Behind the Door

      Воскресенье не задалось с самого утра. Выйдя из подъезда, Лев бросил очередной тоскливый взгляд на припаркованную машину - его верный, но вечно капризный Гольф с субботы стоял с капотом, приоткрытым, как рот пациента у стоматолога. Старый аккумулятор подустал, а в сервисе пообещали «глянуть» не раньше вторника. Так что в этот день Лев стал гордым пассажиром маршрутки. Его раз двадцать ткнули локтями, водитель слушал шансон так громко, что стекла подрагивали, а какая-то женщина всю дорогу говорила по телефону, громко возмущаясь, что ей впаяли штраф за парковку, хотя она «просто стояла на травке». Лев добрался до офиса «Зарева» к девяти; снял куртку, налил себе слабенького чая из видавшего виды термоса и сел за компьютер. Первое, что выскочило в системе — заявка с пометкой «срочно» от некой О.И.Клюковой, что проживала на улице Каштановой. Комментарий в заявке был лаконичен: "У меня все мигает и шумит. Разберитесь наконец! Вы вообще работать собираетесь или как?" — Ну, пиздец, — пробормотал Лев. — Именно то, что нужно с самого утра.

***

Когда он вошел в подъезд, О.И.Клюкова уже ждала на пороге своей квартиры с открытой дверью. Женщина лет пятидесяти, в халате с золотыми тиграми и с бигуди на голове, она действительно как будто телепортировалась из «мыльной оперы». Лицо у женщины было очень злое, уголки губ тянулись вниз, что заметно прибавляло возраста. — Я вам сколько раз звонила?! - вместо приветствия произнесла «старуха». - Это вы дежурите по участку, да? Значит, объясните мне, почему у меня свет мигает каждый раз, когда соседка сверху сливает воду?! — Попробую разобраться, — Лев привычно надел маску терпеливого специалиста, а сам подумал: с этими дамочками лучше не связываться. Не обращая внимания на дальнейшие причитания клиентки - она все не могла нажаловаться, - Лев приступил к работе. Осмотрел щиток, слегка подправил контакты, протестировал проводку в квартире - дело оказалось мелкое, но сама Клюкова за это время успела накормить его подробностями о собаках соседей, политике ЖКХ и о том, как «при Продашенко хоть лампочки меняли без расписок». А Лев в душе не ебал, о чем она говорит. Покинув подъезд, он тяжело выдохнул, на ходу надевая перчатки. Снаружи снова шел снег, липнущий к ресницам и воротнику мелкой упрямой пылью. Вечером после работы Лев заскочил в «Градов», купил пару йогуртов, хлеб и упаковку макарон. Дома поставил воду, и пока та закипала, в голове прокручивал пятничную сцену из кафе: как Камилла смотрела на браслет, подаренным им; как на ее губах расцвела улыбка, будто ей давно никто не дарил подарков; и взгляд - внимательный, но не оценивающий, скорее… ностальгический, печальный. Лев не писал Камилле с субботы. В глубине души он боялся показаться настырным и оборвать ту тонкую нить, которая лишь начала натягиваться между ними.

