Вигемильх не властна над Вердраеосом

— Уже за гранью, Фердинанд. За чертовой гранью, — почти всхлипнула она, прижавшись головой к его груди. Фердинанд не ожидал, что сегодня она сорвется. Не после того, как прошла их встреча, и не после того, как она несколько раз просила его надеть все её амулеты. Разумеется, он замечал, как сильно она себя изнуряет, но всё это время она держалась так спокойно, что он решил — всё в порядке. Разве жертва Дамуэля, лишившегося сна той ночью, не обеспечила ей сегодня это исключительное душевное состояние? Он еще не получил отчетов Дамуэля о молитвах, но, поскольку те оказались столь невероятно эффективными, он решил проявить к нему снисхождение, учитывая очевидное истощение, которое должно было стать ценой за такой подвиг. Но теперь она открыто признала, что находится за пределами своих возможностей. И если одних её слов было недостаточно, то сам факт того, что она сейчас прижималась головой к его груди — всего мгновение назад она даже пыталась ударить его своими невероятно слабыми кулачками, — говорил о том же самом. Плохо. Ему не нужно, чтобы она сломалась. Но как это исправить? То, что она теперь плакала именно по отцу, было еще одним признаком того, насколько ей плохо. На этом этапе она должна была плакать по Эльвире или, может быть, по Дамуэлю. Но её отец, с которым она не виделась уже почти два года — срок, почти равный времени, которое она знала их в нынешнем обличии, — был просто невозможным вариантом. И она должна была это понимать. Он был рад, что сейчас они находятся в его покоях и рядом нет никого, кроме его собственных последователей, посвятивших имя, — это облегчит последующую уборку, — но сейчас он определенно зашел в тупик и не знал, что делать. Конечно, он мог бы усыпить её с помощью благословений Шлафтраума, пока Дамуэль не поправится, и надеяться, что, положив её себе на грудь, он решит проблему, но у него было предчувствие: она уже прошла ту точку, когда подобные меры могли помочь. — Юстокс, обручи, — приказал он, так как она не переставала плакать, и теперь даже её крошечные кулачки покоились на его груди. Ему было трудно оттолкнуть её, но он не хотел касаться её и без того изможденного тела, тем более что у него не было никакого плана. Благодаря тому, что его доспех из магических камней был на месте, это не было прямой проблемой, но она находилась гораздо ближе, чем ему хотелось бы. То, что она даже не замечала, что сейчас плачет именно у него на груди... Когда Юстокс вернулся с обручами, он тут же надел их на неё и на себя, после чего принялся лихорадочно искать на поясе зелье синхронизации. Он не собирался читать её мысли, пока она находится в столь хрупком состоянии, так как понимал, что его самого будет лихорадить от её нестабильности, но иначе она казалась ему совершенно недосягаемой. К его удивлению, она просто послушно приняла зелье. Она не поднимала глаз, не жаловалась и даже не сопротивлялась, когда он начал вливать свою ману в неё через инструмент. — Розмайн, твоя первая зима в храме. Метель. Дамуэль привел к тебе отца. Покажи мне эту сцену, — скомандовал он, как только почувствовал, что связь установлена, и изо всех сил постарался защитить свой разум. Но вместо привычного страха и грубости он столкнулся с полным безразличием. — Просто уходите, — слабо возразила она, а затем добавила с печалью: — Но я всё же могу это сделать, — и погрузилась в воспоминания о последствиях того случая в храме, когда она была на волосок от смерти. Печаль и истощение, исходившие от её разума, поначалу были почти невыносимыми: она вспоминала тепло отцовских объятий, успокаивающий стук его сердца и те тихие звуки, что он издавал. Но, подобно маленькой девочке в своих воспоминаниях, Розмайн тоже почувствовала утешение от этой сцены. Попытка того стоила. И, похоже, это помогало. Сцена сменилась и, по сути, повторилась: она проснулась от кошмара, и отец бросился