Вигемильх не властна над Вердраеосом

Розмайн определенно была не такой, как все. Эглантине было чрезвычайно трудно судить о её характере. Первоначальную осторожность с её стороны Эглантина ожидала вполне естественно и изо всех сил старалась расположить к себе маленькую девочку, которая теперь официально стала её младшей сестрой, но она не ожидала, что ей удастся добиться такого успеха всего за один удар колокола. В голове всё ещё звучали слова Фердинанда о том, что он ждёт от них сердечного отношения друг к другу — к чему она была совсем не против стремиться — и о том, что Розмайн пользуется его полной поддержкой и защитой; последнее стало для неё несколько неожиданным, учитывая слухи о его бесчувственности, которые она слышала во время первой встречи. Однако, похоже, Розмайн была весьма готова выйти даже за рамки просто «сердечного» общения. С самого начала Розмайн казалась чрезмерно стремящейся помочь ей освоиться в новой жизни в качестве приемной дочери Зента. Она не только пообещала предоставить учебные материалы для её новой роли главы храма в Классенберге, но даже поделилась собственными секретами общения с Фердинандом. Но сказать, что она была потрясена её словами, означало бы ничего не сказать. Неужели Розмайн не осознавала, что в комнате с ними находятся слуга и служащий Зента? Или же она не знала, что особо искусные служащие способны читать по губам, а это делает использование блокирующих звук магических инструментов бесполезным, если только не следить за тем, чтобы твои губы не выдали лишнего? Эглантина уже собиралась предупредить Розмайн о такой возможности, как вдруг была поражена недоверием к словам, которые та вот-вот должна была произнести. Она подавила желание бросить взгляд в сторону Юстокса, чтобы лично убедиться, что он «слышал» Розмайн. Как Розмайн могла считать грубость приемлемым способом общения с Зентом?! Эглантина на мгновение задумалась, не пытается ли Розмайн подставить её, но вскоре стало ясно: истинный смысл её слов заключался в том, что нельзя лгать Зенту, а ей просто не хватает опыта в «танце Граматура», чтобы делать это без грубости. И всё же. Она постоянно вела себя с ним грубо? И не просто выжила, рассказав об этом, но ещё и получила его полную поддержку? В чём же её секрет? Её второй совет — отвечать на его вопросы должным образом — подтвердил подозрения Эглантины: Розмайн всё ещё испытывала трудности в сфере Граматура и действительно заботилась о том, чтобы не навлекать на себя неоправданный гнев Зента. Что было даже мило. То, что он чрезмерно осторожен в отношении ядов, её дедушка уже рассказывал, но судя по тому, как это описывала Розмайн, у них уже была довольно долгая история, связанная с подаваемой едой. Хотя блюда, принесенные в её нынешние гостевые покои накануне, не то чтобы привели её в восторг, они чем-то напоминали кухню Классенберга — довольно простую, с малым количеством специй и упором на мясо, что вполне можно было назвать приемлемым. Но по-настоящему её шокировал настойчивый совет не навлекать на себя его гнев. Неужели она действительно это делала? Это звучало именно так... Эглантина уставилась на свою новую младшую сестру, в полном замешательстве не понимая, как та могла прийти к подобной «мудрости» и при этом ей всё ещё позволяли дебютировать под его началом. А Юстокс просто так, невозмутимо, читал все эти слова по её губам и, без сомнения, докладывал их Зенту. Она ведь не станет единственным ребёнком в семье в ближайшее время, верно? * * * * Её первый обед с Фердинандом и Розмайн прошёл на удивление приятно. Она приняла совет Розмайн близко к сердцу и не стала комментировать еду, хотя ей очень хотелось похвалить суп. Дедушка говорил, что Зент приписал выдающийся рецепт супа своей дочери, но он полагал, что тот просто пытается подбодрить её, приписывая ей свои собственные достижения. Но, может быть, это действительно был её собственный рецепт? Тот самый, за включение которого в меню она так отчаянно сражалась? Во время еды они лишь обменивались светскими фразами о её первом дне и планах по обустройству покоев, а когда перешли к послеобеденному чаю, возникло ощущение, будто они просто непринужденно болтают. Фердинанд казался гораздо менее закрытым, чем она видела его раньше, и она начала понимать, каким человеком он может быть