***

В понедельник Лев проснулся от странного скрежета за окном. Казалось, будто кто-то долго и упрямо царапает чем-то по металлической поверхности. Лев выглянул в окно - пусто. Их двор был непривычно безлюден. Тонкий слой свежего снега лежал на лавочках. Над верхушками домов медленно проплывали сизые облака - тяжелые, бездонные. Он почему-то вспомнил слова своей бабушки: "Перед бедой все будто замирает. Даже воздух другой становится". Рабочий день прошел как в полусне. Лев чинно обходил адреса, разговаривал с жильцами, но словно не до конца слышал, что ему говорят. В подвале одного дома он задержался дольше обычного: сбивался с мысли и перепроверял. На обратном пути Лев заметил нечто странное: в соседнем дворе, где раньше была детская площадка, исчезла карусель. Остался только круглый след на земле и цепи, торчащие из сугроба. Лев присмотрелся. Следы от волочения тянулись к забору, а дальше - терялись в грязно-снежной жиже, перемешанной с песком и прошлогодними листьями. — Кто и зачем бы стал воровать эту рухлядь? — пробормотал Лев себе под нос. Но ответа, конечно же, не было, и он просто пошел домой. Во вторник Лев забрал, наконец, Гольф из сервиса - слегка потрепанный, но заведенный с первого раза. Знакомый механик дядя Витя развел руками, мол, «аккумулятор старый, а зимы в Темнограде - это не шутка». Лев только кивнул, радуясь, что снова на колесах. Прощайте, ебучие маршрутки! Когда работа была закончена, он решил еще немного постоять с дядей Витей: покурить, зубами постучать от холода, туды-сюды. Механик хлопнул по капоту и прошамкал сквозь сигарету: — Ну, старичок еще послужит. Хотя этот аккумулятор — как наша экономика: держится на честном слове… и температуре не ниже нуля. Лев усмехнулся: — Может, пора поменять на что-то поновее, а, дядь Вить? — Ага. И почку на рынке продай, чтобы хватило. Эх, я вчера новость прочитал: в соседнем районе война с собаками началась… — В Стихийском? — Да. Один местный депутат предложил штрафовать всех, кто выгуливает собак без поводка. Типа, это "психологический дискомфорт для граждан". Теперь бабки на лавочках делятся на два лагеря: одни за собак, другие за психологию… У нас крыша в доме течет третий месяц, а эти придурки с собаками воюют… — Главное, чтобы друг с другом не начали, — буркнул Лев, застегивая куртку. — Ну, а кто же из двух лагерей все-таки побеждает? — Снег. Его все ненавидят одинаково. Но особенно — коммунальщики. Лев рассмеялся и сделал затяжку. Он уже несколько дней не курил. Отвык. — Ну, с Богом! — вздохнул механик. — Только если в мороз не заведется — не злись. Жизнь такая сложная, что даже техника страдает. — Учту. Спасибо, дядя Вить. Они пожали друг другу руки. — Не за что. Будут проблемы — звони. И тормоза проверяй. У нас в стране лучше тормозить раньше, чем потом ментам доказывать, что ты был прав.