к её кровати, чтобы снова её успокоить. В этом отношении её прогресс был почти похвальным. Он и не подозревал, что изначально её состояние было настолько тяжелым. — Та неделя после весенней молитвы, которую ты провела дома с ними, — предложил он, но в ответ ощутил сильное чувство неприязни к своему присутствию, о котором она, казалось, забыла. — Вам-то какое дело? — проворчала она, но всё же подчинилась и вызвала в памяти воспоминания о последнем времени, проведённом с семьёй. Фердинанд не знал точно, в каких условиях она жила в нижнем городе, но был потрясен тем, насколько тесно они все спали. Казалось, её старшая сестра очень стремилась к постоянному телесному контакту даже во сне, и, судя по всему, ей это очень нравилось, в отличии от него. Розмайн наслаждалась этими воспоминаниями. Что ж, это хотя бы означало, что его метод приносит плоды, даже если эти воспоминания были для него совершенно, совершенно чуждыми. Он полагал, что эти объятия служили в основном для того, чтобы успокоить её, как маленького ребёнка, но теперь ему казалось, что всё было гораздо глубже. Похоже, в её семье все постоянно её обнимали, и не имело значения, была она счастлива или печальна. Странно. — Хальдензель, когда ты обустраивала типографию. Ты провела целую ночь с Эльвирой, — предложил он, но почувствовал реальное сопротивление: она не хотела возвращаться к этой сцене. Но почему? Он решил не настаивать на своём, а вместо этого прощупать почву, просто спросив её об этом. Не сговорились ли они в то время? Была ли часть причины, по которой Эльвира отказалась переезжать в Центр, скрыта в воспоминаниях той ночи? — Ты не хочешь об этом думать или не хочешь, чтобы я это видел? — спросил он, пока Розмайн пыталась сосредоточиться на книге о магических растениях, которую он одолжил ей летом. — Я не скрываю от тебя секретов, Фердинанд. Но кажется, будто ты пытаешься меня подбодрить, а это не самое радостное воспоминание, — заметила она и явно сосредоточила все свои силы на том, чтобы перелистнуть страницу той книги в своих воспоминаниях. Он чувствовал, каких усилий ей стоит сохранять спокойствие и при этом пытаться поддерживать с ним разговор, но её слова, по крайней мере, были искренними. Её явно сбивала с толку его помощь. А грызущее подозрение отвлекало её ещё сильнее. — Почему сегодня ты попросила меня отдать тебе все амулеты сразу, Розмайн, если явно ещё к ним не готова? — спросил он и внезапно захлебнулся какофонией детских криков. Разве она не говорила, что пытается прогнать эти воспоминания как можно дальше? И всё же они лежали прямо под самой поверхностью. Фердинанду было легко игнорировать крики, но поскольку их разумы были синхронизированы, он не мог игнорировать её отчаяние, которое усиливалось с каждым мгновением. — Розмайн, не зацикливайся на прошлом, — посоветовал он, но невероятная сила её гнева на эти слова застала его врасплох. Такая неразумная. — Тебе легко говорить, ведь у тебя и так руки по локоть в крови, — обвинила она его, не ответив на первоначальный вопрос, но он был готов в любой момент принять её гнев вместо её агонии. Гнев было куда легче переварить. — Ты ещё молода, Розмайн, — заметил он, и её разум, казалось, лихорадочно обдумывал значение этих слов, пока она не перешла к отрицанию. — У меня никогда не будет причин кого-либо убивать. Я осознаю, что это неизбежно, когда вы — Зент и всё такое, так что, пожалуйста, держите свою паранойю при себе. Но вы знаете не хуже меня, что это не моё будущее. н задался вопросом, стоит ли ему осмелиться указать ей на ошибку в рассуждениях. Впадет ли она из-за этого в отчаяние? Или примет реальность? Впрочем, было приятно подтвердить, что у неё самой всё ещё нет абсолютно никаких амбиций на трон. Он был уверен, что если ошибся в расчётах, то ещё одно возвращение к воспоминаниям о её семье сможет её успокоить, поэтому всё же решился. — День нападения на храм, начни с