Вигемильх не властна над Вердраеосом

Превосходный последователь должен был прикрывать слепые зоны своего господина, особенно если сам господин даже не считал их таковыми. Превосходный рыцарь-телохранитель был не просто острым мечом, но и щитом, способным перехватить случайную стрелу, внезапно нацеленную в шею его господина. И Экхарт был полон решимости стать самым превосходным последователем, о котором только мог мечтать его господин. На Фердинанда совершили столько покушений, что за все эти годы он уже сбился со счета. Благодаря такому мастеру ядов, как Юстокс, их защита в этом плане и без того была весьма крепкой, но любопытство Юстокса — хоть оно и приносило множество ценных открытий, которыми их господин мог весьма умело пользоваться, — также делало его уязвимым перед всем, что казалось ему интересным. Поскольку Юстокс прежде всего был служащим и слугой, Экхарт готов был закрыть глаза на его снизившийся скептицизм по отношению к той девушке, что пробиралась в самый близкий круг Фердинанда, но он никак не мог понять, чем занимался Хайсхиц. Рыцарь Дункельфегера и посвятивший имя Зенту не должен быть настолько слаб, чтобы игнорировать явную угрозу возле себя. Но Хайсхиц, судя по всему, был связан неким кодексом чести, который делал его достойным противником лишь для тех, кто и сам был достоин противостояния. В «Ночь предателя» он сразил даже больше нападавших, чем Экхарт. Его коллега-последователь был грозной силой, когда дело доходило до отражения атак обученных рыцарей, но он становился почти таким же слабым, как его противники, если те по какой-то причине вызывали «жалость». Эти мнимые «слабаки» и были слепой зоной Хайсхица: если Юстокс хотя бы отказывался терять бдительность в чьём-либо присутствии, то тот склонен был становиться слишком покладистым с теми, кто казался ему скорее интересным, нежели по-настоящему опасным. Это не было слепой зоной в чистом виде, но само по себе раздражало Экхарта. В этом отношении Хайдемари была единственной, кто действительно был на его стороне, но она порой слишком охотно потакала желаниям и взглядам их господина, из-за чего рисковала разделить его слепые зоны. В конечном счете, именно на него возлагалась обязанность сохранять бдительность, когда все остальные расслаблялись. И как превосходный последователь он не жаловался. Тем более что он знал: господин ценит эту его черту, ведь за все прошедшее время тот ни разу не сделал ему замечания по этому поводу. И это было вполне разумно, учитывая постоянные покушения на убийство, немалую часть которых удалось предотвратить благодаря его острому чутью и неусыпной бдительности. Но та маленькая девочка из храма Эренфеста с самой первой их встречи подрывала всё, что он выстроил в качестве мер безопасности. Когда она осмелилась сокрушить Зента. Экхарт заметил тень беспокойства на лице своего господина, когда та маленькая девочка, явно не справлявшаяся со своей маной, переключила внимание с главы храма Эренфеста на Фердинанда. Сначала он был потрясен тем, что у столь малой девочки, очевидно, достаточно маны, чтобы причинить вред его господину, — и при этом хватило глупости напасть на него в открытую, — но поскольку господин решил попытаться вразумить её разговором, он не стал вмешиваться. В тот момент она еще не была слепой зоной. Его господин в полной мере осознавал угрозу, присутствующую в комнате. А поскольку тот, казалось, был чрезмерно забавлен происходящим, Экхарт не стал убивать её прямо на месте. За последние годы Фердинанда редко что-то интриговало, и Экхарт не смел лишать господина радости от экспериментов с подопытным объектом. И Экхарту пришлось признать, что зрелище того, как эта девочка едва не забила до смерти младшего брата Вероники, было весьма приятным. Однако то, что господин наградил её синими одеждами и исцеляющей магией вместо того, чтобы запереть в камере Белой Башни, должно было стать первым тревожным звонком. К черту повышенную эффективность свободно даруемой маны по сравнению с насильно выкачанной. Какое-то время девочка оставалась лишь случайным объектом любопытства: о ней упоминали в отчетах инквизиторы, она поставляла золотой песок для герцогств и ману для божественных инструментов Эренфеста. Пока не настал тот проклятый день, когда Хайсхиц прислал отчет о том, как она призвала тромбе прямо внутри храма. Он кипел от ярости из-за столь вопиющего неуважения: она