за своим фасадом правителя. К её удивлению, он оказался на редкость осведомлён во всём, что можно было отнести к сфере интересов Кунцзил, будь то танец посвящения, харшпиль или даже искусство. — О, Фердинанд, неужели благословения Кунцзил даруются во имя Эруахлерена так, что даже Блуанфа может посетить Эйферзунайд? — спросила она, интересуясь возможным новым учителем танца посвящения. Фердинанд слегка наклонил голову и, улыбаясь, посмотрел в свою чашку с чаем. — Боюсь, Эйферзунайд может неоправданно спуститься в мир смертных, если не прислушаться к Геборднунг, — согласился он. — Эруахлерен может быть призван, если Дрефангуа позволит соткать плодотворный узор. Она не видела причин не подстроить занятия так, чтобы Розмайн тоже могла в них участвовать и не чувствовала себя лишней. Она с надеждой улыбнулась Розмайн, но младшая сестра спряталась за своей благородной маской. О нет, неужели она не хочет посещать с ней занятия танцем посвящения? Она заметила, как Фердинанд тихо вздохнул, делая очередной глоток чая. — Розмайн, пожалуйста, изложи своими словами то, что мы только что обсудили, — распорядился он с той божественной улыбкой, которую Эглантине захотелось бы назвать полной отцовской любви, но, похоже, Розмайн внезапное внимание не слишком порадовало. «Танец Граматура» и впрямь пока не был её сильной стороной. Как же это затруднительно в её положении. — Эглантина спросила об учителе рисования, потому что она очень хочет научиться рисовать растения? А вы отказали ей, потому что считаете, что она ещё слишком мала для этого? — неуверенно предположила Розмайн. Эглантина изо всех сил старалась скрыть своё недоверие к тому, насколько явно Розмайн не понимала сути столь простого разговора. Фердинанд, казалось, был встревожен не меньше, хотя это наверняка случалось с ним не в первый раз. Короткий взгляд в сторону последователей Розмайн выявил лишь легкое потрясение от её слов. Становилось всё яснее и яснее, почему под давлением она предпочитает переходить на грубую честность. — Эглантина действительно интересовалась учителем, но не искусств как таковых, а именно танца посвящения, о чём свидетельствовало её желание затмить даже вечно танцующих весенних богинь. Однако, Розмайн, ты совершенно неверно истолковала мой ответ. На самом деле я не отклонил её просьбу. Напротив, я предложил включить тебя в график этих занятий, чтобы не создавать между вами разлад из-за того, что у вас будут разные учителя. Розмайн кивнула и спряталась за своей чашкой с чаем, прежде чем, кажется, вспомнила собственный совет. — Спасибо, что стали для меня Анхалтунг, Фердинанд, — добавила она с вежливой улыбкой, и Фердинанд, казалось, задумался над своей следующей фразой. — Вам двоим, пожалуй, стоит провести сегодня чуть больше времени вместе. Как насчёт того, чтобы встретиться за вышивкой? Эглантина, ты наверняка захочешь приступить к украшению своего нового плаща, а тебе, Розмайн, нужно будет подготовить новые наряды для Шварца и Вайса. Хотя я готов помочь тебе с материалами и магическими кругами для этой задачи, вышивать придётся самой, так что тебе будет полезно попрактиковаться в этом навыке, — предложил он. Эглантине эта идея показалась весьма заманчивой. Разумеется, в том, чтобы продемонстрировать своё мастерство вышивки, не было ничего предосудительного. А провести время с Розмайн за этим занятием — какая прелестная мысль. Шварц и Вайс — это её питомцы? Но Эглантина заметила, что Розмайн это не обрадовало. Она была против вышивки или против того, чтобы проводить с ней больше времени? — Почему именно я должна заниматься всей вышивкой, Фердинанд? Если узор будет хоть сколько-нибудь похож на тот, что они носят сейчас, это займёт у меня целую вечность. Я вообще-то планировала провести этот день в библиотеке... — произнесла она с явным нежеланием, но Фердинанда такой открытый отказ, похоже, ничуть не обеспокоил. Напротив, он улыбнулся ей ещё открытее. Должно быть, он её очень балует. Отреагирует ли он на подобный открытый отказ с её стороны так же? Это кажется маловероятным. — О? Ты не хочешь провести сегодня больше времени со своей старшей сестрой? — спросил он, и глаза Розмайн слегка расширились. — Нет, это было бы чудесно. Но разве мы не можем делать это и в библиотеке? — слабо возразила она. Почему она навлекает