Вигемильх не властна над Вердраеосом

Он должно быть психопат. Другого объяснения просто не оставалось. Розмайн изо всех сил старалась не поддаться отчаянию, охватившему её, когда он раскрыл истинный смысл снабжения основания маной. На уровне разума она понимала, что это важно для поддержания страны, но полагала, что речь идет скорее о зданиях. В конце концов, именно весенняя молитва наполняла землю маной, что в дальнейшем обеспечивало хороший урожай. Но она и представить не могла, что эта зависимость была настолько буквальной. Все превратятся в песок?! На короткое мгновение она позволила себе надеяться, что всё это время просто неправильно понимала Фердинанда. Что на самом деле он — спаситель этой страны, а его кажущееся безразличие к судьбам отдельных людей — лишь печальный побочный эффект от груза ответственности за жизни всех подданных. Что его нездоровая зацикленность на «полезности» — всего лишь способ придать смысл собственной жизни, пока он истощает себя до предела, чтобы поддерживать жизнь в остальных. Но нет. Конечно же, нет. В тот момент, когда он признался, что до неё не позволял никому участвовать в подношении маны, стало ясно: у него были иные мотивы. Внезапное осознание того, что, спасая страну от превращения в белый песок, он, по сути, взял всех в заложники, чтобы никто не мог ему противостоять, выбило из нее дыхание, заставив всё тело содрогнуться. А потом все назвали это «божественным мандатом»! Что в этом божественного?! Он же в буквальном смысле их спасительная нить. Конечно, все обязаны ему подчиняться! Она была рада, что после этого признания он, казалось, предоставил ей возможность побыть одной. По какой бы то ни было причине, теперь он вел себя любезно, хотя сам же и бросил её в бездну отчаяния, угрожая Дамуэлю. Розмайн всё ещё подозревала, что Экхарт действовал вопреки приказам Фердинанда. Если бы она не вознесла молитву о щите, Дамуэль был бы мертв. И это не было «реализмом», необходимым для того, чтобы настроить её на молитву. Он мог сколько угодно утверждать обратное, но она сама воочию видела правду: если бы она не защитила Дамуэля всеми силами, он был бы уже мертв. Как только она вернулась в свои покои, то сразу же вошла в тайную комнату и попросила Дамуэля присоединиться к ней. Днём он уже говорил с ней, чтобы изложить точку зрения Фердинанда, но сейчас ей просто нужно было, чтобы её обняли. Как только дверь закрылась, она раскрыла объятия в его сторону, и он тут же подчинился, хотя и нахмурился, когда она уселась к нему на колени и принялась рыдать, уткнувшись ему в грудь. Дамуэль не произносил ни слова, лишь издавал успокаивающие звуки и безмолвно менял силу своих объятий в зависимости от того, насколько сильно она рыдала. К этому времени он уже набрался немалого опыта. Но она не решалась озвучить свои мысли, ведь Фердинанд тут же воспользовался созданной ею возможностью, заявив перед Дамуэлем, что тот должен доверять ему все секреты. Она не могла и дальше ставить его в опасное положение, давая знать то, чего она не хотела открывать Фердинанду. Поэтому, помимо рыданий, она хранила молчание. Ей бы очень хотелось вместе с Дамуэлем обсудить, что на самом деле означало её удочерение. Поговорить о том, почему он теперь позволяет ей — простолюдинке, которая вела себя настолько дерзко, что он, должно быть, чувствовал неприязнь при каждом их контакте, — ослабить его железную хватку над страной, хотя бы путём введения второго поставщика маны для основания. О чём он только думал? Неужели каждый, кто увидит его истинное лицо, попытается воспользоваться этим, если он сам предложит им альтернативу? Не слишком ли это рискованно? Но его слова о том, что именно считается «успешным дебютом», всплыли в памяти и развеяли любые сомнения: он действовал не по неосторожности. Абсолютная преданность. Когда она предложила образ «послушной дочери», она полагала, что он просто не хочет разгребать ссоры в присутствии других людей, но теперь, когда он сформулировал это именно так, она поняла истинную суть его намерений. Он готовил её для какой-то определённой роли. Либо как забавный источник знаний, трендов и маны, либо