создала нечто, что крало ману его господина, столь самоотверженно даруемую всей стране. И то, что господин отчитал Хайсхица за ненадлежащее расследование, лишь подтверждало — он чувствовал то же самое. В этот раз Хайсхиц снова проявил свою мягкотелость, и Экхарт почувствовал, как его доверие к коллеге слабеет. Хайсхиц мог быть покладист с большинством людей, но Зенту и его последователям вовсе не нужно было быть покладистыми. Им нужно было, чтобы их уважали. И им должны были подчиняться. Когда они телепортировались в Эренфест, чтобы Зент мог провести расследование лично, Экхарт был совершенно уверен: этой случайной простолюдинке-священнице в синем придёт конец. Он не стал делать предположений о том, что её жизнь оборвётся прямо на месте, так как у господина была привычка сохранять ману Юргеншмидта, оставляя в живых тех, кто причинил ему вред, но для него было очевидно: эта *Майн* перестанет существовать как значимая фигура. Его господин, очевидно, обладал талантом проводить допросы, не прибегая к грубой силе, поэтому девушка почти сразу призналась, что призвала около десяти тромбе. В тот момент Экхарт был готов собственноручно снести ей голову. Но допрос еще не был окончен, и господин, казалось, был заинтересован в том, чтобы собрать о ней как можно больше информации. Разумеется, он должен был убедиться, что за аномальностью этой девочки не стоит какой-нибудь очередной замысел. Поэтому Экхарт сдержался, но это самообладание подверглось испытанию почти сразу: она осмелилась поставить под сомнение слова Зента о том, что компенсация за её метод сжатия маны была адекватной. Учитывая, насколько ничтожны были шансы на то, что её техника сжатия окажется полезной, было более чем разумно, что господин решит оценить её значимость лишь постфактум. В тот момент Экхарт был в шаге от того, чтобы раз и навсегда пресечь подобное неуважение. Но, к удивлению, её техника оказалась многообещающей. Трехэтапный процесс был чем-то неслыханным, а выражение лица господина и тот факт, что он почти сразу же приложился к зелью восстановления, когда опробовал его, лишь подтверждали её ценность. Экхарта встревожило то, в какую сторону повернулся разговор. Его господин заинтересовался девушкой. Настолько, что стало ясно: он подумывает о том, чтобы позволить ей жить дальше. И не в Белой Башне. Допрос обострился до такой степени, что она так упорно отказывалась отвечать на вопрос о своей личности, что господин решил прочитать её мысли. Её попытки потянуть время провалились, когда она по глупости заявила, что ей на самом деле нужна помощь, чтобы справиться с зельем. Насколько же глупыми и мягкотелыми она их считала? И, разумеется, ни у Юстокса, ни у Экхарта не возникло угрызений совести из-за того, что они вливали ей в горло зелье. Хотя Юстокс, казалось, и заинтересовался этой девчонкой, он, очевидно, без колебаний использовал свои инструменты. А Экхарт ни на йоту не сдерживался, удерживая её бьющееся в конвульсиях тело. Он заметил, что она не симулирует эти судороги, но хотя это и делало её «просьбу» несколько более понятной, жалости он не испытывал. В конце концов, она могла бы с самого начала ответить на вопросы должным образом. Он не жалел сил, чтобы удерживать её на месте. После того как её мысли были прочитаны, и несмотря на то, что господин только что объявил её жизнь ценной, она, едва проснувшись, высказала в его адрес всю свою агрессию. Какая неблагодарная и раздражающая девчонка. И она продолжала вести себя именно так. Господин всё ещё находил её забавной и полагал, что она полностью под его контролем благодаря явным угрозам и ограничениям, которые он наложил на неё с помощью магических контрактов и инструментов, но при каждой встрече она всё равно шла наперекор ему. Экхарт, конечно, знал, что она не осознает его истинного статуса Зента, но она знала, что все они — дворяне и что её господин обладает высшей властью в храме. И всё же она противостояла ему. Каждый божий раз. Возможно, девочка и не понимала, кому именно она противостоит, но с каждой новой встречей его желание покончить с её утомительным существованием становилось всё сильнее. А затем эта слабая девчонка-простолюдинка убила дворянина. Граф Биндевальд, который явно лишился права на жизнь в тот самый миг, когда задумал украсть что-то у Зента, был сражен её руками. И не иначе как божественным инструментом. Экхарт задался вопросом, не