на себя его гнев из-за своего расписания на вторую половину дня? Розмайн сама очень ясно предупреждала её не делать этого, и всё же она продолжает. Или — упаси боги — она не считает своё нынешнее поведение провокацией? Эглантина заметила, как на лице Фердинанда промелькнуло легкое раздражение, когда он отвечал Розмайн. Неужели он стал так выразителен лишь для того, чтобы Розмайн лучше поняла, что она сейчас творит? Или же он был настолько недоволен, что даже не смог сдержать свою маску? — Ты собираешься нарушать тишину библиотеки разговорами? Уверена, человек, который так страстно стремился получить там регистрацию, не стал бы столь беспечно нарушать её правила, — произнёс он, слегка прищурившись, на что Розмайн тут же замотала головой. — Конечно, нет! Библиотека — это дар Богов миру, я бы никогда не осмелилась нарушить покой этого рая! — поспешно возразила она, и Фердинанд сделал ещё один задумчивый глоток чая. — В таком случае ты уже должна сама понимать, Розмайн, что библиотека — не место для светских бесед, — подытожил он, и она неохотно кивнула. Он проявлял такое терпение, обучая Розмайн и заставляя её саму приходить к нужным выводам. Он казался совсем не таким, каким его описывали. Что в нём было настоящим, а что — лишь образом Зента? — Ты также не должна упускать из виду, как многому ты можешь научиться у Эглантины и её превосходным навыкам общения, Розмайн. Неужели ты не понимаешь, что есть вещи, которые нельзя почерпнуть из книг, а нужно получать через практику и живое общение? — произнёс он, и Розмайн снова неохотно кивнула. Он счёл её навыки общения превосходными? Такая высокая похвала от него, и это всего лишь на второй день. Помощь Розмайн в совершенствовании её навыков наверняка станет тем, что он оценит. Удобный способ заслужить его расположение. — Я буду с нетерпением ждать возможности провести этот день за вышивкой вместе с тобой, Эглантина, — подтвердила Розмайн с вежливой улыбкой, которую Эглантина почти мгновенно приняла. * * * * — Кажется, Граматур на мгновение покинул меня, Эглантина, не могла бы ты подобрать другие слова? — неуверенно произнесла Розмайн после того, как в течение, пожалуй, слишком долгого времени смотрела на неё с затруднённой улыбкой. — Конечно, Розмайн, я сказала это только потому, что следовала твоему совету — божественному руководству Анхалтунг, ниспосланному мне: я воздержалась от комментариев о еде — Ордошнелли не расправила крылья для Куококалуры — но на самом деле я была глубоко впечатлена супом — изобилием Форсенте, воплощённым в море столь насыщенном, что даже Верфюрмер могла бы прослезиться, — подробно разъяснила Эглантина своё последнее предложение, чтобы Розмайн могла понять и извлечь из этого урок. Зент наверняка узнает о её стараниях, даже если сейчас рядом нет Юстокса. Не было сомнений, что каждое их слово будет ему передано. — О, спасибо. Я передам твои комплименты моим поварам, — сказала она и одарила её счастливой улыбкой. — Ого, этот суп приготовили твои собственные повара? — в удивлении спросила Эглантина. Разве она не говорила, что Зент совершенно параноидально относится к ядам? И всё же её поварам позволили подавать свои блюда? Разве это не противоречит друг другу? — Да, Хьюго и Элла просто потрясающие, не так ли? — с гордостью заявила Розмайн, явно упустив суть её скрытого вопроса. Но Эглантина и сама не горела желанием обсуждать предполагаемую паранойю Фердинанда, тем более что у неё не было прикрытия в виде блокирующего звук магического инструмента. — В самом деле, они поистине благословлены Куококалурой, — согласилась Эглантина и снова сосредоточилась на вышивке. Было немного грустно, что никто другой не может сделать это за неё, но в конце концов это была полезная задача, демонстрирующая её навыки невесты, так что она просто старалась извлечь из этого максимум пользы. — Все эти эвфемизмы — это действительно трудно, — внезапно произнесла Розмайн, и Эглантина оторвалась от своего занятия. — Но раз ты выросла в храме, ты ведь уже должна быть хорошо знакома с богами, верно? Уверена, тебе всё дастся очень легко, как только ты немного к этому привыкнешь, — мягко предположила Эглантина, но Розмайн лишь слегка нахмурилась и снова уставилась в свою вышивку. — Мне кажется, что всё благородное общество сошлось на каком-то своём