***

В четверг, после еще одного тяжелого дня и пары неудачных попыток наладить проводку в одном из новостроев, Лев сказал себе: надо выдохнуть. Просто поехать куда-то, где можно ни о чем не думать. Гольф бегал как новенький. Посвистывая себе под нос, Лев свернул с главной улицы и через пару кварталов оказался у бара "На обочине". Припарковавшись недалеко от входа, Лев вышел из машины и глубоко вдохнул. Вечерний воздух был наполнен ароматной прохладой, снег таял, предвещая наступление весны. Лев вошел в бар и снял куртку. Внутри было тепло, а воздух пропитался терпким алкогольным амбре. Поздоровавшись с барменом, Лев заказал бокал пива. Народу было немного: несколько мужиков у бара спорили о футболе, справа у стены расположилась мирная компашка из четырех человек, а в самом дальнем углу, в тени, приютилась влюбленная парочка. Единственным, кто оказался в этот вечер в одиночестве, была девушка с красным шарфом, с развороченной прической и превышающей норму дозой алкоголя в крови. Девушка сидела за столиком возле окна, вытянув вперед одну руку и положив на нее голову. Рядом на столике стоял почти пустой винный бокал. Сначала Лев хотел пройти мимо, но что-то в лице девушки показалось ему смутно знакомым. Лев присмотрелся. Незнакомка приподняла голову и открыла глаза - мутные, пьяные, но цепкие. И вдруг усмехнулась. — Не нагляделся еще? Вам, мужикам, всегда мало... Лев застыл. Этот голос… Эти серые, словно подернутые легкой дымкой глаза… Мозг активно работал. Воспоминания выныривали из глубины памяти. Нечто настолько далекое и смутное, что почти до бела выцвело из памяти, как старые фотографии за защитным стеклом. Соня. Соня Маринина. Его первая школьная любовь. Лев испытал столько эмоций, что даже если бы его заставили под дулом пистолета, он бы не смог облачить чувства в слова. Девушка подперла рукой голову и смотрела на Льва, пьяненько морщась и усмехаясь. Лев почувствовал, как у него защипало в носу: в этой кривой усмешке он внезапно увидел ту самую нежную и невинную улыбку, которую ему когда-то дарила его “фея”. Когда-то он так называл Соню. И она тоже называла его какой-то глупой кличкой. Тогда это казалось жутко романтичным. Но Лев уже забыл, естественно. Много воды утекло с тех пор, когда они были вместе, не считая часов. Тогдашняя Соня и то, какой она предстала перед ним спустя столько лет, - два разных человека. И дело вовсе не во внешности. Что-то не так было в ее глазах. Лев сказал бы, что это взгляд человека, который повидал чересчур много дерьма в жизни. — Ты точно во мне дырку протрешь, — процедила Соня. Ее ворчливый голос вернул Льва в реальность. — Не узнаешь меня? — Он сел напротив, положил руки на стол, набрался решимости и заглянул девушке в глаза. Соня слегка напряглась, ее взгляд на пару секунд остекленел. — Не обижайся, милый: таких, как ты, мне приходилось видеть по сорок человек за рабочий день. — И где же ты работаешь? — опасливо поинтересовался Лев, но Соня сделала категоричный жест рукой. — Работала. Но нет, это даже не обсуждается. И все-таки, кто ты такой, а? Больно уж фэйс знакомый… Ты раньше приходил к нам в студию в Цветном? — Соня прищурилась, будто действительно силилась вспомнить. — Я никогда не был в этом городе. И я ведь понятия не имею, где ты работала. — Лев пожал плечами. — Но глядя на тебя сейчас, могу представить: это была, наверное, не самая простая работа. — Я не мучаюсь совестью, как бы это не раздражало некоторых зануд, — голос Сони зазвенел раздражением, и Лев перестал понимать, о чем она говорит. — Я просто умею слушать. И никогда не лезу с советами. Люди это ценят. Особенно если ты улыбаешься и не перебиваешь. Они говорят обо всем, что наболело. Правда, потом уходят… Соня сделала паузу, схватила бокал и вылила в рот оставшееся вино. Громко глотнув, девушка вытерла губы тыльной стороной ладони и отвела взгляд. — Но записи остаются, — закончила она тихо. — То есть, ты вела подкаст? — поморщился Лев, пытаясь нащупать логическую