просить ли ему стать её палачом. Он мог бы не спеша перебить сначала её семью и соратников, чтобы она подольше страдала за тот ущерб, что нанесла. Но она каким-то образом, каким-то невероятным образом умудрилась переломить ситуацию. Его господин, не известный ни состраданием, ни милосердием, ни склонностью к манипуляциям, объявил её своей приемной дочерью, а не осужденной преступницей. Внутри у Экхарта всё закипело от ярости, и он впервые в жизни попытался возразить господину. Он хотел заставить его осознать, какую угрозу тот впустил в свой дом и какую слепую зону упускает из виду. Но господин ответил, что прекрасно осведомлен об угрозе. Он пошел на расчетливый риск, чтобы одновременно и заполучить её ману, и сокрушить Веронику. Её дебют состоится лишь весной следующего года, так что если до тех пор она всё еще будет представлять опасность, он просто бросит её в Белую Башню и избавится от её окружения из простолюдинов. Но то, что он сделал Розмайн младшей сестрой Экхарта, ранило его. Разумеется, его родители были достаточно мудры, чтобы не оспаривать подобную просьбу Зента, но мысль о том, что человек, столь открыто презирающий его господина, станет одновременно и его сестрой, и приемной дочерью Зента, вызывала у него глубочайшее отторжение. Его мать, разумеется, проделала впечатляющую работу, обучая эту простолюдинку всему необходимому, чтобы та не стала позором для его господина. В то время проводить столько времени вдали от него было утомительно, но если господин требовал охранять карету с его вещами — он это делал. И если господин требовал охранять его подопытный объект и источник маны — он тоже это делал. Но этот подопытный объект был смертельно опасен, что и было доказано гибелью графа Биндевальда. И с каждым новым визитом казалось, что господин ослабляет защиту в её присутствии. Экхарт понимал, что огромную роль в этом играла та странная мудрость, которой она делилась во время лекций, но также казалось, что господину доставляет удовольствие общаться с кем-то так, чтобы иметь возможность погружаться в её мысли без всяких инструментов. Стоило лишь немного надавить на неё, и Розмайн выкладывала ему все свои мысли. Какими бы грубыми они ни были. Хотя Экхарт при каждом удобном случае пытался напомнить ей о её положении, она, казалось, так и не усвоила урок в какой-либо значимой степени. Экхарт был удивлен, когда господин позволил Розмайн вводить в меню одно блюдо от её собственных поваров, но вскоре он заметил, что это было лишь наградой для неё, а не признаком незаслуженного доверия, поскольку господин не притрагивался к предложенному ею супу. Как бы досадно всё это ни было, его господин, казалось, всё же осознавал угрозу. Девочка, которая без колебаний убила человека, стоящего гораздо выше неё по статусу. Поэтому не стало сюрпризом, что, несмотря на явную необходимость в том, чтобы Розмайн носила с собой нож во время осеннего сбора, он получил приказ выдать ей его лишь в ту конкретную ночь. Экхарт до сих пор помнил то чувство облегчения, когда понял, что не одинок в своих сомнениях, хотя ему и было велено полагаться на суждения Хайсхица касательно любых проявлений неуважения в этой поездке, дабы не рисковать душевным состоянием Розмайн. Её слабость делала её опасной. Но за зиму всё немного изменилось. Его господин попросил Розмайн оставить на сезон одного из её поваров, и она почти сразу согласилась. Разумеется, она согласилась. К тому моменту она уже почти два сезона пыталась добиться его расположения ради одной единственной цели. Её повар, находившийся вне её досягаемости, получил разрешение готовить еду для Зента под бдительным присмотром Юстокса. И господину это понравилось. Но Экхарт был в ужасе от того, что господин позволил этой, казалось бы, безобидной девчонке усыпить его бдительность. Слепая зона росла. Но Экхарт не собирался закрывать глаза. Он будет сохранять бдительность. Её выступление во время сбора зимнего ингредиента стало очередным наглядным доказательством её слабости. Продержавшись всего один день в попытках подчинить Повелителя Зимы, она, казалось, уже была на пределе и вот-вот была готова выронила копье Лейденшафта, так и не сумев сразить зверя. Но миссия не могла провалиться. Поэтому он обеспечил её успех. Ему пришлось изрядно постараться, чтобы удержать копье ровно настолько крепко, чтобы это не было расценено как нападение её амулетом, но