как знамя для оппозиции, которое будет безжалостно уничтожено, как только представится подходящий момент. И всё это зависело лишь от одного: будут ли её считать абсолютно преданной ему или нет. Огромное количество имен герцогов и их первых жен, их связи с Фердинандом, отношения с другими герцогами, основные статьи экспорта и импорта — всё это помогало ей отвлекаться в течение дня, но как только ей приходилось присоединяться к нему за обедом или ужином, он и его планы на её счёт становились единственным, на чём она могла сосредоточиться. По крайней мере, он, казалось, не обижался на то, что она стала пристальнее за ним наблюдать. И он даже не пытался заставить её разговаривать с ним в зале восполнения основания. Это, в сочетании с его предложением зарегистрировать её в библиотеке дворянской академии, на самом деле свидетельствовало о его предпочтении: он хотел, чтобы она выбрала преданность, а не роль ловушки для его оппозиции. Но действительно ли у неё был такой выбор, или же она в любом случае была обречена на провал? Она попыталась проанализировать все свои действия, чтобы понять, как он её воспринимает. То, что она спросила о количестве казнённых им людей, должно было показаться вызывающим, но он, похоже, не обиделся. Он также закрыл на это глаза, когда она сказала ему спрашивать о том, что произошло в Купальне Богинь, у богов, а не у неё. Если она попытается вспомнить случаи, когда он по-настоящему злился, список получится совсем коротким. Он прямо сказал ей в лицо, что попытка нарастить военную мощь за его спиной перешла бы все границы, но в итоге принял её объяснение о том, что это было досадным недоразумением. И, по его словам, вопрос был исчерпан наказаниями для неё и Дамуэля. Следующим в памяти всплыл случай, когда он подумал, что она пыталась покончить с собой из-за чрезмерного расхода маны. Но и тогда он принял её оправдание и даже подарил ей защитный амулет. А на следующий день —ещё пять. Всё это подтверждало его желание оставить её в живых. Но ради какой цели? Хотя она и чувствовала сдержанный оптимизм по поводу того, что «абсолютная преданность» действительно является безопасным выбором, она вспомнила первый раз, когда увидела его по-настоящему разгневанным. Это случилось, когда он узнал о том, что она выращивала тромбе. Истребление одного из них несколько недель спустя заставило её осознать, насколько они опасны, но теперь, с учётом того, что они высасывали ману, которую он один поставлял всей стране, это должно было выглядеть как прямое нападение на него. Если он всё ещё зачитывает это ей в счёт, то ей никогда не позволят быть кем-то иным, кроме как жертвенной пешкой в его играх. И потому накануне своего дебюта она извинилась. Она не знала точно, как выразить свои чувства, поэтому прибегла к японским обычаям, которые всё ещё глубоко были в ней заложены. Каждая секунда его молчания казалась вечностью, но ей было необходимо знать, как он относится к этому вопросу. К её величайшему облегчению, он решил отнестись к этому по-доброму. Если она хочет, чтобы все, кто ей дорог, жили долго и счастливо, у неё нет другого пути, кроме как стать второй спасительной нитью для этой страны. И если это означает, что ей придётся сотрудничать с психопатом до конца своих дней, ей остаётся это только принять. По крайней мере, он предлагал ей книги. Жизнь в окружении книг была её мечтой, верно? Она была рада, что во время извинений её поза скрывала лицо от его пронзительного взгляда, иначе он бы заметил, как тяжело ей было сдерживать слёзы. Только когда она почувствовала, что её благородная маска снова плотно прилегла к лицу, она выпрямилась. — Я с нетерпением жду твоего завтрашнего дебюта в качестве моей приемной дочери, Розмайн. Внезапная боль сжала её сердце от его намека на то, что они действительно стали кем-то вроде семьи, но она не стала ничего комментировать и лишь надеялась, что её маска устояла. «Не называй нас семьёй, Фердинанд. Ты даже не знаешь, что значит это слово», — эта мысль полностью поглотила её сознание перед тем, как он отпустил её. * * * * С самого первого удара колокола слуги суетились вокруг