понимании богов, которое слегка отклоняется от Писания. Взять хотя бы Каосаифу. Она — богиня Хаоса, так что это значение должно быть достаточно простым, верно? Но почему-то все согласны с тем, что она по своей сути зла. Если женщину называют Каосаифой, я бы подумала, что она просто не очень аккуратна. Что её слугам приходится постоянно убирать за ней беспорядок. И хотя это может их раздражать, это не значит, что всё вызвано злым умыслом. Но, видимо, я единственная, кто может подумать о чём-то подобном. Все остальные понимают это так, будто эта женщина сеет смерть ради своих тёмных замыслов, — объяснила Розмайн, пристально глядя на вышивку в своих руках. — Но разве не разумно предполагать злой умысел, когда последствия её деяний столь болезненны? — предположила Эглантина и на мгновение отложила свои пяльцы. — Я имею в виду, не то чтобы я не понимала, откуда берётся такое представление. Но это совсем не то впечатление, которое я получила, читая тексты в Писании главы храма, — вздохнула она и сделала ещё несколько стежков, прежде чем тоже отложить пяльцы. — В текст в Писании главы храма отличается? — нерешительно спросила Эглантина, пригубив чай. — О, безусловно. Я читала несколько изданий Писания, и в каждом из них обнаруживаются новые отличия. По сути, кажется, что каждые сто лет около десяти историй просто полностью вырезаются и бесследно исчезают. Но иногда в них добавляют новые истории, чтобы восполнить утраченное. — Ты знала, что ещё пятьсот лет назад в Писании не было стольких историй о том, как весенние богини чрезмерно увлечены романтическими связями? Конечно, там всегда упоминались зарождение новой жизни, расцветающие чувства и перемены под влиянием опыта, но весь этот аспект романтики кажется куда более поздним дополнением. — Произошло ли тогда что-то, связанное с весенними богинями? Или кто-то просто проявил творческую фантазию? Это захватывающая тема, но всё становится совершенно запутанным, когда все эвфемизмы основаны на разных изданиях Писания, и каждый, похоже, просто выбирает те, что ему больше нравятся. Почему бы не придерживаться оригинальных текстов? — проворчала она, и казалось, что она тычет иглой в ткань с излишней силой. Но ведь Писания были написаны на древнем языке, верно? Она хотела намекнуть, что свободно им владеет? — И-и-ик! — внезапно и довольно мило вскрикнула она, поскольку, судя по всему, уколола не только ткань, но и палец под ней. Слуга тут же бросился к ней, чтобы убрать ткань, прежде чем та рискует испачкаться кровью. Эглантина была слегка озадачена, увидев, как Розмайн засунула палец в рот, чтобы остановить кровь. — Розмайн, позволь мне помочь? — мягко предложила Эглантина, и Розмайн нерешительно кивнула, судя по всему, не до конца понимая, на что именно она только что согласилась. Это было бы слишком опасно для неё — соглашаться, не попросив прежде разъяснений. — Да будет даровано исцеление Лонгшмер, — провозгласила Эглантина, и в сторону Розмайн полетел маленький зелёный огонёк, который тут же впитался в неё. Розмайн выглядела удивлённой, но вытащила палец изо рта, чтобы осмотреть его. — Огромное тебе спасибо, Эглантина, — сказала она с широкой улыбкой, после чего её слуга применил небольшой вашен к её руке, и она вернула Розмайн пяльцы. — Не стоит благодарности, Розмайн. В конце концов, сестры должны заботиться друг о друге, — заметила она с мягкой улыбкой и тоже взяла свои пяльцы с новым плащом. — Всё ещё немного странно осознавать, что у меня теперь есть сестра. И такая выдающаяся, как ты, — тихо произнесла Розмайн, слегка покраснев. Она ведь не чувствует в ней угрозы? Она наверняка уже знает, насколько высоко Зент её ценит. — Ах, но у тебя ведь есть ещё и трое старших братьев, верно? — заметила Эглантина, пытаясь понять, какими будут их отношения и какой прошлый опыт она может перенести на их общение. — ...