он не был новичком — он был опытным рыцарем и знал, как правильно использовать магию усиления. Её взгляд был укоризненным, но она, по крайней мере, проявила благоразумие и не стала жаловаться ему на то, что он просто позаботился о том, чтобы им не пришлось повторять этот сбор в следующем году. Когда сбор весеннего ингредиента подошел к концу, его господин размышлял об отчетах, полученных от всех её рыцарей-телохранителей, которые фактически не справились со своими обязанностями во время этой миссии. Розмайн, судя по всему, заявила, что причиной тому стали весенние богини, и просила не винить её рыцарей, но Зент, что вполне понятно, отнесся к этим словам с сомнением. Хотя во всех отчетах каким-то образом подтверждалась версия Розмайн, его господин наткнулся на одну удивительную деталь. Описания боевого мастерства Дамуэля совершенно не соответствовали уровню рыцаря низшего дворянина из самого низшего сословия. Очевидным выводом было то, что Розмайн что-то с ним сделала. Либо она обучила его методу сжатия маны, которым ей было запрещено делиться после удочерения, либо она каким-то образом укрепила его своими молитвами или чем бы она там ни пыталась заниматься со своей маной. Но вывод был очевиден: она намеревалась укрепить Дамуэля так, чтобы Зент об этом не узнал. Глупый поступок. И явное предательство всего того доверия и доброй воли, которые его господин мог к ней питать. Экхарт почувствовал, что его постоянные подозрения в её адрес оправданы, когда господин прижал её во время того допроса. Она по глупости отрицала, что знает хоть что-то, но господин, разумеется, не мог поверить в столь очевидную ложь. Она пыталась выпутаться из обвинений, утверждая, что всё это лишь недоразумение и оплошность, но Экхарт на это не купился. — «Держись изо всех сил»? Это, по крайней мере, вполне соответствовало её поведению до сих пор. Глупому поведению. И опасному. Его господин, похоже, тоже не поверил ей до конца, после чего назначил ей наказание. Экхарт поймал себя на мысли, что с нетерпением ждет возможности проучить Дамуэля, чтобы Розмайн наконец поняла: ей нужно подчиниться господину и оставить эту нелепую привычку противостоять ему, на которой она так упорно настаивала. Но вместо этого первым, что стало ясно, была слабость Хайсхица. То, что он позволил благословению Вигемильх поразить себя, вполне соответствовало его характеру, но всё равно было позором для посвятившего имя последователя Зента, особенно в разгар наказания.Чтобы компенсировать свои упущения, Экхарт решил приложить еще больше усилий. Дамуэль сражался хорошо, и благодаря всем этим благословениям он был почти так же силен, как хорошо обученный рыцарь средний дворянин, но это всё равно означало, что он не мог сравниться с Экхартом. И он хотел, чтобы Розмайн прочувствовала отчаяние, которое может принести её противостояние Зенту. Как еще можно лучше усвоить урок о необходимости подчинения, чем увидеть, как тот, кого она поклялась защищать, погибает на её глазах? Но эта девчонка не сдалась, даже когда была на грани обморока. Вместо того чтобы опустить руки и признать его превосходство, она сотворила смертоносное заклинание. Экхарт не сомневался: оно было предназначено для того, чтобы причинить вред и боль. Особенно учитывая то, что она велела Дамуэлю отступать вместе с ней, предоставив самому Экхарту долю секунды на реакцию, прежде чем он заметил синюю молнию, бегущую по земле, а затем сама почва раскололась и взорвалась неукротимым гневом Эльбберга. Её образ «просто слабой девочки» теперь окончательно дал трещину. Если бы он среагировал на секунду позже, то мог лишиться ноги или двух. А то и вовсе жизни. Розмайн была опасна. Угроза была столь очевидна, и всё же он, казалось, был единственным, кто видел её такой. То, что она пряталась за фасадом «слабой и нестабильной девочки», из-за чего сам Зент почувствовал необходимость вновь пойти ей навстречу лишь для того, чтобы её дебют не провалился, было лишь каплей масла в огонь. Экхарт, разумеется, не стал спорить с этим «тактическим решением» оставаться незамеченным для Розмайн. По крайней мере, ему было ясно: она понимает, что он видит в ней угрозу и готов сразить её, как только господин даст на это разрешение. Любопытно, но, похоже, в какой-то момент Розмайн поняла: ей нужно хотя бы демонстрировать абсолютную преданность перед посторонними, чтобы не навредить собственному