Вигемильх не властна над Вердраеосом

Эглантина была так счастлива, когда вечером в первый день турнира герцогств получила ордонанц для участия в обряде посвящения маны вместе с Розмайн. Конечно, она была рада услышать, что период юреве её младшей сестры наконец закончился — ведь то, что это длилось почти целый сезон, само по себе говорило о тяжести её состояния, — но ещё больше она радовалась тому, что теперь настроение Фердинанда должно улучшиться. Всю зиму он был невероятно раздражительным. Хотя еда всё так же оставалась лучшей из всего, что она когда-либо пробовала, она становилась безвкусной всякий раз, когда он решал присоединиться к ужину. Казалось, без Розмайн он и вовсе пропускал обеды, но ужины он пропускал лишь раз или два в неделю, и в этом не было никакой чёткой закономерности. Она пробовала есть в тишине, пыталась заводить светские беседы и даже спрашивала у него совета по смешиванию — ведь говорили, что это единственное, что можно считать его хобби, — но во всех случаях он лишь насмехался над ней. То за то, что она боялась что-то сказать, то за нежелание обсуждать важные вещи, то за то, что её попытки манипулировать им были слишком очевидны. Конечно, она боялась! Разве он сам не смотрел иногда в зеркало? Он почти постоянно носил вежливую и нейтральную маску — чего не делал за барьерами их жилых покоев, когда Розмайн была рядом. Тогда он был почти выразительным, но в течение этой одинокой зимы он лишь срывал свою маску, чтобы заменить её ледяным ликом, одаривая её холодными взглядами всякий раз, когда она чем-то его не устраивала. И в самый разгар всего этого у неё пробудилось восприятие маны. Поначалу это было лишь смутное ощущение, порой даже едва уловимое предчувствие того, что немногие люди, которых она ощущала, находятся почти на пределе её досягаемости. Но если раньше она в этом сомневалась, то после того как Анастасий начал приглашать её в беседки, а Сигизвальд стал уделять ей больше внимания, она убедилась в этом окончательно. Разумеется, она отклонила приглашения в беседки. Дела сердечные должны были касаться и Фердинанда, а обсуждать это с ним, пока он пребывал в столь мрачном настроении, она не собиралась. Увы, он сам решил вмешаться в это дело во время одного из ужинов в середине зимы. — Эглантина, почему так вышло, что мне пришлось ждать информации от Ауба Лебенсруха, о том, не склонны ли вы к ухаживаниям со стороны господина Анастасия — раз уж вы в зоне досягаемости, — только для того, чтобы узнать, что ваше восприятие маны развилось? — строго спросил он как раз в тот момент, когда со стола убрали десерт, и Эглантина замерла. Нет! Анастасий! Дурак! Она уставилась на него широко раскрытыми глазами, лихорадочно соображая, как выпутаться из этого вполне обоснованного обвинения. Она не говорила ему об этом и не собиралась говорить. По крайней мере, на данный момент. Она сглотнула, заметив, что даже блокирующий звук магический инструмент не был активирован. Все её и его последователи станут полноправными свидетелями этого разговора. — Прошу прощения, Фердинанд, я просто всё ещё чувствовала себя неловко, упоминая об этом, учитывая, что это столь новая, личная информация... — начала она, но его взгляд заставил её оцепенеть прежде, чем она успела закончить фразу. — Эглантина, называть это «новой информацией», когда я получил этот запрос более двух недель назад — довольно сильное преувеличение, ты не согласна? Я не поднимал эту тему, учитывая её личный характер, но мне явно не нужно разжёвывать тебе, что это гораздо больше, чем просто личный вопрос. В самой своей основе то, кто находится в зоне твоего восприятия, — это сугубо политический вопрос, — отчитал он её, и она почувствовала непреодолимое желание сбежать из комнаты. Но, очевидно, она не могла этого сделать. Он только что обвинил её в том, что она лжёт ему прямо в лицо. И он был прав. Она сдерживала панику с помощью дыхательных упражнений, но всё равно чувствовала на себе его взгляд. Не тот ли это случай, о котором её предупреждала Розмайн? Когда вместо честности приходится прибегать к грубости? Может, это станет её спасением? Она заставила себя улыбнуться и решила попробовать этот подход, так как другого выхода из ситуации ей в голову