неё. Розмайн даже не задумывалась о том, когда они сами проснулись, и просто позволяла им делать всё необходимое. Её удивило, что в её распорядок дня можно было добавить ещё больше процедур: и Огюста, и Тереза наносили на её кожу больше масел и кремов, чем когда-либо прежде, а одевали в такое количество слоёв, которое, как ей казалось, вообще невозможно носить. Розина присоединилась к ней примерно после второго удара колокола, чтобы помочь     ей распеть голос, и Розмайн была рада этому отвлечению, пока слуги укладывали её волосы и наносили настолько тонкий макияж, что его можно было даже не заметить. Её привычные рыцари-телохранители сопровождали её из жилых покоев, но как только она вышла наружу, её окружили как минимум двадцать рыцарей в белых плащах, и Хайсхиц был одним из них. Раз уж Экхарт был на ночном дежурстве, разве это не означало, что рядом с Фердинандом сейчас нет ни одного из его любимых рыцарей? Было ли это проявлением фаворитизма? Все они подстраивались под её шаг, когда они шли к залу, где должен был состояться её дебют, и это позволило ей настроиться на нужный лад. Поражение было недопустимо. Она должна была выложиться на полную. — Мы приветствуем новое дитя Зента! — провозгласил глашатай глубоким, раскатистым голосом, когда перед ней распахнулись двери зала. Розмайн проигнорировала нахлынувший шепот, точно так же, как сделала во время своего крещения. Она также проигнорировала внезапную тишину, когда все, казалось, вспомнили о правилах приличия. Теперь она стала принцессой, ей придётся смириться с этой неловкостью. В памяти всплыл образ японского императора — то, насколько грациозным и в то же время отстранённым он казался на публике. И она изо всех сил старалась подражать ему, делая вид, будто её медленный шаг — это осознанное решение, а все остальные ниже её по статусу. Она даже не могла понять, сколько времени занял путь до помоста, где Фердинанд приветствовал её и начал рассказывать историю, похожую на ту, что он произносил во время её крещения. Называть её «Святой Эренфеста» всегда казалось неправильным, но теперь ей было уже всё равно. Если это тот образ, который он хочет из неё создать, то пусть будет так. В ответ она надела святую улыбку и обвела взглядом зал. Количество присутствующих было сопоставимо с тем, что было на её крещении, и она даже заметила несколько знакомых лиц. Сильвестр, Эсмеральда, Леопольд и Константин — все они с замиранием сердца слушали рассказ Фердинанда, пока она ждала своей очереди, чтобы сыграть на харшпиле. — А теперь, Розмайн, вознеси молитву богам и преподнеси им песнь, — объявил Фердинанд с ободряющей улыбкой, пока она садилась, а Розина незаметно передавала ей харшпиль. И она именно так и сделала. Закрыв глаза, она начала играть мелодию из старого аниме своего детства, стараясь вложить искренние чувства в мольбы о росте, о возможности исполнить свои мечты и о стремлении к успеху. Она чувствовала, как кольцо вытягивает её ману, но ей было всё равно. Лейденшафт, пусть эта молитва достигнет тебя. Когда она открыла глаза, то не удивилась, увидев, как на присутствующих обрушился дождь из голубых огней. — Пусть этот знаменательный день принесет благословение всем вам, чтобы каждый из нас достиг тех высот, к которым ведет нас Лейденшафт, — произнесла она с улыбкой, и в ответ на её слова толпа подняла штапы, источающие искры благословений. Она изо всех сил старалась вспомнить образ императора, пока все по очереди выстраивались перед ней, чтобы лично поприветствовать. Фердинанд стоял на полшага позади неё, но было ли это демонстрацией поддержки или способом убедиться, что она ничего не испортит — сказать она не могла, но очень надеялась, что не второе. К её облегчению, первыми к ней подошли те, с кем она уже встречалась ранее. Её «дядя», был действующим Аубом Древанхеля, а её «дедушка» — прошлым Аубом Древанхеля. После того как они с женами покинули строй приветствующих, вперед выступил Ауб Дункельфельгер со своей супругой. Тот факт, что он видел её отчаяние во время «демонстрации исследований молитв», заставлял её смущаться, но она подавила это чувство. Это была всего лишь