положению. Хотя он сам в это время был не на службе, и Хайдемари, и Юстокс доложили, что дебют прошел с полным успехом. Так что она, по крайней мере, не была настолько глупа, чтобы сразу же создать оппозиционную фракцию во время своего дебюта. Хотя это означало, что он не увидит её казненной за государственную измену так скоро. Усыновление Эглантины стало неожиданностью. Экхарт не ожидал, что они согласятся на чтение мыслей, и уж тем более не ожидал, что она пройдет испытание. Неужели его господин размяк от всего того неуважения, которое Розмайн обрушивала на него, или же он утратил представление о том, чего следует ожидать от приемной дочери? Но в конце концов ему пришлось признать, что Эглантину воспитали весьма достойно. В ней было всё то изящество и покорность, которых можно ожидать от приемной дочери Зента. Хотя он и заметил, как она попыталась скопировать некоторые ужасные приемы Розмайн, но тут же была осажена одним лишь суровым взглядом своего господина. Разумеется. Эглантина тоже была сбита с толку поведением Розмайн. Она не могла не задаваться вопросом, почему это всё еще допускается. И она осмелилась проверить границы дозволенного. К несчастью, это также означало очередную незапланированную реформу храма в этом году. А поскольку главой храма стала приемная дочь Зента, одному из его личных последователей было поручено курировать эти реформы в Классенберге. Он не стал оспаривать приказ о том, что в этот раз это должен быть именно он, но раз за разом подчеркивал: Фердинанду нельзя терять бдительности в отношении Розмайн, даже когда его самого не будет рядом. Его господин и обещал ему это, но тот факт, что он отослал Экхарта, а не Хайсхица, доказывал ему: слепая зона продолжает расти, и её раз за разом игнорируют. Экхарт заставил Хайдемари и Юстокса поклясться, что они продолжат следить за ситуацией с той же бдительностью, что и он, но понимал, что просит о невозможном. И вот, пока он находился в Классенберге вместе с Эглантиной, их внезапно вызвали обратно, предупредив всего за день. Что-то случилось. Зент никогда бы не стал рисковать, выдавая секреты Аубу Классенбергу подобным образом, если бы дело не было чрезвычайно важным. Но, похоже, никому не позволяли ничего объяснять. Юстокс лишь сообщил, что их господин в данный момент «отдыхает», а Эглантину вызвали обратно, чтобы она сопровождала Розмайн во время посвящения маны. Но Экхарт знал, что их господин не просто «отдыхает». Господин никогда не «отдыхал». Он был самым трудолюбивым человеком во всем Юргеншмидте. Но нежелание его коллег-вассалов раскрыть хоть что-то даже ему означало, что они дали клятву молчания. За ужином Экхарт бросил свирепый взгляд в сторону Розмайн, и всё её лицо выражало вину. Что она натворила? И почему её не задержали? И почему вся еда стала другой? Потребовалось четыре дня, прежде чем Экхарт получил ответы от своего вновь явившегося господина. Розмайн атаковала его благословением. Он изо всех сил старался не выдать себя, оставаясь в покоях господина, чтобы услышать всё остальное о произошедшем, но внутри него бушевала ярость. Всё случилось именно так, как он и боялся, и, похоже, никого это совершенно не беспокоило. Неужели она всех их заколдовала?! Мысль о том, что она якобы спасла жизнь их господина этим благословением и последующими попытками помочь ему, вызывала у него сильнейшие сомнения. Конечно, прочитав это в её мыслях, он понял, что это было правдой, но не разделял той убежденности, которую, казалось, обрели его коллеги-вассалы. Доказанная преданность только потому, что она заботится о выживании страны? Это лишь означало, что она переметнется на другую сторону, как только найдет альтернативу. И сама мысль, которую Юстокс пытался ему объяснить — что она каким-то образом пользуется благосклонностью богов, подобно их господину, — звучала для него как чистейшее богохульство. Ему хотелось вытряхнуть эту глупость из головы, но он понимал, что Юстокса не так-то просто переубедить. Хайдемари была единственной, кто видел риск в этой «интересной ситуации с точки зрения преданности», но и она начала колебаться в своих убеждениях из-за обстоятельств, приведших к улучшению физического состояния их господина. Девчонка утверждала, что не умеет манипулировать людьми, но на деле она была в этом весьма искусна. Даже его господин, казалось, попался на это, раз теперь ел еду, приготовленную