того момента, когда ты молилась Богине Света, — предложил он и встретил недоверие, но не прямой отказ. — Ты хочешь погрузиться в исследования молитв? Прямо сейчас? — спросила она, но всё же показала ему свой отчаянный крик к Богине Света с мольбой расторгнуть контракты, которые подчинили её кровь, но не волю. Какая великолепная формулировка. Конечно, Богиня Света смогла различить эти вещи. Какое проявление силы — использовать этот божественный инструмент столь беспрецедентным образом. — Пропусти следующую часть и покажи мне, как ты молилась Лейденшафту, когда забрала его копье, — скомандовал он и почувствовал её облегчение от того, что ей не придётся вновь переживать воспоминание о том, как отца швырнуло в стену. На этот раз формулировка была довольно посредственной, но Лейденшафт и Ангриф в любом случае не славились близостью к Грамматурату. Похоже, даже столь простой призыв позволял залить ману в копьё, превращая его в весьма смертоносное оружие. Фердинанд не выказал ни тени веселья, пока Розмайн заново переживала воспоминание о том, как она на самом деле сражалась этим копьём, пытаясь направить его в голову Биндвальда. В тот момент её сознание в воспоминаниях было слегка затуманено, хотя нынешнее самоощущение, казалось, предчувствовало нечто дурное. — Можно мне остановиться? — спросила она, но он отказал. — Продолжай, — скомандовал он и почувствовал её неприязнь, когда она подчинилась. Биндвальд прижал копьё вниз, и в порыве отчаяния она бросилась вперёд и вонзила копьё ему прямо в пах, отчего его одеяния окрасились в густо-красный цвет. — Что?.. — недоверчиво спросила она, уставившись на воспоминания в собственном разуме, которые теперь лишились всех звуков и имели невероятно узкий фокус зрения. Она видела, как кровь растекается под её жертвой, и, судя по всему, чувствовала так, будто видит это в первый раз в жизни. Вытесненные воспоминания были странным феноменом. — Фердинанд? — спросила она с примесью отрицания и замешательства, оценивая шансы Биндвальда на выживание с каждой секундой, пока лужа крови становилась всё больше и больше. — Ты сковал меня лентами света? — спросила она, пока невероятно чёткое воспоминание продолжалось; он велел ей остановиться как раз в тот момент, когда Безеванст собирался нанести ей удар ногой. Нет нужды делиться болезненными воспоминаниями. — Да, Розмайн. Как ты только что видела, ты была не в том состоянии, чтобы с тобой разговаривали, — прокомментировал он и почувствовал, как всё её внимание теперь сосредоточено на его присутствии в её разуме. — Что случилось с Биндвальдом? — спросила она, и он был искренне впечатлён тем, что она готова встретить правду лицом к лицу. — Его поместили в останавливающий время магический инструмент, пока не прочитали его мысли, а затем он скончался от полученных ран, — ответил Фердинанд и удивился, обнаружив в её реакции одновременно и облегчение, и отрицание. О? Шанс помочь ей преодолеть это отвращение к смерти? — У него никогда больше не будет возможности причинить тебе боль, Розмайн, — произнёс он так мягко, как только мог, и заметил, что она смутилась от того, что он разглядел в ней это чувство. — Значит, я нанесла ему смертельную рану, когда пыталась защититься? — осторожно спросила она, и он задумался, как ей ответить. Навязывание определённой версии событий ради того, чтобы загнать её в ловушку собственной интерпретации, несло в себе риск подорвать доверие в будущем. — Как ты должна понимать, будучи человеком, который только что оправился от затяжного состояния, близкого к смерти, очень немногие раны невозможно исцелить. Он бы определённо лишился определенной части тела, но кровопотерю можно было бы устранить. Хотя это и была бы пустая трата маны, поскольку его безрассудные поступки лишили его статуса того, кого я всё ещё считаю полезным содержать в Белой Башне, — объяснил Фердинанд и удивился тому, как быстро Розмайн уловила