демонстрация исследований. Фердинанд не стал использовать это как повод, чтобы травмировать её. У неё не осталось обид на тот «инцидент». Пока она пыталась обмануть саму себя, другой зритель, Ауб Лебенсрух, представился вместе с женой. Теперь, когда она смогла мыслить чуть яснее, сходство между ним и Аубом Дункельфельгером стало очевидным. Они действительно выглядели как отец и сын. Следующим в очереди оказался совершенно незнакомый человек. Ауб Классенберг был почти ровесником Ауба Лебенсруха и прошлого Ауба Древанхеля. Почему он так много улыбается? Разве это не совсем нетипично для дворянина? Он её даже не знает, так почему же он так счастлив её видеть? — Принцесса Розмайн, я безмерно впечатлен вашим щедрым благословением, которое вы даруете лишь игрой на харшпиле. Должно быть, это чистая правда, сказанная Зентом Фердинандом: вы действительно отмечены многими богами. Я лишь могу поздравить вас с удочерением и с нетерпением жду ваших великих свершений в будущем, — провозгласил он, и Розмайн грациозно приняла похвалу. Однако она не могла избавиться от подозрения, что за её спиной он обращался скорее к Фердинанду, чем к ней самой. За ним последовало еще много людей, но ей удавалось приветствовать каждого, добавляя к приветствию что-то личное. Все, казалось, разбились на группы, чтобы обсудить новости, и Фердинанд предупредил её, что от неё ожидают участия в этом общении. Она обернулась и улыбнулась ему, на что он ответил, предложив ей руку под руку.И она грациозно приняла его предложение. Покажи, что ты ему доверяешь. Следуй его указаниям. Не подвергай его слова сомнению. Мантра в её голове терзала её саму, но она не позволяла этим когтям отвлекать её. Ей нужно было поддерживать образ. Поражение было недопустимо. Когда она благодарила каждого герцога, встреченного на пути через зал, за их магические камни, она замечала мимолетные признаки замешательства, прежде чем те поспешно брали себя в руки и благодарили её в ответ за превращение камней в золотой песок. Фердинанд был прав. Они не осуждали её за то, что ей нужно тренировать контроль. Напротив, они жаждали её маны. Она вспомнила все те взгляды, которые ей пришлось вынести после того, как она восстановила земли во время истребления тромбе, но на этот раз всё было иначе. В этих взглядах чувствовалась хищная жажда, но вместе с ней и осторожность. — Ещё раз поздравляю с дебютом, принцесса Розмайн, — начал Ауб Классенберг, и она заметила в Фердинанде едва уловимые признаки гнева. Ой-ой?! Она что-то сделала не так? — Благодарю вас, Ауб Классенберг, — ответила она, надеясь на лучшее, несмотря на внезапную перемену в настроении Фердинанда. — Отцовство вам удивительно к лицу, мой Зент. Принцесса Розмайн, должно быть, обладает незаурядной силой убеждения, раз ей удалось заставить вас пересмотреть свою позицию по этому вопросу, — прокомментировал он, и Розмайн почувствовала, как рука, за которую она держалась, слегка напряглась. — Благодарю за добрые слова, Ауб Классенберг. Вы действительно правы: Розмайн — именно та дочь, о которой можно только мечтать, — ответил он, уходя от прямого ответа, и Розмайн поняла, что сейчас проигрывает битву с нарастающим румянцем на своих щеках. Почему он так искусно лжёт? Нет, сейчас об этом нельзя думать. Никаких открытых разногласий. Не сейчас. И никогда. Она не могла позволить себе даже малейшей возможности показаться хоть немного противостоящей ему. — Принцесса Розмайн, если позволите спросить, чем вам нравится заниматься больше всего? Когда моя внучка была в вашем возрасте, она уже была очарована танцем посвящения; возможно, вы тоже разделяете эту страсть? — спросил Ауб Классенберг, и Розмайн элегантно склонила голову, словно погрузившись в раздумья. — Должна признаться, я в восторге от чувства свершения, которое испытываю после того, как поставляю ману в основание, но если не считать этого, я бы сказала, что очень люблю читать, — ответила она с жизнерадостной улыбкой, надеясь, что это прозвучало для него более гладко, чем в её собственных мыслях. Она заметила, что все, кто находился в пределах слышимости, при этих словах словно замолкли. Аубу