Да, есть, — отрывисто ответила Розмайн. Значит, тема была не самая удачная? Розмайн, должно быть, заметила её любопытный взгляд, поэтому поспешила немного пояснить. — Я просто не знаю их очень хорошо, так как выросла в храме вдали от них. Экхарт даже уехал с Фердинандом в Древанхель ещё до моего рождения, так что я знаю его в основном лишь как рыцаря-телохранителя Фердинанда. Мой средний брат некоторое время служил рыцарем-телохранителем в храме, но в то время ни один из нас не знал о нашем родстве, так что мы, по сути, просто обменивались приветствиями. А мой самый младший из братьев... Хм. Я имею в виду, что иногда вижу его за ужином или завтраком, но, кажется, мама не хочет, чтобы мы слишком привязывались друг к другу из-за удочерения и моего переезда в Центр. Так что настоящей связи между нами нет. А у тебя есть братья или сёстры, Эглантина? — спросила она, но Эглантина лишь покачала головой. Больше нет. — Нет, хотя некоторые и считались таковыми. Дедушка удочерил меня после смерти родителей, так что у меня были дяди и тёти, которые технически считались моими братьями и сёстрами, но они на целое поколение старше меня. А теперь, когда Фердинанд удочерил меня, они тоже официально больше не мои родственники, — объяснила Эглантина, и Розмайн, похоже, принялась мысленно выстраивать её семейное древо. — Звучит сложно, — в конце концов прокомментировала Розмайн и с улыбкой вздохнула, но тут же замерла, словно её поразила внезапная мысль, омрачившая всё её настроение. — Прими мои соболезнования по поводу родителей. Могу только представить, какой болезненной для тебя была их утрата, — произнесла она с явно напускным нейтралитетом в голосе, и Эглантина не была уверена, не сдерживает ли та сейчас слёзы. Слова о её сострадании, возможно, вовсе не были преувеличением. — Спасибо за добрые слова, Розмайн. Прошло много лет, и со временем боль утихла, хотя она так и не исчезла окончательно, — сказала Эглантина, но Розмайн всё ещё казалась подавленной своими чувствами. Чем больше она видела Розмайн, тем сильнее удивлялась тому, что Зент допускает столь неподобающее благородным поведение в своей удочеренной дочери. Конечно, она была ещё молода, но уже крещеная и дебютировавшая. Эглантина раздумывала, стоит ли сказать что-нибудь ещё, чтобы помочь Розмайн совладать с эмоциями, или же ей лучше вежливо проигнорировать её состояние и сосредоточиться на вышивке. Может, она и сейчас тоскует по матери? Посещение Центра, должно быть, даётся ей нелегко. Может, причина того, что по расписанию они проводят здесь всего два дня в неделю, вовсе не в кажущемся безразличии Зентак своим «дочерям», а в том, что он идёт навстречу Розмайн, которой всё ещё нужна мать? Возможно ли это, или она просто тешит себя иллюзиями, потому что в отношении Розмайн он ведёт себя совсем не так, как гласят слухи? Эглантина протянула руку к Розмайн. Она всегда ценила, когда дедушка делал так для неё, и надеялась, что Розмайн тоже оценит этот родственный жест. Сначала она выглядела удивлённой и осторожно посмотрела на своих слуг, но те не выказали никакого беспокойства. Разумеется. В конце концов, они же сёстры. Затем Розмайн протянула свою крошечную ладонь к Эглантине, и та ободряюще сжала её. — Всё в порядке, — произнесла она с улыбкой, и угрюмое выражение лица Розмайн сменилось более обнадеживающим. — Это успокаивает, — подтвердила Розмайн и сжала её руку в ответ. * * * * После ужина Фердинанд пригласил Розмайн, и Эглантину присоединиться к нему для посвящения маны. Эглантина была удивлена, узнав, что Розмайн действительно уже снабжает основание страны маной, хотя дедушка и сообщал ей об этом. Эглантина уже снабжала основание Классенберга, так что понимала, чего ожидать от самого процесса. Однако она была удивлена, увидев, что Фердинанд даже не позволил одному из рыцарей-телохранителей Розмайн войти в комнату вместе с ними, и задалась вопросом: не было ли это лишь предлогом, чтобы её саму не упрекнули в том, что она тоже не берет своих рыцарей-телохранителей? Она сама выбрала всех четырёх женщин рыцарей-телохранителей из представленных ей в Центре. Но, увы, допускались только его собственные последователи. И Розмайн, похоже, это не удивило, так что, должно быть, до сих пор это было обычной процедурой. Процесс регистрации прошёл так гладко, как и ожидалось, но она была удивлена, увидев, что он поместил её камень в место с символом Гедульрих. Другие занятые места принадлежали богу тьмы, которым явно был он сам, и богине ветра, которой, должно быть, была Розмайн. Неужели ей дали именно этот сигил, потому что он не видел в ней ни своей богиней света, ни воды, ни земли? То есть он не считал Розмайн ни своей будущей первой женой, ни любовницей, ни самой любимой? Или же