нить. — Или… шоу? — Не совсем. — Соня нервно постучала пальцем по пустому бокалу. — Камера, студия, звук… Люди приходили и рассказывали свои истории. Мы это записывали. Продюсеры потом решали, что делать с материалом. Иногда выходило почти честно. А иногда — как выгодно студии. — Звучит… стремно. — Добро пожаловать в медиа! — Соня улыбнулась, но как-то устало, вымученно. — И все же, твоя мордашка мне подозрительно знакома. Хм… Ты напомнил мне об одном человеке. В общем, была у нас одна девочка. Совсем тихая. Сидела, смотрела в пол все время. Говорила мало, как будто каждое слово стоило ей усилий. Не знаю, зачем я о ней вспомнила… Но твое лицо сейчас - почти как у нее тогда: озабоченное чем-то по-настоящему серьезным. Сердце Льва пропустило пару ударов. Конечно, он не мог знать наверняка. И тем более он не мог полагаться на слова пьяной девицы, которую не видел лет пятнадцать. Но фраза о “тихой девочке, которая все время смотрит в пол” заставила Льва подумать об одном-единственном человеке. Человеке, мысли о котором с недавних пор надежно поселились в его голове. Неохотно открыв рот, Лев спросил: — Ты помнишь, как ее звали? — С чем у меня плохо, так это с запоминанием имен. К тому же, я ведь полгода, как не работаю там. У нас было много таких девочек. И все со своей болью — отцы, похороны, мужья, побои... Все сливалось в один сюжет. А потом мы вырезали, переставляли, монтировали. Знаешь, иногда я и сама не понимала, что было по-настоящему… — Слушай, это все… не совсем то, что я ожидал услышать, — ответил Лев с растущим плохим предчувствием. — О, так ты ожидал услышать, что камера — это зеркало? — Соня посмотрела на Льва как профессионал, даже трезво. — Нет. Это проектор. Камера не отражает — она показывает то, на что людям удобно смотреть. Лев отвел взгляд к окну. Горизонт потемнел от тяжелых туч. Наблюдая, как асфальт стремительно становится мокрым от частых капель, Лев почувствовал себя странно. Как будто на несколько секунд он ушел из этого мира с его непрекращающимся шумом. Когда бармен, наконец, принес Льву его пиво, парень жадно приник к бокалу, словно его мучала жажда. Заиграл блюз. Толпа редела. Снаружи слышался рев двигателей, а люди в баре лениво обсуждали все то, что обычно обсуждают ближе к концу рабочей недели. — Она не была похожа на других, — продолжала Соня, задумчиво тыкая пальцем в бокал Льва. — Слишком напряженная. По традиции, мы предложили ей чай, а она посмотрела на чашку так, будто там был яд. Мне показалось тогда, что она не из нашего времени. Или, если быть менее драматичным, не из нашего города. Как будто бежит от чего-то. Ты меня понимаешь? Лев слушал, не перебивая. С каждым словом Сони в голове у него все яснее проступал облик Камиллы — та же скрытность, тот же взгляд, полный загадок. — Она рассказывала о доме, в котором никогда не чувствовала себя комфортно, — продолжала Соня, и каждое ее слово резало ножом. — О человеке, который говорил, что любит ее, но за закрытой дверью творил ад... Она долго молчала перед камерой. А в конце спросила: «Вы ведь это удалите?» — Соня горько усмехнулась. — А мы ведь так и не удалили. Хотя уверяли, что, мол, да, разумеется… Она исчезла после той записи. Не взяла даже гонорар. И знаешь, — Соня посмотрела на Льва с неожиданной серьезностью, — я иногда думаю, что мы ее добили. Не сломали, а именно добили. Она ведь пришла, надеясь на поддержку. А в итоге мы ее использовали. Как, в принципе, и всех до нее. Удивляясь тому, как спокойно Соня говорит о настолько жестоких вещах, Лев почувствовал предательский холодок, а подмышками закололо. На улице усилился ветер, и в окне замелькали снежные вихри. Звук в баре на секунду приглушился, как будто окружающая реальность сделала вынужденный вдох. Пока Лев все обдумывал, Соня без спросу взяла его бокал с пивом и сделала глоток. Голос ее стал тише, как будто девушка боялась, что ее услышат: — Если она и правда бежала… то, возможно, не только от какого-то урода. Но и от того, что мы с ней сделали.

