Вигемильх не властна над Вердраеосом

Благодаря учебным материалам, которые Розмайн любезно предоставила ей для исполнения обязанностей главы храма, Эглантина не чувствовала себя лишней во время проводимых ею церемоний, однако в самом храме она ощущала себя как-то странно и неуютно. Её тронуло то, что дедушка решил выделить пятнадцать рыцарей из числа собственных воинов Классенберга, дабы обеспечить спокойствие в храме во время поспешных реформ, которые Фердинанд настойчиво продвигал уже довольно долгое время. Хотя она и не понимала, зачем требуется столько рыцарей, чтобы сдерживать почти такое же количество синих священников. Синие священники не были известны тем, что представляли угрозу для кого бы то ни было, имея при себе штап. К счастью, бывший глава храма, которого после её инаугурации перевели в разряд обычных священников в синих робах, похоже, не держал на неё зла. Или же его аристократическая маска была куда безупречнее, чем обычно ожидаешь от священника. Однако чем глубже она погружалась в храмовую документацию, тем яснее понимала, почему её дедушка побледнел при одной мысли о том, что она станет главой храма. Многие вещи, упомянутые в этих бесконечных отчётах, были не просто сомнительными. Они были откровенно порочными. Инквизиторы, которых Фердинанд направил в Классенберг, казалось, вполне привыкли ко всему, на что она натыкалась, и не раз просто благодарили её за то, что она обратила на это их внимание. Она не осмеливалась расспрашивать о подробностях того, как именно они решают подобные проблемы. Тем не менее, Эглантина видела, как всего за несколько недель изменилась атмосфера: из напряжённой и почти пугающей она стала более спокойной, больше напоминающей рабочую обстановку. К тому же работы оказалось гораздо больше, чем она ожидала, судя по описаниям Розмайн. Впрочем, Эглантину это не особо беспокоило. Считалось, что усердный труд на благо любимых храмов Фердинанда должен приносить достойные плоды. Но если бы ей не пришлось в очередной раз подслушивать, как какой-то дворянин осведомляется о новом порядке получения цветочных подношений, здесь наконец-то воцарилась бы тишина. * * * * Спонтанный вызов обратно в Центр стал для Эглантины неожиданностью, но не обязательно неприятной. Ей пришлось признать, что она недооценила объем работы, который добавили к её и без того плотному графику всего лишь несколько крещений высших дворян, на которые она согласилась по просьбе дедушки. В отличие от массовых крещений простолюдинов, крещения высших дворян проводились индивидуально, и каждая церемония оборачивалась для неё бесконечным светским общением. Казалось, каждый теперь стремился наладить с ней хорошие отношения, раз она официально стала принцессой Юргеншмидта, и общаться со всеми этими людьми день за днём было невыносимо утомительно. Вызов от приемного отца стал идеальным предлогом, чтобы наконец-то передохнуть. Хотя она и не понимала, почему он вызвал её обратно, предупредив всего за день. Когда она спросила Экхарта, не случилось ли чего-то, о чём она не знает, тот лишь покачал головой. Поскольку он всегда выглядел немного ворчливым, она пока не могла понять, проявляет ли он в этот раз особую обеспокоенность или нет. Когда они вышли из общежития Классенберга, их встретили главный слуга и служащий Зента — Юстокс. Однако, пока он вёл их обратно к жилым помещениям, где её покои наконец-то были достроены, он так и не объяснил, зачем же её вызвали. Неужели Фердинанд собирался сообщить ей причину лично? Поскольку немедленного вызова не последовало, она провела время, обустраиваясь в своих покоях до самого ужина. Экхарт отделился от неё — наверняка чтобы вернуться к Фердинанду теперь, когда они не были вместе в храме Классенберга, — но её это не беспокоило. То, что к ней приставили личного слугу Фердинанда, было явным знаком уважения и признания её заслуг, так что присутствие Экхарта на публике было ей приятно. Однако в частной обстановке ей не особо нужен был лишний рыцарь-телохранитель, который всё равно просто стоял за дверью её