не приходило. — Я не хотела обсуждать это, потому что вы уже несколько недель пребываете в столь дурном расположении духа, Фердинанд, и я не хотела отвлекать вас от того, что занимает ваши мысли, — призналась она и, сколько осмелилась, посмотрела ему прямо в глаза. Хотя это длилось не так долго, как ей хотелось бы. — О? Я в дурном расположении духа? — прокомментировал он с насмешливой ухмылкой. Это была первая настоящая эмоция, которую он проявил за последние недели. Розмайн была права. Он реагировал на честность. И на грубость. Эглантина почувствовала, как её улыбка нервно дрогнула из-за этого поворота событий, а её главная служанка, похоже, к этому моменту уже чувствовала себя крайне неловко. Поскольку тишина между ними становилась всё более затяжной, Эглантина поняла, что должна что-то сказать. Даже несмотря на то, что ей совсем не хотелось продолжать разговор. — Я прекрасно понимаю, что вы беспокоитесь о Розмайн, Фердинанд, — попыталась она утешить его, но взгляд, который он на неё бросил, был явным предупреждением замолчать. Она так и сделала. Его улыбка стала шире — по всем меркам она выглядела крайне довольной, но Эглантина знала, что она фальшивая, ведь его настроение не могло измениться так быстро. Как Розмайн справляется с этим безумием? Когда она честна, он становится слишком пугающим! — О Розмайн беспокоиться не стоит. Её сон в юреве проходит так, как и ожидалось, а скопления маны соответствующим образом растворяются. Она исцеляется в безопасности своей тайной комнаты, так почему же это должно меня беспокоить, Эглантина? — заметил он почти непринужденно, пока Эглантина изо всех сил боролась с инстинктом, велящим ей бежать и прятаться. — Полагаю, в такой ситуации было бы вполне естественно беспокоиться о дочери. Я тоже за неё переживаю, — попыталась она защитить свои прежние слова, и он, по крайней мере, вернулся к более спокойному и нейтральному выражению лица. — Понятно. Ты проецируешь свои собственные чувства на меня, — заключил он, и Эглантина не посмела возразить. Упомянуть сейчас, что Розмайн тоже была сильно потрясена тем «несчастным случаем» в Эренфесте и что это всё ещё может быть поводом для беспокойства, казалось худшей идеей на свете. — Итак, если оставить в стороне твои причины не сообщать мне об этом лично, скажи: кого ты смогла почувствовать с тех пор? — потребовал он ответа, и Эглантина вздохнула, поняв, что, судя по всему, пережила самую трудную часть. — Из студентов я ощутила только господина Анастасия и господина Сигизвальда. Последний ощущается чуть сильнее первого, но оба сейчас едва попадают в зону досягаемости, я полагаю, — доложила она, выпрямив спину. Он постучал кончиками пальцев по виску — так он часто делал, когда о чём-то размышлял. — Господин Сигизвальд уже обручен, а учитывая возраст его невесты, госпожи Магдалены, на предстоящей конференции герцогов она уже будет официально признана его будущей супругой, без привычного годичного периода помолвки после его выпуска. Понижение её статуса до второй жены плохо скажется и на Аубе Лебенсрухе, и на мне, так что он на самом деле не рассматривается как вариант для тебя, — заявил он, и Эглантина кивнула. Она и так не испытывала к господину Сигизвальду особого интереса. В нём чувствовалось едва уловимое высокомерие, из-за которого она предпочитала держаться на расстоянии. Но почему это плохо скажется на Фердинанде, если госпожа Магдалена станет второй женой? Для Ауба Лебенсруха всё было ясно, ведь она была его дочерью и обладала достаточным статусом, чтобы прочно закрепиться в качестве первой жены господина Сигизвальда. Но для него? Потому что они ухаживали друг за другом в академии, как рассказывал её дедушка? Единственная женщина, которая когда-либо доходила с ним до официальной стадии ухаживаний? Неужели он боялся, что это выставит его ревнивым или мелочным? — Но ты добавила в свой доклад уточнение «из студентов». Кого ещё ты почувствовала? — его вопрос мгновенно вырвал её из раздумий, и она заставила себя улыбнуться, прежде чем ответить. — Это было лишь смутное ощущение, так что я даже не уверена, могут ли они почувствовать меня в ответ, но это были профессор Гундольф и профессор Рауфен, — произнесла она, слегка покраснев, после