливается достаточно быстро, чтобы, по крайней мере, не проявлять слабость внешне. В дни, предшествующие её дебюту, она почти не разговаривала, но он замечал, как она пристально смотрит на него, погружённая в свои мысли. Фердинанд, однако, решил не давить на неё сейчас и позволить ей самой прийти к определённым выводам. Он сможет расставить всё по местам после конференции герцогов, когда очередной срыв уже не так сильно повлияет на его общественный имидж. Только вечером накануне её дебюта, после посвящения маны, она наконец решилась снова заговорить с ним о чём-то более существенном, чем просто вежливые фразы. По крайней мере, это было вовремя. Учитывая, что сегодня уже прошёл приветственный пир в честь конференции герцогов, это был её последний возможный шанс на общение. — Фердинанд, я хотела искренне извиниться за тромбе, которые вырастила в прошлом. В то время я не понимала, почему вы считаете это терроризмом. Вы изо всех сил старались поддерживать жизнь в стране с помощью маны, а я породила чудовищ, которые вытянули бы её досуха. Вы были правы, а я — нет, — заявила она и поклонилась весьма своеобразным образом. Она наклонила тело так, что её спина оказалась перпендикулярна ногам, а лицо уставилось в пол. А затем она просто замерла, ожидая его реакции. Это... было неожиданно. Подумать только, именно те тромбе терзали её совесть. Она явно всё ещё находилась в глубоком эмоциональном потрясении, поэтому ему нужно было действовать осторожно, чтобы не поставить под удар её завтрашний дебют. Но всё же... это был такой хороший шанс... Она ведь сказала ему прямо в лицо, что предпочитает сохранять о нём иллюзии, не так ли? — Теперь я вижу, что твои опасения были вызваны лишь недостаточной образованностью, Розмайн, раз ты демонстрируешь способность брать на себя ответственность за свои поступки и искренне о них сожалеешь. Я не держу на тебя обиды. Насколько я могу судить, это действительно дело прошлое, — великодушно ответил он, но не смог оценить её реакцию, так как она склонила голову к полу. Когда она наконец выпрямилась, её маска благородной дамы была безупречна. Впечатляет. Особенно для неё. — Я с нетерпением жду твоего завтрашнего дебюта в качестве моей приемной дочери, Розмайн, — подчеркнул он, и она кивнула с натянутой улыбкой. Это было волнение? Или она заметила, что он впервые не добавил в голос сарказма, называя её своей приемной дочерью?