покоев. Однако, вопреки её ожиданиям, Фердинанда и на ужине не оказалось. В зале были только Розмайн, её последователи и слуги Фердинанда. Только когда собирались подавать первое блюдо, Юстокс счел возможным развеять её замешательство. — Принцесса Эглантина, благодарю вас за то, что вы откликнулись на просьбу Зента вернуться в Центр на те несколько дней, что он будет занят личным проектом. Он просил вас заменить его во время посвящения маны, чтобы принцессе Розмайн не пришлось входить туда одной, — объяснил он, на что Эглантина вежливо приподняла бровь. Она здесь лишь для того, чтобы присматривать за Розмайн во время её посвящения маны? Хотя она и так уже справлялась с этой задачей более чем успешно? Какой странный предлог. И что это может быть за личный проект? Если сейчас, после того как он выглядел таким напряжённым, у него появилось время на подобные вещи, не стоит ли ему, может быть, просто отдохнуть? Эглантина понимала, что от Юстокса она ответов не дождётся. Но если после посвящения ей придётся проводить обряд вместе с Розмайн, возможно, тогда она всё узнает. Поэтому, вместо того чтобы размышлять о недостижимом, она сосредоточилась на стоящей перед ней еде, аромат которой был невыносимо соблазнительным. — О, меню изменилось? — осведомилась она, пробуя салат, заправленный не привычным густым соусом, а чем-то гораздо более лёгким. — Это любезность от поваров самой принцессы Розмайн, — ответил Юстокс. Эглантина чуть не поперхнулась едой, но сумела достаточно изящно справиться с собой, чтобы её удивление не выглядело как немой упрёк. Розмайн получила полный контроль над продовольствием? Какую же битву она могла пропустить? Может ли это быть связано с тем, что он теперь занят «личным проектом»? Но как? Нет, это наверняка лишь иллюзия, созданная искажённым плетением Дрефангуа. Каждое блюдо, хотя и состояло, казалось, из тех же ингредиентов, что и в её прежних трапезах в Центре, было настолько изысканным, что ей приходилось сдерживаться, чтобы не объесться. Но что же всё-таки произошло? — Розмайн, могу я попросить тебя стать моей Анхалтунг? — спросила Эглантина, когда они обе поднялись с колен после завершения посвящения маны. Розмайн на мгновение уставилась на неё с бесстрастным лицом, а затем вздохнула и виновато улыбнулась. — Если ты хочешь знать, что случилось с Фердинандом, то я не уверена, позволено ли мне об этом говорить, Эглантина, — сказала Розмайн и печально покачала головой. Значит, с Фердинандом действительно что-то случилось. — Понимаю. Тогда я не буду расспрашивать, так как не хочу ставить тебя в столь затруднительное положение, — тут же ответила она с улыбкой, и Розмайн, казалось, уже была ей за это благодарна. — Но, может быть, ты просветишь меня: как тебе удалось получить полный контроль над продовольствием? Это было просто божественно. Я не понимаю, почему раньше тебя лишали этой привилегии, ведь твои повара явно получили благословение от Куококалуры, — сказала Эглантина, но от этих слов улыбка Розмайн едва заметно дрогнула. — Думаю, мне наконец удалось убедить его, что разнообразная и вкусная еда — это просто лучше. А использование моих рецептов, которым меня научили повара, — самый эффективный способ внедрить эти изменения, — объяснила Розмайн. Эглантина же не знала, что об этом и думать. Звучало так, будто она упустила из виду несколько этапов, которые привели к этому «убеждению». Но давить на неё сейчас было бы не лучшей идеей. — Ох, тогда мне придётся поблагодарить тебя за то, что ты выиграла эту битву с ним, — похвалила Эглантина младшую сестру, но в её ожидаемой гордости сквозила какая-то усталость. — Еда и правда стала великолепной, не так ли? — с некоторым усилием согласилась Розмайн и почти печально вздохнула. — Всё в порядке, Розмайн? — нерешительно спросила она, но Розмайн вместо ответа лишь прикусила губу. Эглантина протянула руку, чтобы сжать ладонь Розмайн, но почувствовала при этом слабое отторжение. — Ой? Почему это было больно? — спросила Розмайн и с легким замешательством посмотрела на их руки. — Прости, это