***

Лев вышел на улицу и замер, уставившись на темные витрины магазина напротив. Ночной воздух был вязким и неприятным, как несвежий клей. Бар остался за спиной - тусклое пятно, глухой гул голосов, запах спирта и пота. В голове Льва звенело. Не от алкоголя, он выпил совсем немного. От Сони. От ее иронии, как пленки, скрывающей за собой что-то очень неприятное и неживое. “Камера — не зеркало. Она показывает то, на что людям удобно смотреть…” Справившись с ключами зажигания, Лев неспеша покатил по вечернему Темнограду. Да, Лев выпил, но разум его был чист, как хрусталь. И если смотреть правде в глаза, то бОльшую часть его пива “прикончила” Соня. В тускло освещенных окнах кирпичных пятиэтажек мелькали тени обывателей. Кто-то кипятил чайник на сине-фиолетовом огне газовой плиты, кто-то баюкал на руках беспокойного малыша, кто-то сидел в одиночестве, уткнувшись в яркий экран телефона. А Лев все слышал голос Сони: «Люди уходят. Записи остаются». Что это было? Пьяная болтовня? Или правда, к которой он пока не готов? Он ведь и не знает Камиллу по-настоящему. Не знает, где она училась, что любила делать в детстве, с кем дружила, а кого боялась. Все, что Лев знал - это ее нежная улыбка, манера молча рассматривать что-нибудь, что притянуло взгляд, и тонкие пальцы, которыми она часто и неосознанно поправляла волосы. Лев любил это. Или уже почти любил. Но сейчас в нем зашевелилось что-то другое. Не недоверие даже, а тревога. Та, что появляется, когда ты на секунду теряешь человека в толпе, и сердце подскакивает к горлу. И хотя ты не думаешь, что случилось что-то ужасное, ты все равно пугаешься, что не сможешь его отыскать.