чего быстро взглянула на его стражей и тихо добавила: — И, кажется, Экхарта тоже. Фердинанд удивлённо вскинул бровь. — Ты так считаешь? — переспросил он, требуя подтверждения, и её натянутая улыбка снова дрогнула. — Ощущение очень слабое, и, возможно, это не он, а Хайсхиц. Когда мы встречаемся, они всегда стоят рядом, так что я не могу быть абсолютно уверена, — отметила она. Он усмехнулся и приказал Экхарту отойти в другой конец комнаты. Ощущение такое слабое. Даже с закрытыми глазами. — Похоже, я ощущаю обоих, пусть и совсем слабо, — в замешательстве доложила она, и он кивнул. — Я так и думал, учитывая их сопоставимый запас маны. Разумеется, оба они не рассматриваются как варианты для тебя, тем более что логично предположить: даже эта едва уловимая совместимость исчезнет, как только закончится период твоего роста. Весьма вероятно, что некоторые из действующих герцогов окажутся в зоне твоего восприятия. Но никто из них не ищет новую первую жену, — размышлял он, снова приложив палец к виску. — Ты можешь принять ухаживания господина Анастасия, а также любого другого свободного студента, который окажется в зоне твоего восприятия. Но решение о твоей будущей помолвке не будет принято до твоего выпуска, — заявил он. У Эглантины подступил ком к горлу от его расчетливого тона, в котором ни разу не прозвучало даже намека на возможность того, что он сам может стать её мужем. Дедушка будет так разочарован. Но, может быть, в этом скрытое благословение? Действительно ли она хочет провести с ним остаток жизни? А как же Розмайн? Очевидно, что он благоволит ей больше. Если он действительно готов жениться на своих приемных дочерях, то Розмайн должна быть его первым выбором. А не она. Она отогнала эту мысль и подтвердила, что поняла его слова. — Ах да, Эглантина, и чтобы мы друг друга правильно поняли: впредь никогда больше не скрывай от меня информацию и не лги мне, — заметил он, вновь одарив её ледяным взглядом, и отпустил её сразу же, как только она согласилась. Она была так рада, что он отказался проводить обряд посвящения маны наедине с ней. Сегодня ей нужно было держаться от него как можно дальше. Она приложила немало усилий, чтобы максимально заполнить своё расписание студенческими делами и тем самым снизить шансы на случайную встречу с ним. К счастью, её статус принцессы означал, что никто не осмеливался отклонить приглашение на чаепитие, но даже в этом случае Эглантина не могла утверждать, что ей нужно встречаться с госпожой Адольфиной так часто. Особенно учитывая то, что госпожа Адольфина обожала обсуждать грядущее развитие книгопечатания в Древанхеле и то, как всё должно идти гладко по её инициативе, в то время как Эглантина всё ещё совершенно не разбиралась в тонкостях этого дела. В других крупных герцогствах выбор кандидатов для общения был довольно скудным, и госпожа Детлинда из Аренсбаха стала первой, чьё имя она велела своим слугам не вносить в списки приглашённых, когда бы это только было возможно. Господин Лестилаут, будучи тоже главой храма, был более приятным собеседником, но, похоже, ему не слишком нравилось общаться с ней — ведь он был на втором курсе, а она уже на четвёртом. Так продолжалось до тех пор, пока они не заговорили о занятиях по танцу посвящения; тогда он, казалось, уловил некоторые тонкости, над которыми она сейчас тренировалась. Он даже поделился наблюдениями, которые мог сделать лишь внимательный наблюдатель, знающий о благословениях Кунцзил. Она была, мягко говоря, впечатлена. Чаепитие с господином Анастасием действительно привело к очередному приглашению в беседку, но она не могла избавиться от мысли о том, что Блуанфа танцевала для него, в то время как сама она не могла на это претендовать. Впрочем, было приятно получать его комплименты и восхищение, даже если ей приходилось не давать ему лишних надежд и держать беседу на поверхностном уровне. Но поскольку она так усердно училась, чтобы как можно быстрее сдать все экзамены, у неё всё равно оставалось много свободного времени. И это время она не хотела проводить в своих покоях, опасаясь случайной встречи с Фердинандом. Несмотря на его возражения о том, что он не беспокоится о Розмайн, настроение у него оставалось таким же мрачным, как