просто привычка — так сжимать руки членам семьи, — поспешно попыталась объясниться Эглантина, но Розмайн, похоже, ничего не поняла. Возможно, даже к лучшему, что она не знает, что такое смешивание маны. Даже то, которое практикуется среди близких. Ведь в храме Эренфеста она не знала подобного. Но пока Эглантина размышляла об этом, она вдруг заметила, что подобное должно было произойти ещё несколько недель назад, когда она уже наверняка делала это — как и всегда с тех пор, как получила кольцо, — во время их встреч за вышивкой. В тот момент Эглантина только-только окрасилась в цвета Фердинанда, так что к настоящему времени её собственные цвета должны были вернуться в норму. Это объясняло, почему реакция была иной, но только при условии, что и Розмайн во время той первой встречи тоже была окрашена в его цвета. Неужели он прочитал и её мысли? Её дебют состоялся три недели назад, неужели он сделал это тогда? В качестве последней проверки, прежде чем он больше не сможет избавиться от неё без огромных усилий? Насколько же он холоден и расчетлив? — О, тогда всё в порядке. Боль прошла почти сразу, так что, думаю, ничего страшного, — подтвердила Розмайн, но между ними всё ещё оставалось так много недосказанного. Именно в этот момент неловкого молчания прибыл ордонанц, который опустился прямо на руку Эглантины. Она рефлекторно постучала по нему и удивилась, услышав голос Юстокса. — Принцесса Эглантина, принцесса Розмайн, всё ли в порядке в зале восполнения основания? Вам нужна помощь? Или вы желаете перебраться в другое место, где вам могли бы подать чай? — предложил он. Эглантина уставилась на птицу, раздумывая, что ответить. Насколько же пристально за ними следят? Неужели им нельзя провести даже малую часть времени вне его бдительного взора? Сможет ли она отказаться, не вызвав подозрений? — Эглантина, ты можешь активировать эту магическую птицу? Я отвечу ему, — предложила Розмайн, заметив её колебания. Эглантина не стала возражать. Напротив, она была рада, что Розмайн избавила её от этой нежелательной задачи. — Юстокс, всё в порядке, мы просто разговариваем, но чай нам не нужен, — сказала Розмайн, а Эглантина, приподняв бровь, отправила птицу обратно. Она только что проигнорировала его скрытое требование покинуть зал восполнения основания? Какая дерзость. — Думаю, он просто беспокоится, что я могла упасть в обморок, — объяснила Розмайн, заметив её поднятую бровь. Точно, он говорил что-то подобное в качестве причины её вызова. Чтобы убедиться, что Розмайн сможет безопасно пройти посвящение имени. Но неужели это действительно всё? — ...Эглантина, ты это серьезно? Как члену семьи? Ты сделала это специально, когда сжимала мне руку? — тихо спросила она после очередной паузы, и Эглантина искренне ей улыбнулась. — Да, именно так. Ты моя милая младшая сестрёнка. И для меня не важно, что мы не связаны кровным родством, Розмайн. Возможно, мы ещё только узнаём друг друга, но я уже считаю тебя своей семьёй, — подтвердила она, и на лице Розмайн снова появилась слабая улыбка. Было почти приятно видеть, что кто-то всё ещё способен так открыто проявлять свои чувства. — Мне кажется, мне ещё столькому нужно у тебя научиться, старшая сестра, — беспомощно произнесла Розмайн. — Ох, просто скажи мне, в чём я могу тебе помочь, — предложила Эглантина, не зная точно, имеет ли она в виду вышивку, танец посвящения или просто танец Грамматур. — Ты просто мастер светского общения. Ты почти не знакома с Фердинандом, но каждое ваше взаимодействие кажется мне таким приятным и спокойным. Как тебе это удаётся, Эглантина? Как мне освоить этот навык? — почти отчаянно спросила Розмайн, чем немало огорошила Эглантину. Розмайн считала, что она умеет общаться с Фердинандом? Хотя все их «дискуссии» до сих пор были настолько бессмысленными, что их можно было бы принять за простой обмен репликами между слугами. — Розмайн, мы всего лишь обмениваемся вежливыми любезностями. Меня куда больше впечатляет то, что тебе удалось установить с ним значимую связь. Настолько значимую, что он