Классенбергу тоже потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя. — О? В столь юном возрасте вы уже поставляете ману в основание? Не слишком ли это тяжкое бремя для вас, принцесса? — он внезапно проявил тень беспокойства, но она лишь покачала головой. — Это не сильно отличается от ритуала посвящения в храме. К тому же Фердинанд всегда следит за тем, чтобы я не расходовала слишком много маны, так что для меня это не в тягость, — объяснила она, стараясь сохранить в голосе жизнерадостный тон. Она не лгала. Он действительно следил за ней. В какой-то степени ему было не всё равно. Она не лгала. Нет. Но она всё равно чувствовала, как этот разговор даётся ей с трудом. В Аубе Классенберге было что-то крайне подозрительное. Она надеялась, что Фердинанд всё ещё помнит знак, о котором они договорились для её безмолвного крика о помощи, поэтому она слегка наклонила голову и приложила руку к щеке. — Нам пора продолжать обход, Розмайн. Будет не культурно общаться лишь с немногими избранными в день твоего дебюта, — предложил Фердинанд со своей приятной улыбкой и попрощался с Аубом Классенбергом. — О, подумать только, ваша дочь еще до дебюта так щедро одарила нас этим золотым песком, Зент Фердинанд, — прокомментировал Ауб Аренсбах в его сторону после того, как Розмайн также поблагодарила его за поставку магических камней. — Это оказалось весьма полезным для её практики управления маной, так что было отрадно, что она смогла поддержать страну этими упражнениями, — вежливо ответил Фердинанд. Розмайн не знала, что и думать об этом диалоге, происходившем совершенно без её участия. — И подумать только, что такое сокровище, как она, было скрыто в храме Эренфеста, — продолжил он расхваливать её, но Розмайн не покидало ощущение, что в этот раз он говорит неискренне. — Те, кто стремится избежать Каосаифы, часто находят убежище в доме богов, — заметил Фердинанд, и Ауб Аренсбах кивнул с понимающей улыбкой. — Моя вторая жена просила передать благодарность касательно этой конкретной Каосаифы. Фердинанд слегка прищурился. — Похоже, Ордошнелли нашла способ обойти завесу Фёрбергена, — прокомментировал он. Розмайн заметила признаки недовольства, которые она уже столько раз видела в отношении неё самой. — Разве Ордошнелли не всегда описывали как стремительную, Зент Фердинанд? — возразил он. Розмайн невольно отметила, что Аубу Аренсбаху требуется немалая дерзость, чтобы так разговаривать с Фердинандом. — В самом деле, так и есть, — подтвердил Фердинанд и закрыл тему. — Однако Ордошнелли вела себя на редкость тихо по поводу благословений, которые Куококалура даровал нам во время вчерашнего пиршества, — похвалил Ауб Аренсбах с явным намерением выведать больше информации. Фердинанд лишь улыбнулся ему, после чего Розмайн почувствовала руку на своей спине, подталкивающую её вперёд. Она выпрямила спину и сделала свою улыбку ещё более выразительной. — Это заслуга Розмайн. Когда она открыла мне, какие благословения Куококалуры содержатся в её рецептах, я счёл вполне уместным попросить её поделиться ими со всей страной, — объяснил он с безмятежным выражением лица, которое можно было принять за гордость. — Я рада, что вам понравилось консоме, Ауб Аренсбах. Вообще-то этот рецепт можно купить, если вам интересно, — вежливо предложила она и заметила, что мужчина впервые с момента их первого приветствия посмотрел на неё по-настоящему. — О, подумать только, вы смогли сразу понять, о каком именно блюде я говорил, принцесса Розмайн, — похвалил Ауб Аренсбах. В его голосе промелькнуло такое замешательство, что ей показалось, будто над ней насмехаются. — Не распространяете ли вы благословения Куококалуры и на сладости? — внезапно спросил он более искренне. Розмайн склонила голову с извиняющейся улыбкой; она заметила, что Фердинанд снова проявил признаки легкого недовольства, но не могла понять, чем именно вызвано это чувство. — До сих пор я была сосредоточена на несладких блюдах, но в будущем благословения Куококалуры могут коснуться и этого направления, Ауб Аренсбах. Ой, а вы, должно быть, особенно любите сладости? — она попыталась завязать разговор, но вместо