исключительно по её рецептам. Разумеется, Юстокс всё ещё был рядом в качестве рубежа обороны; он не доверял даже собственным поварам господина, так что риск отравления был невелик. И всё же. На тот момент Экхарта уже не удивляло, что его исключили из летнего сбора ингредиентов и отправили обратно в Классенберг вместе с Эглантиной. * * * * — Экхарт, нам нужно поговорить, — сказал Фердинанд, выйдя из тайной комнаты Розмайн, где она как раз заснула в юреве. Из-за её нелепой ментальной слабости возникла необходимость сначала исцелить её тело, чтобы оно не отказало от паники на пустом месте. Он бы рассмеялся, если бы не печаль всей этой ситуации. Кто впадает в отчаяние из-за активации амулета? Это просто нелепо. — Как пожелаете, — тут же ответил он и последовал за господином в его покои, где всех остальных попросили удалиться. — Ты затаил злобу на Розмайн? — спросил он прямо, пристально вглядываясь в лицо подчиненного. Экхарт почувствовал гордость от того, что господин не потребовал сначала поклясться в честности. Он понимал: это означало, что господин всё же доверяет ему. — Она представляет угрозу, которую все, кажется, игнорируют, мой Зент. Не могу сказать, можно ли назвать мои чувства злобой, но это как минимум бдительность и осторожность. Должен признать, я не понимаю, почему вы позволяете ей иметь такое влияние и находиться так близко к вам, даже после того, как она доказала готовность лишить вас чувств, — подтвердил Экхарт и услышал, как господин цокнул языком. Но было ли это выражением неодобрения или раздумья, он сказать не мог. — Я же говорил тебе, что прочитал её мысли после того «нападения», которое в итоге спасло мне жизнь, разве нет? — спросил он, приложив палец к виску, и Экхарту стало ясно: сейчас его господин испытывает разочарование. — Так точно, мой Зент. Но я должен спросить в ответ: как вы можете быть столь уверены, что она не действует, пользуясь какой-то слепой зоной в вашем собственном восприятии? — осмелился спросить Экхарт и увидел, как господин вскинул бровь. — Объясни подробнее, — приказал он, и Экхарт тут же кивнул. — Она раз за разом доказывает, что, несмотря на свою кажущуюся кротость и слабость, прибегнет к насилию, если почувствует, что загнана в угол. Возможно, сейчас она на вашей стороне лишь потому, что вы для неё — единственный вариант, но как только появится альтернатива, она начнет действовать быстро и решительно. Розмайн не обладает истинной преданностью вам как личности, мой Зент. Она не подчиняется вам. И при этом она умна, умеет завоевывать поддержку окружающих и каким-то образом даже кажется избранницей богов. Мой Зент, единственное, что удерживает её от того, чтобы поставить под сомнение вашу власть, — это отсутствие у неё книги, — изложил свою позицию Экхарт, и Фердинанд прищурился. — Я не позволю ей заполучить её, — констатировал Фердинанд, но теперь уже настало время Экхарту прищуриться. — Неужели это невозможно для неё? Для девочки, столь любимой богами? — с иронией спросил он, но Фердинанд лишь медленно покачал головой. — Это не возможно. Она могла бы найти её так же, как нашел я, хотя я, разумеется, уже принял упреждающие меры, чтобы этого не случилось, — заметил он, и Экхарт понимающе наклонил голову. — Значит, давая ей опыт управления страной и стремясь сделать её выдающейся с помощью вашего обучения, вы напрямую увеличиваете риск того, что она попытается свергнуть вас, — продолжил Экхарт, и Фердинанд снова цокнул языком. — Не использовать её таланты было бы расточительством. Но твои опасения обоснованы, — задумчиво произнес Фердинанд, позволяя тишине между ними затянуться. Экхарт просто стоял и ждал решения своего господина. Значит, он не был так околдован, как опасался. В конце концов, он не дурак. Он почувствовал, как мана вокруг него усиливается — казалось, господин готовился отдать приказ. — Перестань враждовать с Розмайн. Не причиняй ей вреда намеренно. Не запугивай её намеренно, — приказал он. Экхарт стиснул зубы, преклонив колено и неохотно принимая волю своего господина. — В свою очередь, я добавлю в её график как минимум ежегодное чтение мыслей, — пообещал он, и Экхарт с облегчением вздохнул. — И, пожалуйста, продолжай сообщать мне о своих опасениях в частном порядке. Сохраняй бдительность. Но, по крайней мере, на данный момент Розмайн должна рассматриваться как союзница. Понятно? — Как пожелаете, мой Зент.