доверяет тебе даже свою еду, — Эглантина отказалась признавать её наблюдение, на что Розмайн ответила широко раскрытыми от недоверия глазами. — Эглантина, я серьезно сомневаюсь, что он вообще способен устанавливать связи, — слова Розмайн были настолько тихими, что их почти не было слышно. Неужели она просто не осознавала этого? Разве такое вообще возможно? Она не была похожа на лгунью... но всё же. — Розмайн, если бы не разница в возрасте, я бы, судя по тому, как вы общаетесь, поверила, что он твой настоящий отец, — сказала Эглантина и тут же пожалела о своих словах, увидев бурную реакцию Розмайн. Всё её тело застыло, а в глазах цвета привычного золота на мгновение вспыхнула вся радуга. Она оговорилась. Видимо, эта тема была не самой удачной. — Розмайн? Прости меня. Я не хотела говорить это в такой форме, — она попыталась достучаться до младшей сестры, но та, казалось, вообще не реагировала на слова, изо всех сил стараясь сохранить самообладание. Эглантина снова попыталась сжать руку Розмайн — и это вызвало у той слабую реакцию, — но в конечном счёте никакого эффекта не последовало. Она дышала слишком часто, это было нехорошо. Стоит ли вывести её на улицу, чтобы последователи могли заняться ею? Возможно ли это вообще сейчас? Или ей придётся нести её на руках? Но наверняка её последователи не обрадуются, если она просто вынесет её в таком неподобающем состоянии. Как же ей достучаться до младшей сестры, если не словами? Поддавшись предчувствию, она обняла Розмайн, пытаясь её успокоить. И эти маленькие ручки обняли её в ответ. К её облегчению, благодаря стараниям Эглантины, дыхание Розмайн стало ровнее, хотя оно и перешло в тихие рыдания. Эглантина просто держала её какое-то время, пока сама Розмайн не подала признаки того, что хочет, чтобы её отпустили, — и она тут же подчинилась. — Розмайн, прости меня. Должно быть, нелегко быть удочеренной, если у тебя всё ещё есть собственные родители, — попыталась она утешить младшую сестру, которая к этому моменту изо всех сил старалась перестать плакать. Неужели это и была её истинная эмоциональная сторона? Если так, то её вежливый фасад и впрямь вызывал восхищение. Похоже, Розмайн приходилось скрывать гораздо больше, чем обычному дворянину. Эглантина решила пока не углубляться в тему их отношений. Вместо этого ей нужно было сделать так, чтобы не было слишком очевидно, что Розмайн расплакалась, когда они остались наедине, — ей совсем не хотелось объяснять это во всех подробностях. Хотя вашен и короткая молитва Лонгшмер не составляли для неё большого труда, Розмайн, похоже, совсем не оценила заклинание вашен, направленное ей в лицо. И это несмотря на то, что Эглантина предупредила её задержать дыхание, и Розмайн, судя по всему, с этим справилась. Это нужно будет иметь в виду, когда буду с ней иметь дело. * * * * Лишь на четвёртый день её возвращения в Центр Фердинанд почтил их своим присутствием во время обеда. Что бы он ни делал для этого «личного проекта», это явно было правильным решением. Он выглядел таким здоровым и помолодевшим — совсем не так, как в прошлый раз, когда она едва решилась спросить, когда он в последний раз спал. Но, конечно, она не осмелилась спросить. Не после того взгляда, которым он её одарил. Но он совершенно не подавал виду, что могли произойти какие-то странные события. Значит, он намерен держать её в неведении? Или же хочет дождаться сегодняшнего посвящения маны, чтобы рассказать ей все подробности? Эглантина решила ещё немного набраться терпения, но ни послеобеденный чай, ни ужин, ни вечерний чай, и даже время, проведённое втроём в зале восполнения основания, не помогли ей затронуть вопросы, так и ждавшие своего часа. Неужели он и вправду собирался держать её в неведении? Но Розмайн-то всё позволено знать? Это привилегированное положение её сестры начинало её раздражать. — Фердинанд, не позволит ли Фёрберген ненадолго встать между нами? — спросила Эглантина на второй день, когда Фердинанд снова начал обедать с ними обеими, всё ещё ни словом не обмолвившись о последних переменах. В