***

После затяжной серости город словно наконец выдохнул: снегопад прекратился, ветер стих, и в воздухе чувствовалась легкая оттепель. Была пятница. Закончив дела раньше обычного, Лев вернулся домой засветло. Пока поднимался по ступенькам в подъезд, услышал звук закрывающейся двери. — Привет! — сказал он, чуть запыхавшись. Камилла была одета по-домашнему - плюшевый костюм и мягкие тапочки. Девушка стояла у почтового ящика, опустив глаза в письма, но, услышав голос Льва, повернула голову. В ее взгляде что-то дрогнуло. — Привет, — ответила она тихо, но тем не менее ласково. — Хочешь зайти? Я как раз собиралась приготовить что-то съедобное. Вроде бы. Лев осознал, что он еще ни разу не был в гостях у Камиллы, и это осознание ненадолго выбило его из колеи. За неимением подходящих слов парень тупо кивнул, и Камилла снова улыбнулась так, что от этой улыбки запели бы ангелы. Войдя в квартиру, Лев отметил, что Камилла - та еще чистюля и минималистка. Крошечная прихожая была почти пустой: узкая лавка у стены, крючки, на которых висело лишь одно женское пальто, а вплотную к стене стояла пара ботинок. — Чувствуй себя, как дома. Можешь брать тапочки. Ванная здесь. Я буду на кухне. Она прямо по коридору, в конце. Если что — кричи. — Угу, спасибо. Лев не заметил волнения в поведении Камиллы. Наоборот, она держалась сдержанно, как строгая учительница. А ведь совсем недавно он ни за что не привел бы это глупое сравнение. Преподаватели скучные. Его собственные слова. Лев разулся, поставил ботинки рядом с дверью, снял куртку и повесил на свободный крючок. Вошел в ванную. Повсюду белая плитка; на стеклянной полке - флаконы с одинаковыми этикетками. Было непривычно наблюдать подобную монотонность в квартире у современной девушки. На крючке висело белоснежное полотенце с вышитой золотыми нитками буквой “К”, - определенно, личное. На компактной стиральной машинке лежала небольшая стопка чистых махровых полотенец. Зубная щетка в стаканчике на полке. Одна - это хорошо. И аромат уже знакомого парфюма витал в воздухе. Вымыв руки и сбрызнув лицо прохладной водой, Лев посмотрелся в круглое зеркало. Снова он зарос, надо бы наведаться к Дане и Милке. Да и щетина сильно отросла. Ладно, это подождет. Сделав вдох-выдох, Лев решительно вышел из ванной. Не в состоянии подавить любопытство, заглянул в гостиную - двустворчатая дверь была приглашающе открыта. В глаза сразу бросился большой диван - серо-оливковый, с двумя аккуратно установленными декоративными подушками. На стеклянном столике лежало несколько книг неизвестных Льву писателей. Широкоэкранный телевизор стоял у противоположной стены, а рядом с ним - торшер, мягко подсвечивающий все вокруг, ровно настолько, чтобы не было слишком мрачно. Серый длинноворсовый ковер покрывал пространство между телевизором и диваном. Довольно скромно. Рабочее место Камиллы, о котором она упоминала на их первом свидании, находилось у окна, и там царила совсем другая атмосфера. На светлом деревянном мольберте было полотно, а на нем - человеческая фигура, нарочито расплывчатая. Кисти, маркеры, ножницы и скетчбуки были разложены с хирургической точностью. На подоконнике стоял одинокий кактус в матовом глиняном горшочке. Он казался чужим и вместе с тем единственным живым, что здесь действительно пускало корни. В гостиной отчетливо пахло краской. Решив не задерживаться надолго, Лев пошел на кухню. Здесь обстановка была повеселее: нежно-желтая плитка, бежевые обои, разнообразие баночек со специями и, судя по всего одному навесному шкафчику, совсем немного посуды. Камилла встретила Льва со вздохом облегчения. — Ах, я подумала, что ты сбежал. Садись, все почти готово. На плите варилось что-то похожее на рагу, а в воздухе витал аппетитный аромат приправы карри и жаренного лука. Пока Камилла мыла руки, Лев наблюдал. Девушка двигалась с легким, почти ленивым изяществом - будто все делала наполовину во сне. Однако каждый жест был выверенным, без напряжения. Когда еда была готова, Лев помог Камилле накрыть на стол, и они оба принялись за ужин. Разговоры текли легко: Камилла рассказывала о фильме, который недавно посмотрела - что-то из двухтысячных, европейское, где мало слов, но много драмы и томных взглядов. Лев смеялся искренне, почти до слез. — …вся эта история с собаками меня окончательно добила, — вздохнула Камилла, когда они переместились на диван в гостиной. Девушка напекла сладких оладьев, и они со Львом ели их с чаем. — Но там, откуда я родом, ничуть не лучше, так что я не имею права удивляться, — продолжила Камилла. — Хотя… здесь воздух другой. В Сыровске как будто дышать нечем. — Сыровск? — Лев поднял брови. — Ты оттуда? Камилла едва заметно кивнула, не глядя на него. Взгляд ее скользил по замысловатым узорам на ковре. У Льва не иначе, как что-то щелкнуло внутри. Перед внутренним взором подобно бегущей строке пронеслись слова Сони Марининой. “Ты раньше бывал у нас в студии в Цветном?” “...приходила одна девочка. Тихая. Как будто не из нашего времени, все в пол смотрела...» “Имена я запоминаю туго...” “Если она и правда бежала… то и от того, что мы с ней сделали”. — Интересно, — произнес Лев вслух. — Что? — Камилла подняла на него взгляд. — Да так… просто слышал недавно об этом городе. Или… — он замялся, — о каком-то другом. — Городов много, — сухо ответила Камилла, грея руки о горячую чашку, и добавила вполголоса, — особенно тех, в которые не хочется возвращаться. Свет от торшера подрагивал, отбрасывая на стены их длинные тени. Лев почувствовал, как внутри медленно, капля за каплей, нарастает странное ощущение. Как будто кусочек правды только что показался - и тут же скрылся, оставив за собой царапающую, тревожную пустоту. Лев так и не решился задать Камилле ни одного вопроса о ее родном городе и о ее прошлом. Когда Лев собрался уходить, Камилла провожала его с двумя пустыми чашками, нацепив их на палец за «ушки». Лев надел куртку, и, не зная, что сказать, просто стоял на придверном коврике. Камилла приблизилась и, приподнявшись на носочках, поцеловала Льва в щеку. — Не простудись, — заботливо прошептала она. И, чуть отстранившись, взглянула прямо в глаза. — Ты ведь не обижаешься, что я иногда веду себя странно? Лев покачал головой. Он боялся что-то сказать в ответ. Боялся нарушить этот хрупкий, почти беззвучный ритуал, который возник между ними.