и до их «разговора». Каждый миг, проведённый вдали от него, был благом. И потому она отправилась в единственное место, где можно было найти тихий отдых. В библиотеку. Розмайн позволила ей зарегистрироваться у шмилов, поэтому с каждым визитом она жертвовала им немного маны для поддержания их работы, прекрасно понимая, что её младшая сестра наверняка это оценит. Мягкие шмилы, похоже, тоже это ценили: в какой-то момент они начали называть её «миледи», и она каждый раз улыбалась, когда эти милашки задорно кивали головами, подходя к ней, чтобы показать книгу, которая могла бы её заинтересовать. Сегодня одна из таких книг находилась на втором этаже, и она была удивлена тем, насколько её очаровал вид прикованных цепями книг — именно так, как и предсказывала Розмайн. От этого книги кажутся по-особенному ценными. Пока она читала одну из таких книг, она не заметила, в какой именно момент он возник позади неё. Но сочетание абсолютной тишины и едва уловимого ощущения двух присутствий за спиной заставило её поднять голову и обернуться. Было очевидно, что единственным человеком, которого её рыцари-телохранители могли пропустить, не оповестив её напрямую, был Фердинанд. Но она всё равно была потрясена встретить его здесь — во время своего самого первого визита на второй этаж. Он сердит? Почему? Она просто читала книгу в библиотеке. Точнее, училась. Обычно он это ценил. — О, какая приятная неожиданность — встретить вас в библиотеке, Фердинанд. Я и не знала, что вы когда-либо посещаете это место лично, — поприветствовала она его, но чувствовала, что на протяжении всего разговора он пристально и изучающе смотрит на неё. — Я просто искал старые исследовательские заметки одного из прежних профессоров, — прокомментировал он, а затем заметил неподалеку Шварца. — Шварц, что просила найти Эглантина? — спросил он. Эглантина почувствовала легкую обиду от того, что он не спросил её напрямую, но постаралась не выдать этого, безмятежно улыбаясь ему. — Миледи пожелала почитать о печально известных случаях неудавшегося энтвикельна, Фердинанд, — ответил Шварц, и на лице Фердинанда промелькнула тень гнева. Что? Это же совершенно приемлемая тема для изучения наряду с курсом подготовки кандидатов в герцоги. — Эглантина, почему ты решила, что будет хорошей идеей украсть этих шмилов у Розмайн? — спросил он с низким рычанием, от которого у неё волосы на затылке встали дыбом, а её последователи, находившиеся поблизости, слегка вздрогнули. Она украла их? — Не думаю, что понимаю о чем вы говорите, Фердинанд, — призналась она и огляделась вокруг, изучая её и его последователей, но никто не ответил на её вопросительный взгляд. — Они называют тебя «миледи», Эглантина. Так они обращаются только к своей хозяйке, — прокомментировал он суровым взглядом, но Эглантина лишь покачала головой. Она и понятия не имела, что сделала для этого что-то особенное. — Они начали делать это неделю назад, но я их не крала, — тихо заявила она. Она не хотела с ним спорить. Ни в библиотеке, ни когда-либо ещё. Но она действительно ничего не делала. Он посмотрел на неё, вскинув бровь, а затем велел Шварцу также призвать Вайса. Затем он начал снабжать маной обоих, а она лишь во все глаза наблюдала за этой странной сценой; при этом никто не проронил ни слова. — Больше не снабжай их маной, Эглантина. Они принадлежат твоей сестре, — отрезал он, когда, казалось, остался доволен тем, сколько маны влил в этих плюшевых существ. Почему он снабжал их маной? Разве он не должен расставлять приоритеты в том, куда тратить свою ману? И какое отношение библиотечные шмилы вообще имеют к этому делу? — Миледи, пора читать? — внезапно спросил Вайс, явно обращаясь к Фердинанду. Он ведь не собирается сейчас препарировать этого шмила за то, что тот перепутал его пол, верно? К огромному облегчению Эглантины, он, похоже, не обиделся. Вместо этого он похлопал шмила по голове и заявил: — Может быть, позже. А затем он ушёл, так и не став искать те исследовательские заметки, которые назвал причиной своего визита. Было ли это негласным правилом — ей нельзя подниматься на второй этаж библиотеки? Она решила не искушать судьбу и остаться на первом этаже для занятий. Больше в библиотеке она его не встречала. Но