ответ она увидела лишь приподнятую бровь: он бесстрастно поставил чашку чая, прежде чем наконец принять её просьбу. И это после того, как он сначала призвал ордонанца. — Профессор Соланж, прошу прощения, что прерываю ваш обеденный перерыв, но Розмайн скоро прибудет в библиотеку, поэтому я хотел бы попросить вас впустить её, несмотря на то, что сейчас не официальные часы работы. Благодарю за понимание, — произнёс он и отправил птицу обратно. На лице Розмайн отразилось явное удивление, а Эглантина и сама попыталась скрыть замешательство. Совсем не тонкий способ отправить Розмайн подальше. — Розмайн, пожалуйста, проведи следующую половину колокола своего обеденного перерыва за чтением в библиотеке, пока я поговорю с Эглантиной, — сказал он. Несмотря на вежливый тон, это был явный приказ. И Розмайн даже не осмелилась его оспорить: она буквально вскочила со своего места и извинилась, поспешив в библиотеку ещё до того, как пришёл ответ профессора Соланж. Она уже говорила ему о своей любви к библиотеке, но всё равно было так мило видеть подобную реакцию. Одним быстрым жестом Юстокс активировал поле звукоизоляции вокруг стола и вышел за его пределы. Не то чтобы это имело какое-то значение, когда дело касалось его. — Я надеялась, что мы сможем поговорить более приватно, — предположила она, но он лишь вежливо улыбнулся и, слегка наклонив голову, ответил отказом. — Ни в коем случае. Мы будем неукоснительно соблюдать все правила приличия, Эглантина, — ответил он и, потягивая чай, взглянул на неё с явным любопытством. Ах, это наверняка последствия интриг её деда, которые он увидел в её мыслях. Эглантина понимала, что не может винить его за то, что он держит оборону в этом вопросе. — Что вы хотели обсудить? — подтолкнул он её к разговору, и она тут же выпрямила спину, чтобы ответить. — Я хотела осведомиться о том, что могло произойти. Он, казалось, на мгновение задумался над ответом, а затем вежливо ей улыбнулся. — Ничего существенного или представляющего для вас интерес, — отрезал он, и Эглантина слегка нахмурилась. — Похоже, Розмайн в курсе случившегося, Фердинанд. И это вновь ясно доказывает: несмотря на твои слова о том, что ты не желаешь относиться к своим приёмным дочерям по-разному, Розмайн явно занимает привилегированное положение, — чётко отметила она и сделала глоток из своей чашки. — О? К примеру? — попросил он уточнить, и Эглантина внутренне приготовилась к этому противостоянию. — Розмайн знает лишь потому, что случайно стала свидетельницей событий, — коротко добавил он, словно пытаясь лишить её аргументов ещё до начала дискуссии. Но теперь, когда она набралась смелости и высказала свои опасения, отступать так просто не собиралась. У неё было гораздо больше претензий, чем только эта последняя. — Во-первых, то, как ты позволяешь ей разговаривать с тобой. И то, как ты потакаешь ей, отвечая на её слова. Да, Розмайн, очевидно, всё ещё с трудом осваивает танец Грамматур, но это не объясняет всего. Ты не просто позволяешь ей говорить с тобой просто, ты позволяешь ей говорить с тобой грубо. И хотя я не собираюсь ей подражать, совершенно очевидно, что ты не даёшь мне никакой возможности выйти за рамки вежливого общения. Он понимающе улыбнулся её словам и поставил чашку на стол, обдумывая ответ. — Значит, ты хочешь, чтобы мы больше дискутировали, отбросив маски, дабы, возможно, лучше понять друг друга? Не могу сказать, что рекомендую тебе этот путь. Сама Розмайн тоже не в восторге от такой «возможности». Кажется, каждый раз, когда я позволяю ей заглянуть за фасад, она оказывается в глубоком смятении, — заявил он, и его улыбка погасла, когда он пристально посмотрел ей прямо в душу. Какой странный способ отклонить её просьбу. — Но нет сомнений в том, что ты позволяешь Розмайн устанавливать с тобой более глубокую связь, в то время как мне отказываешь в том же самом. Как это может не быть привилегированным положением? Тем более что эта связь, очевидно, даёт ей больше прав и снисходительности, — возразила Эглантина, но замерла, увидев на его лице