все его подтексты. — Значит, он умер от ран, потому что это был самый дешёвый способ его казнить? — спросила она, требуя подтверждения. — Ты что, пытаешься выставить его ещё одной смертью на моих руках, Розмайн? — парировал он, и, по крайней мере сейчас, она лишь ответила ему своим привычным, слегка вызывающим настроем. — Ты жалеешь о том, что пронзила его пах полностью заряженным копьём Лейденшафта? — спросил он, так как она, очевидно, не сочла нужным ответить ему чем-то большим, чем просто грустными и бессвязными мыслями. — Нет. Он заслужил это за то, что планировал со мной сделать, — твердо заявила она, и в её словах сквозило глубокое отвращение. В её мыслях пронеслись такие выражения, как «племенная свинья», и ему не нужно было погружаться глубже в эти чувства. Он разделял её отвращение к подобным принудительным и договорным беременностям, которые приводили к появлению нежеланных детей, по сути, не имевших никакой ценности. Точно таких же, каким когда-то был он сам. А теперь он — Зент. Какая ирония: он стал лучшим, что мог предложить Юргеншмидт. — Фердинанд? — спросила она с явным колебанием, и перед его глазами возник образ лица Вильфрида. О? Как неожиданно. Она готова встретить это сейчас? — Вы сможете вытащить меня, если станет совсем плохо? — спросила она, но обмануть его не удалось. Она могла пытаться казаться храброй, но на самом деле это была лишь отчаянная попытка двигаться вперёд с такой решимостью, чтобы пробиться сквозь всю боль. Ему было любопытно, действительно ли она способна на это. — Конечно. Если станет совсем плохо, я заставлю тебя думать о чём-нибудь успокаивающем, — пообещал он, но ему также было любопытно, как именно всё это произошло. В конце концов, он не читал ничьи мысли по этому поводу, так как отчеты всех участников вполне сходились друг с другом. Но увидеть всё это воочию было для него крайне интересно. Особенно то, как активировался амулет. Надеюсь, Розмайн дойдёт до этого момента прежде, чем захочет остановиться. — Тогда сначала покажи мне свой зимний сезон общения, Розмайн, — начал он, пропустив скучную часть с крещением и дебютом. — О, так это Гиб Герлах? — размышлял он, пока она заново переживала их разговоры о типографии, которые, казалось, навевали скуку на Вильфрида, но не на Шарлотту. — Да, он... опасен, я чувствую это, — сказала она, но Фердинанд не увидел в его поведении никаких признаков, указывающих на это. — Покажи мне другие ваши взаимодействия, — сказал он и почти физически почувствовал, как она нахмурилась. — Розмайн. Ты не можешь просто так велеть дворянам перестать тебя поддерживать, — пожурил он её, наблюдая, как она отчитывает Гиба Герлаха за устранение Вульфа. — Но он... — начала она, но он уже чувствовал раздражение от её слов. — Да, он с большой вероятностью устранил ту помеху, из-за которой возникала проблема с поставкой чернил. Этот Вульф действовал против тебя, Розмайн. А Гиб Герлах даже не попросил компенсации за свою услугу. Он совершенно ясно демонстрирует свою поддержку, — рассудил он, но тут ему явилось другое воспоминание. Один из отчётов её Гутенбергов. — Он держал их дольше необходимого только потому, что Хальдензель задержал их на более долгий срок, — пожаловалась она, но он не разделял её мнения. — Насколько я могу судить, он преподаёт тебе очень ценные уроки, Розмайн. Он вкладывает огромные ресурсы в построение с тобой позитивных отношений. Тебе определённо нужно больше опыта общения, если ты так реагируешь на столь очевидные вещи, — заявил он и почувствовал, как она в ответ раздражена его собственным раздражением. Но всё это было хорошо. По крайней мере, для неё это было нормально. — Итак, с кем ты встретилась дальше? — спросил он и пришёл в замешательство от сцены с Гибом Джойсонтаком. Он мысленно отметил про себя, что сообщит Сильвестру о том, какого законченного дурака тот выбрал для одной из своих провинций. Всё остальное