система, стоящая за этим, была иной? В конце концов, вряд ли он уже считал её своей Гедульрих. Они вошли сквозь радужный барьер: первым — Фердинанд, затем Розмайн и, наконец, она. Разве они не должны были выстроиться по старшинству, как принцессы? Но Эглантина не стала озвучивать свои вопросы. Может, между ними действительно нет никакого ранга и это было просто совпадением. — Эглантина, я уверен, ты всё ещё помнишь молитву, которую произносила для получения божественной защиты? — спросил Фердинанд, в то время как Розмайн уже подошла к месту с символом Шуцерии. Значит, он распределяет их по местам? — Да, Фердинанд, помню, — ответила она, слегка сбитая с толку внезапной сменой темы. К чему был этот вопрос? — Рекомендуется молиться во время посвящения маны, поэтому я прошу тебя произнести слова этой молитвы вместе с нами, — сказал он, и Эглантина тут же согласилась. Похоже, он действительно любил Богов. Неужели его роль архиепископа и вправду была продиктована благочестием, а не желанием избежать необходимости жениться? — Поскольку ты родом из Классенберга, ты займёшь место Богини Земли, что соответствует элементу врат твоей страны, — объяснил он, и Эглантина мгновенно поняла, почему Розмайн заняла символ ветра. В конце концов, Эренфест был домом для ветряных врат. Затем он, казалось, задумался, не сказать ли ещё что-нибудь, и на мгновение замялся, после чего неохотно цокнул языком. — Розмайн, Эглантина, я не хочу состязания между вами в том, кто сможет посвятить больше маны. Если вы достигнете своего предела, я ожидаю, что вы сообщите об этом и немедленно прекратите посвящение маны, — заявил он, и Розмайн замерла под его испытующим взглядом. Эглантине тоже было довольно трудно сохранять невозмутимое выражение лица. — Поняла, — последовал довольно напряжённый ответ Розмайн, и Эглантина тоже тут же подтвердила, что всё поняла. Но действительно ли это послание предназначалось ей? Она была более чем на четыре года старше Розмайн, которая к тому же ещё не обучалась сжатию в дворянской академии. Разве не было очевидно, что Розмайн первой достигнет своего предела? Совместная молитва сделала процесс посвящения маны куда более интенсивным, чем Эглантина могла себе представить. Мана текла в основание так легко, что это ощущение даже немного отвлекало. Ей потребовалось время, чтобы заметить легкое истощение сил, указывающее на то, что она уже посвятила почти половину своей маны. Всё ли в порядке с Розмайн? Неужели она проигнорировала предельно ясный приказ Зента? Она слегка приподняла голову, чтобы взглянуть на Розмайн, но та, казалось, молилась без малейших признаков каких-либо проблем. Какая невероятная емкость маны для её возраста! К облегчению Эглантины, Розмайн вскоре объявила о завершении посвящения. — Я чувствую небольшое истощение маны, Фердинанд, — заявила она и убрала руки с ковра. Эглантина последовала её примеру, заметив, что Фердинанд тоже начал подниматься. Значит, это небольшое истощение и считалось пределом? То есть, по сути, половина запаса? Но не значит ли это, что сейчас у Розмайн примерно столько же маны, сколько и у неё? А может, даже чуть больше? — Как ты себя чувствуешь, Эглантина? Ты выглядишь немного истощённой, — заметил он, не сводя с неё испытующего взгляда, пока она подавляла подступающую дрожь. — Спасибо за заботу, Фердинанд. Думаю, мне будет лучше отдохнуть до конца сегодняшнего дня, — признала она, и он осторожно кивнул. — Согласен. Следи за тем, чтобы не растратить слишком много маны во время посвящения. В этом нет никакого смысла, — наставительно произнёс он, всё ещё осторожно наблюдая за ней. — Можешь идти, — произнёс он, отпуская её, но Розмайн не подала ни малейшего знака, что собирается уходить. Эглантина вскинула бровь, словно спрашивая: «Что это может значить?» — Я намерен стать для неё Анхалтунгом и Эруахлереном без каких-либо ограничений, наложенных на нас со стороны Граматура, Эглантина. Можешь идти, — повторил он после своего первоначального объяснения, и Эглантина тут же извинилась и удалилась. Судя по его словам и выражению лица Розмайн, было совершенно ясно: сейчас ей прочитают нотацию. Она невольно вздрогнула от мысли о том, что ей придётся выслушивать его нотации и никто не сможет ей помочь. «Бедная Розмайн», — подумала она, разворачиваясь и уходя.