лукавую ухмылку. Ей нужно было держаться. Равное отношение — это нечто большее, чем просто их условности. Он обязан соблюдать его. — Я поделюсь с тобой одной странной мыслью, которую Розмайн почерпнула из этой «связи». Возможно, это поможет тебе прийти в чувство, прежде чем ты продолжишь просить о том, чего на самом деле не желаешь, — начал он, добавив к своей лукавой ухмылке забавный и в то же время пугающий взгляд. Эглантина кивнула и затаила дыхание в ожидании того, что будет дальше. — «Мне нужно лишь быть более полезной, чем раздражающей» — к такому выводу она пришла, когда осознала, насколько сильно может раздражать. И хотя сама формулировка ужасно проста, суть этого озарения не ошибочна. Но теперь я спрашиваю тебя, Эглантина: желаешь ли ты стать настолько исключительно полезной для меня, чтобы я закрывал глаза даже на крайне грубое поведение? Ты ведь знаешь, сколько усилий Розмайн вкладывает во всё, что делает? Как она создает для меня целые отрасли промышленности, которые помогут Юргеншмидту процветать меньше чем за десятилетие? Желаешь ли ты, помимо учёбы, выполнять работу как минимум трёх человек только ради того, чтобы я по-прежнему видел смысл в твоём присутствии, несмотря на весьма очевидные промахи? — Его лукавая ухмылка сменилась тяжёлым, хмурым взглядом. — Оставить всё на поверхностном уровне, Эглантина, — это то, что я счёл для тебя самым простым путём. Я почти уверен, что ты не захочешь, чтобы я снова сбросил маску вежливости после того, как у тебя была возможность убедить своих последователей в том, что мы просто вели открытую беседу. На данный момент они кажутся крайне обеспокоенными твоим, а как следствие и их собственным благополучием в ближайшем будущем. А ведь я лишь на мгновение снял маску, — заметил он, после чего снова надел вежливую улыбку, словно ничего и не произошло. Эглантина взглянула на своих последователей и была вынуждена согласиться. На лицах каждого из них читался явный страх. — Но ты назвала это «первым» пунктом, так каковы же остальные? — подтолкнул её Фердинанд. Эглантина не была уверена, хочет ли она продолжать эту дискуссию после его крайне неожиданного ответа на её первый аргумент. Он и Розмайн воспринимают их взаимодействие как чисто деловое? И они просто ведут торги на более высоком уровне? И она должна была просто в это поверить? — Ты доверяешь ей государственную документацию и, судя по всему, целые отрасли промышленности в дополнение к её роли главы храма Эренфеста, в то время как я — всего лишь глава храма Классенберга. Как это можно назвать равным отношением? — осмелилась она спросить, и, к счастью, на этот раз он сохранил вежливую улыбку. — Тебе интересно построить с нуля целую отрасль промышленности, которая не будет зависеть от маны, но при этом станет прибыльной? Пожалуйста, не стесняйся изложить мне все подробности, Эглантина. Я определённо поддержу тебя в таких начинаниях, — заявил он и сделал глубокий глоток чая. Такой формулировкой он выставил всё так, будто Розмайн создала эти отрасли своими собственными руками. Но разве они не были как-то связаны с книгами, и разве Розмайн не говорила, что они уже на третьем году? Ей ведь только исполнилось восемь лет. Это не сходилось. В конце концов, создание новых мастерских, копирующих существующие, заняло у неё несколько сезонов, о чём она сама жаловалась во время одного из их чаепитий. — Разумеется, Розмайн сделала это не сама. Она лишь формальное лицо этих отраслей, чтобы подтвердить их одобрение тобой, я не ошибаюсь? — предположила Эглантина и поставила чашку, одарив его взглядом, который, как она надеялась, выглядел сомневающимся, но всё ещё вежливым. Она тут же пожалела об этом жесте, заметив, как его глаза стали холодными и жёсткими. — Ты ошибаешься. Производство бумаги и книгопечатание — это её заслуга. Она придумала их и взрастила, а теперь распространяет. И если не считать того, что я подготовил почву для их продвижения за пределы герцогства в ближайшие годы, она делает всё сама. Приглашаю тебя повторить такой подвиг, — заявил он, и