приятной светской беседы у неё возникло ощущение, будто она разбудила спящее магическое животное, судя по хищному блеску в его глазах. — И в самом деле. Возможно, Дрефангуа сплетет наши нити в такой узор, который принесет благословения Куококалуры, — прокомментировал он, и Розмайн вежливо кивнула. — Пусть Дрефангуа сплетет наши нити под божественным руководством Геборднунг, — согласилась она, слегка склонив голову в сторону Фердинанда. Она определенно не собиралась соглашаться ни на какие встречи без него. — В самом деле, пусть божественное руководство Геборднунг сопутствует этому плетению, — подхватил Фердинанд, после чего они попрощались и продолжили свой обход. Наблюдения во время этого первого общения привели её в замешательство и не вязались с тем, что ей было велено выучить. Отношения, которые называли хорошими, казались странно холодными, а те, что считались натянутыми, выглядели чересчур жизнерадостными. После пятого, а может, и шестого Ауба она просто начала действовать по обстоятельствам, так как голова шла кругом от всех этих противоречивых сведений. Розмайн лишь ориентировалась на Фердинанда, понимая, когда нужно вступить в разговор, а когда — вежливо улыбнуться. Она была искренне рада, когда её дебют официально завершился и ей позволили удалиться в свои покои. К сожалению, возможности спросить его о впечатлениях у неё не было. Всю вторую половину дня она провела в постели за чтением, чтобы успокоить мысли и дать отдых телу и разуму. Ужин принесли прямо в её покои, так как Фердинанд воспользовался этим временем для ещё более долгих дискуссий с герцогами. Она почти ожидала, что он отменит посвящение маны, так как у него могли быть другие дела, но ордонанц всё же явился, и она немедленно отправилась в зал восполнения основания. После того как они посвятили ману, он наконец произнёс слова, которых она так ждала. — Твой дебют прошёл успешно, Розмайн. Поздравляю, твоё выступление было очень хорошим, — объявил он. Услышав эти слова, она почувствовала, как всё напряжение покидает её тело, и позволила себе прислониться к стене. — Только, пожалуйста, не падай в обморок, Розмайн, — заметил он поддразнивающим тоном, в то время как Розмайн старалась взять себя в руки. — Фердинанд, можно мне узнать, что замышляли Ауб Классенберг и Ауб Аренсбах? Оба они казались такими... странными. — А, эти двое. Ауб Аренсбах пытался подстроить всё так, чтобы ты вместо него донимала меня просьбами об одолжении, которое я не намерен ему оказывать. А Ауб Классенберг был просто чрезмерно, невероятно счастлив тем, что я создал прецедент, удочерив тебя. Теперь на меня могут надавить, чтобы я принял его внучку в качестве второй приёмной дочери, раз уж я больше не могу утверждать, что не хочу удочерять никаких детей. — Судя по его тону, эта мысль скорее забавляла его, чем раздражала. — Это хоть в какой-то мере моя вина? — осторожно спросила она и с облегчением вздохнула, когда он покачал головой. — Нет, это были просчитанные риски с моей стороны, которые ты не могла контролировать, — отрезал он, и она набралась достаточно сил, чтобы снова встать. — Но, Розмайн, должен признать, я немного удивлён. Никаких прыжков от радости по поводу регистрации в библиотеке? Разве ты не очень старалась ради этого? — спросил он с недоумением, заставив её задуматься, сколько подробностей стоит рассказывать. Но он и так прекрасно видел, как изменились её приоритеты. — Думаю, это случится в ближайшие дни. Мне просто нужно немного времени, чтобы всё осознать. Сегодня на кону стояло нечто большее, чем просто моя регистрация в библиотеке, верно? — спросила она, тяжело нахмурившись. — В самом деле. Приятно видеть, что ты сама становишься мудрее и начинаешь понимать общую картину. Что бы она только ни отдала, чтобы вернуться в те дни до своего крещения, когда «общая картина» заключалась лишь в том, чтобы прожить достаточно долго, изготовить одну книгу и умереть в кругу своей семьи. А не так, как сейчас — чтобы обеспечить выживание всех, кто ей дорог, ей пришлось стать политической опорой для психопата, который взял в заложники всю страну ради укрепления своего правления.