затем, после первого дня турнира герцогств — в ходе которого она узнала, что входит в зону восприятия нескольких герцогов, включая собственного дедушку, от чего её бросило в дрожь, и на котором она получила от Фердинанда публичную похвалу и признание за первое место в классе, — до неё наконец дошли чудесные новости: Розмайн очнулась и готова посвятить часть своей маны основанию. Не то чтобы она не вносила свой вклад в течение зимы. Несколько раз, когда ей хотелось сберечь ману для занятий, Фердинанд передавал ей несколько крупных магических камней с маной Розмайн, которую она могла перенаправить вместо использования собственной. Даже находясь в глубоком сне, она приносила пользу стране. Когда она подошла к комнате перед залом восполнения основания, Фердинанд уже был там. И настроение у него было... другим. Эглантина не могла точно определить, в чём именно дело. Но сам тот факт, что он проявил хоть какие-то эмоции, вопреки своему привычному бесстрастию, был явным признаком того, насколько сильно Розмайн влияла на его настроение. Но, несмотря на то что она только что вышла из долгого сна, Розмайн, вошедшая в комнату, казалась изнурённой. Её движения были медленнее, чем помнила Эглантина, а непрекращающийся поток чёрных огней, исходящих от её кольца, заставил ту всерьёз обеспокоиться. Когда Розмайн заявила, что Вердраос сейчас наблюдает за ней, Эглантина задалась вопросом, какой инструмент слежения Фердинанд мог на неё навесить, но он пояснил, что она говорила о настоящем божестве. А не о нём. Розмайн была поистине благочестивой. Но почему именно Вердраос? Неужели Каосаифа где-то рядом? Когда они приступили к посвящению маны, Эглантине стало ясно: Розмайн действительно необходимо было избавиться от излишков маны, так как она продолжала процесс даже после того, как почувствовала полное истощение. Разумеется, у неё были и другие траты, а Розмайн могла накопить немало маны во время сна юреве, но это всё равно впечатляло. — Розмайн, всё в порядке? Ты не потратила слишком много? Хочешь зелье? — спросила Эглантина, заметив, что младшая сестра словно застыла, как только убрала руки с ковра. Фердинанд, казалось, настороженно наблюдал за ней, но не двигался с места. Он просто стоял и смотрел. — Дай ей пространство. Она всё ещё немного «не в себе», как сама выразилась, — предложил он, и Эглантина кивнула. Но Розмайн, похоже, не отреагировала ни на чьи слова. — Розмайн? Мы можем чем-нибудь помочь? — спросила она и осторожно положила руку ей на плечо, но это лишь испугало сестру и ввергло её в панику. Эглантина поспешно отдернула руку, когда Розмайн в испуге отпрянула назад, выкрикивая, что не хочет, чтобы к ней прикасались, и одновременно моля Шуцерию о защитном щите. Фердинанд цокнул языком. — Как, чёрт возьми, совет «дать ей пространство» привел тебя к выводу, что подойти ближе и коснуться её — это верное решение? — прорычал он с явным гневом, после чего вновь надел привычную маску, чтобы обратиться к Розмайн. Ему потребовалось несколько попыток, в течение которых Эглантина лишь наблюдала за разворачивающейся сценой, прежде чем его совет молиться Вердраосу, а не Шуцерии, дошёл до Розмайн. По причинам, которые Эглантина не понимала, это, казалось, стало для пребывавшей в панике Розмайн единственным решением. — Прости меня, Розмайн, я не хотела тебя напугать, — начала она, чувствуя на себе гневный взгляд Фердинанда и слыша его прорычавшее указание на этот раз держаться на расстоянии. — Розмайн, мне правда очень жаль. В обычных обстоятельствах я бы сейчас тебя обняла, но обещаю, что не буду, — продолжала она говорить со своей младшей сестрой, которая медленно кивнула. — Я ценю твою заботу, Эглантина. Но да, пожалуйста, не надо, — печально согласилась она. Ей потребовалось несколько попыток, чтобы подняться самостоятельно, но было очевидно, что «рука помощи» не принесёт ни малейшей пользы. — Хочешь ли ты сегодня получить благословение Шлафтраума, Розмайн? — спросил он, когда они наконец покинули зал восполнения основания. Эглантина была потрясена тем, что Розмайн согласилась и что он вообще предложил такое. Желание получить благословение Шлафтраума от самого Фердинанда — это, должно быть, прямое приглашение к кошмарам.