***

Суббота Льва началась с сообщения Камиллы. Небольшое «Я проснулась. А ты?» пришло в полдесятого утра. Лев все еще валялся в постели, уткнувшись лицом в подушку, и, получив смс, улыбнулся. Он был приятно удивлен - Камилла почти никогда не писала первой. Повернувшись на бок, Лев отправил ответ: «Проснулся. Только не сразу понял, где я. У тебя такое бывает?» Через пару часов они снова встретились. В этот раз Камилла предложила Льву погулять в парке неподалеку. Лев слегка удивился такой инициативе, но не стал задавать вопросов. Было что-то особенное в этой прогулке: почти детская тяга к бесцельности. Как будто они оба сбежали из мира, где все обязательно должно иметь объяснение. Ветер метался меж голых деревьев, сухие ветки тяжело качались, скребя по скамейкам и заборам. Небо затягивалось серо-фиолетовой пеленой, как перед метелью, но снегопада на сегодня не передавали. Камилла шла рядом, в длинном сером пальто и шарфе, закрученном слишком туго вокруг шеи. Девушка слегка ежилась и время от времени прижималась к Льву, как бы невзначай, но тут же отступала с нервной улыбкой, словно извиняясь за свою слабость. Лев не обнимал Камиллу, хотя ему безумно хотелось. Может, это помогло бы снять напряжение. Но он просто шел рядом. Пройдясь до киоска с напитками, они купили по стакану глинтвейна и сели на скамейку. И снова говорили - казалось, ни о чем и сразу обо всем на свете. Камилла улыбалась, но улыбка была еще задумчивей и отстраненней, чем раньше. Иногда девушка словно что-то взвешивала внутри себя, прежде чем ответить. Позже, когда они сидели у нее на кухне, Камилла заварила слабый чай с мятой и включила какую-то англоязычную песню на маленькой колонке. В начале зазвучала синтезаторная композиция с эхом и длинными реверберациями, поверх которых пошел глубокий мужской вокал. Голос подрагивал, будто его обладатель был подшофе. И судя по характерному акценту, пел немец. Лев прислушался - ему показалось, что “лунатик, блуждающий среди теней”, - это он сам и есть. Камилла устроилась на подоконнике и, обняв колени, глядела в окно. Закат растекся по небу кровавыми пятнами, а рваные облака напоминали осколки разбитого стекла, безжалостно раскиданные по горизонту. Свет заходящего солнца вырезал резкий угол на лице девушки, делая скулы резче, а тени под глазами - глубже, как у человека, который не спал несколько ночей подряд. — Знаешь, иногда мне бывает очень страшно, — вдруг осторожно произнесла она. Лев сидел за столом. Он повернулся к Камилле, не сразу найдя, что сказать. — Что-то случилось? — Не знаю. То есть, нет! Все в порядке. Просто… бывает тревожно. Извини, я снова ною. Камилла говорила тихо. Лев заметил, что пальцы ее дрожат. Он поднялся из-за стола и медленно, будто боялся спугнуть, убрал со лба Камиллы выбившуюся из прически прядь. — Я всегда буду рядом, — сказал он. Слова эти, скорее всего, звучали неожиданно, ведь Лев и Камилла были знакомы совсем недавно. Но сейчас Лев был как никогда уверен в себе и в том, что говорит. Особенно, когда смотрел в распахнутые в немом вопросе карие глаза. Камилла кивнула в ответ. В ее взгляде скользнуло что-то тяжелое, но не страх или боль. Как будто внутри нее было два мира, а Лев стоял между ними, и Камилла не знала, куда ей деваться. Потом девушка вновь уткнулась в колени. И в этой позе, почти детской, было что-то от попытки спрятаться - от себя, от своего прошлого, возможно, даже от Льва и очередного наступающего вечера. Когда Лев собрался к себе, Камилла поцеловала его на прощание. Ее губы были теплыми и чуть дрожали. И Лев, уходя, почему-то все время оборачивался. Будто чувствовал: Камиллу опасно оставлять одну.