казалось довольно незначительным, так как он снова и снова просил её пропускать воспоминания. Он усмехнулся, наблюдая за её общением с Бонифацием: она изо всех сил старалась не усыпить его мгновенно, и он задался вопросом, удалось ли ей это на самом деле. К этому моменту он уже подозревал: если получатель не желает принимать благословение, оно всё равно подействует, только если тот будет истощён сверх всякой меры. И тогда её нарастающее чувство ужаса подсказало ему, что она близка к тому самому несчастному случаю. Дамуэль пытался заставить её уйти как можно скорее, и какое-то время всё казалось в порядке. Пока не всплыла тема книжной комнаты. Она не проводила время в своих покоях в замке Эренфесте? Почему его об этом не проинформировали? Ах, ну конечно, её слуги в Эренфесте фактически принадлежали Эльвире и не подчинялись ему. Лоялитат, очевидно, подчинялся, но его такие детали не заботили. Это объясняло недостаток её навыков общения. Значит, в будущем её слуги должны будут следовать за ней повсюду, куда бы она ни отправилась. Чувство ужаса Розмайн усилилось, когда Вильфрид так широко ей улыбнулся и взял её за руку. А затем он бросился вперёд, увлекая её за собой и заставив упасть. Такой дурак. Он сопровождал её целый день, как он до сих пор мог не знать о её слабости? Мана вырвалась из её амулета и ударила по тянущей руке. Вильфрид даже не отпрянул. Не то чтобы это имело большое значение в тот момент, но всё же. Плохая реакция. Похоже, первый удар амулета был настолько быстрым, что кости в его руке просто разлетелись в щепки. Затем обломки вонзились в плоть, разрывая кожу и превращая руку в месиво из крови и мяса, которое разлетелось во все стороны. В этот момент обзор Розмайн перекрыл плащ Дамуэля, так что остались только крики. Первой закричала Шарлотта. Второй — Вильфрид. А Розмайн, собственно, последней. Он этого не ожидал. Но его удивило, что Розмайн до сих пор не попросила его вытащить её из этого воспоминания. Оно продолжалось: она каким-то интуитивным образом призвала своего ездового зверя и забралась на него ещё до того, как воздвигла щит Шуцерии. А затем она просто сидела там, съёжившись от страха. В какой-то момент Дамуэлю удалось уговорить её приоткрыть магическое пространство зверя, чтобы она могла принять магические камни, сдерживающие её бушующую ману, но на этом всё и закончилось. Самые леденящие душу крики, которые, казалось, преследовали её, были её собственными, а не криками Шарлотты и Вильфрида, которые затихли довольно быстро. — Розмайн? — спросил он, но она даже не отреагировала, не проявив ни малейшего удивления. Она потерялась в этом воспоминании? Ушла слишком глубоко? — Розмайн. Твоя последняя книга. Название. Скажи мне, — твердо приказал он, но даже это, казалось, не вызвало у неё никакой реакции. Её воспоминание продолжалось; к этому моменту он уже вошёл в саму сцену и начал снимать её амулеты, но сейчас его беспокоило нечто гораздо более важное, чем текущее воспоминание. Он направил ману в карающую функцию инструмента, который привычно использовал для управления Эглантиной, но ещё ни разу не применял к Розмайн. Но даже на боль её реакция была совершенно слабой. Куда унесло её сознание? — Розмайн. День, когда ты регистрировалась в библиотеке. Мы тогда ходили на экскурсию, помнишь? Покажи мне своё любимое место, — потребовал он и направил в неё ещё больше маны. Боль должна была быть невыносимой и ошеломляющей, но когда он наконец добился от неё какой-либо реакции, не было похоже, чтобы она вообще осознавала эту боль. — А? Ты задаёшь странные вопросы, Фердинанд. Как там может быть одно «любимое место», если всё зависит от времени суток и того, как падает свет? — спросила она в ответ и показала ему несколько мест, которые они посетили во время той экскурсии; все они, по её мнению, были отличным выбором в зависимости от времени суток. — Ясно, — лишь констатировал он, всё ещё