Эглантина почувствовала, как её улыбка дрогнула. Но он затронул лишь половину её аргументов. Поскольку она не была уверена, хватит ли ей когда-нибудь снова набраться смелости, чтобы так оспаривать его слова, она решила не сдаваться и продолжать. — Ты также приглашаешь меня помочь тебе с государственной документацией? — осторожно спросила она, и на краткое мгновение ответ дали его слегка прищуренные глаза. Это было явное «нет». Вот тебе и равное отношение. — Это вопрос доверия. Доверия как к мастерству, так и к характеру. Розмайн уже заслужила достаточно доверия, чтобы ей позволяли заниматься вопросами государственного управления. Ты же этого ещё не достигла. Хотя это возвращает нас к первому пункту нашей дискуссии. Я почти уверен, что Розмайн предпочла бы никогда не ступать на этот путь. Тебе не стоит ей в этом завидовать. Эглантина была ошеломлена столь дерзким заявлением, произнесённым с такой безмятежной улыбкой. — Значит, и то, что Розмайн получила контроль над едой, — тоже лишь вопрос доверия? — предположила она, и Фердинанд медленно наклонил голову. — Упомянутое доверие было необходимым условием, однако эта конкретная привилегия стала наградой, которую я ей даровал. Ты убедишься, что я держу своё слово и отдаю долги, так что получение наград для Розмайн не является чем-то особенным. В то время как большинство людей обычно просят деньги в качестве компенсации, Розмайн больше склонна ценить подобные привилегии. Если такой случай представится и у тебя будет что-то на примете, ты вполне можешь высказать свои предложения, — предложил он и снова поставил чашку. — Понимаю. И неужели это была такая же похожая награда, раз ты позволил Розмайн взять в последователи рыцаря низшего дворянина, но отказал мне в ордонанце из-за соображений статуса? — осмелилась она озвучить последнее различие в обращении, которое заметила к этому моменту, на что Фердинанд лишь весело приподнял бровь. — Этот ордонанц не был посвятившим имя, верно? Разумеется, те, кто уже принёс клятву именем до вашего переезда в Центр, получили соответствующие условия. Такая преданность всегда чего-то стоит и должна вознаграждаться подобным образом, — заметил он, пока Эглантина переваривала эту новую информацию. Рыцарь низший дворянин, ставший последователем Розмайн, посвятил ей своё имя ещё до её переезда в Центр? Кто в здравом уме отдаст своё имя ребёнку из храма? — Прошу прощения, что сделала поспешный вывод, не зная всех обстоятельств. Предоставление условий тем, кто посвятил имя, — это само собой разумеющееся. Большое спасибо за такую откровенность, Фердинанд. Несмотря на твои предостережения, я чувствую, что теперь стала понимать тебя гораздо лучше, — подытожила Эглантина, стараясь подчеркнуть, что она и вправду намерена стремиться к более глубокому пониманию его натуры. Но, похоже, теперь уже её приемный отец должен был задать вопрос. — Итак, скажи мне, Эглантина: эта мнимая несправедливость вызвала у тебя больше недоверия ко мне или же зависти к Розмайн? — спросил он слишком прямо, всё ещё сохраняя вежливую улыбку, в то время как его взгляд буквально пронзал её насквозь. Глаза Эглантины расширились от осознания того, что она попала в безвыходную ситуацию. Как ей на это ответить? Он так открыто заявил о своей поддержке Розмайн, что признаваться в негативных чувствах к ней было неразумно. Но и заявлять о недоверии к нему тоже было неразумно. Всё было предельно очевидно. — О, шепот Эйферзунэйда не может раздаться в святилище Геборднунг и Анхалтунг, так что твой мрачный облик не запятнан лишними подозрениями, — попыталась Эглантина заверить его, что ни то, ни другое не верно, но он лишь продолжал улыбаться ей, несмотря на её уклончивость. — Да, я согласен, нам определённо стоит оставить наши отношения как можно более поверхностными, — сказал Фердинанд, и улыбка Эглантины застыла. Она совершила ошибку. Уклонение от вопроса было именно тем, что он советовал ей с самого начала. Избежав грубости, она выбрала путь покорности, но на этом пути не было ничего, кроме поверхностности.