пребывая в замешательстве от отсутствия у нее боли и неожиданного спокойствия. Он потратил на неё столько маны, а эффекта нет? — Насчёт того последнего, что ты мне показала, — спросил он, пытаясь проверить её реакцию; к этому моменту она казалась ему изнурённой. — Хм? О господине Бонифации? Как вы видели, он не уснул на месте. Я сделала это благословение условным, разве вы не заметили? — спросила она в замешательстве, но при этом была до нелепости спокойна. — Да, это было весьма мудро. А что потом? — спросил он, заинтригованный её внезапной переменой. — Я так устала, Дамуэль тоже это заметил, — отметила она и показала ему, как он прошептал именно эти слова ей на ухо. — И вы можете в это поверить? Мне выделили покои прямо рядом с книжной комнатой и даже не сказали об этом! — возмутилась она, а он лишь наблюдал за её реакцией. — По крайней мере, Вильфрид заметил эту ошибку и предложил мне прийти в гости. Он всё ещё немного ребячлив, но очень милый. Хотя из-за его энтузиазма я и упала, — заметила она с ещё большим раздражением и прервала воспоминание как раз в тот момент, когда упала на колени. — И что дальше? — спросил он, теперь охваченный небывалым любопытством. — Хм? Я... — начала она, но он почувствовал её боль в ту же секунду, как почувствовала её сама. — А-а-а-а-а! — вскрикнула она, и Фердинанд почти мгновенно вернул её внимание к чему-то более мирному. — Тебе понравилась книга о магических растениях, которую я тебе одолжил? — спросил он довольно натянуто, но она тут же ухватилась за это предложение. — Прошу прощения, мысли об этом почему-то причинили боль... Да, как вы думаете, я смогу попросить немного коры гумки, когда перееду в Древанхель? — снова без малейшего беспокойства спросила она и показала ему свои воспоминания о том конкретном отрывке в книге. — Да, это не составит труда. Для тебя это будет хорошим упражнением — просить о том, чего ты хочешь, не превращая это в указ, от которого невозможно отказаться, — прокомментировал он и почувствовал её раздражение на его слова. «Я не тиран, как ты», да? Какая грубость. Но на самом деле его мысли занимала вовсе не эта грубость. Неужели он перекрыл часть её воспоминаний невыносимой физической болью? Он никогда раньше не слышал, чтобы подобное было вообще возможно. Был ли этот эффект постоянным? Или со временем он пройдет? — Что ты думаешь о том, чтобы надеть ещё несколько амулетов, Розмайн? — спросил он как раз в тот момент, когда собирался завершить их синхронизацию, но столкнулся с гораздо большим колебанием, чем ожидал. — Они очень опасны, Фердинанд, я бы предпочла обойтись без них, — сказала она и показала ему взрывающегося фетце во время сбора её осеннего ингредиента. — Но без амулета фетце украл бы у тебя ингредиент, — заметил он и почувствовал её неохоту, когда она согласилась с его словами. — Но что, если кто-то случайно на меня наткнётся? Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Разве у меня уже нет рыцарей-телохранителей для защиты? — возразила она, и он был поражён тем, что её пылкость никуда не исчезла, хотя она, казалось, больше не помнила причины для такой реакции. — Но они могут совершать ошибки. А без амулетов эти ошибки приведут к тяжким последствиям — и для тебя, и для них, — заметил он. Она тут же восприняла это как угрозу, которой оно на самом деле и являлось. Приходится угрожать её рыцарям, чтобы она осознала важность собственной безопасности... — С амулетами вполне вероятно, что с любыми промахами можно будет справиться, просто урезав им жалованье, Розмайн, — пояснил он и почувствовал, как её защита рушится. — Ясно. Спасибо, что заставили меня это осознать. В таком случае, пожалуйста, обеспечь меня амулетами, — с некоторой грустью согласилась она, и он завершил синхронизацию. К этому моменту он и сам был измотан и всерьёз подумывал пропустить посвящение маны на сегодня, так как только что передал Розмайн столько маны.