Потерянное время Оминиса Мракса

      Я вдруг остановилась посреди дорожки. Оминис, услышав, что мои шаги стихли, тоже замер.       — Что случилось?       Я несколько секунд молча смотрела перед собой, а потом тихо рассмеялась.       — Ничего. Просто я только что поняла, что совершенно зря вас пугаю.       — О чем вы?       — О том, что никакой пары через десять минут нет.       Он вопросительно приподнял бровь.       — Но вы сами только что сказали…       — Я знаю! — перебила я, закрывая лицо ладонью. — Но сегодня же суббота.       Повисла короткая пауза.       — Хотите сказать, — медленно произнес Оминис, — мы никуда не опаздываем?       — Именно.       — И вы забыли об этом?       Я тяжело вздохнула.       — За последние два дня я нашла человека из прошлого, несколько раз побывала в кабинете директора, подняла на уши архив и почти перестала спать. Простите, что в какой-то момент у меня из головы вылетел календарь.       Он задумчиво кивнул.       — Спасибо, что не смеетесь.       — Кто сказал, что не смеюсь?       Я возмущенно покачала головой.       Младшие курсы стайками гуляли по двору, кто-то играл в плюй-камни прямо на полу возле окна, несколько гриффиндорцев пытались уговорить привидение Толстого монаха стать судьей в каком-то споре.       — И чем обычно занимаются современные ученики Хогвартса по субботам? — спросил Оминис.       Я задумалась.       — Зависит от ученика. Кто-то делает домашние задания, кто-то идет в Хогсмид, кто-то играет в квиддич, а кто-то пытается делать все это одновременно и в итоге не успевает ничего.       — Значит за столетие ничего не изменилось. А что делаете вы?       Я честно попыталась вспомнить, как обычно проходят мои выходные.       — Обычно… я либо сижу в редакции школьной газеты, либо ищу материал для новой статьи, либо обещаю себе, что сегодня точно займусь домашними заданиями, а потом все равно оказываюсь в библиотеке.       — Звучит весьма насыщенно.       — Это вы еще не знаете, сколько времени уходит на то, чтобы убедить профессора Уайтта дать хоть какой-нибудь внятный комментарий.       — И часто вам это удается?       — За семь лет? Один раз.       — Впечатляющий результат.       Я рассмеялась.       Мы свернули к большой каменной лестнице, ведущей к одному из внутренних балконов. Отсюда открывался вид почти на весь школьный двор. Несколько учеников гоняли потрепанный квоффл, не соблюдая вообще никаких правил, а возле теплиц профессор Боунс что-то объясняла группе пуффендуйцев добровольно вызвавшихся помочь ей в выходной день. Никогда не понимала таких людей.       Неожиданно для самой себя я внезапно проговорила:       — Мне почему-то кажется, что я знаю вас гораздо дольше чем два дня.       После этих слов стало тихо. Я тут же мысленно отругала себя. Великолепно, Ровена Нотт. Всего два дня знакомы, а ты уже говоришь такие вещи. Я поспешила отвернуться к окну, делая вид, что очень внимательно наблюдаю за полетом школьных сов.       Но Оминис вдруг спокойно произнес:       — У меня такое же чувство.       Я медленно повернулась обратно. Он стоял совсем рядом, положив ладонь на старые каменные перила. Ветер слегка растрепал его светлые волосы, а солнечный свет падал на лицо так, что оно казалось почти светилось. Я вдруг осознала, что все время, что мы были знакомы, я только и делала, что показывала ему архивы, кабинеты преподавателей и комнаты, где обсуждали древние тайны.       А ведь он почти не видел, точнее, не успел почувствовать, современный Хогвартс.       — Идемте, мистер Мракс, — сказала я, осторожно коснувшись его рукава.       — Куда на этот раз?       Я улыбнулась.       — Покажу вам еще одно место. О нем знают только старшекурсники… и еще пара очень любопытных журналисток.       — Мне стоит волноваться?       — Немного.       — Это обнадеживает.       Мы направились к старой винтовой лестнице в западной башне, туда, где, если верить старой школьной легенде, находилась самая маленькая и самая забытая смотровая площадка Хогвартса. Туда редко кто поднимался, потому что лестница все время меняла направление, а один из портретов на площадке принципиально отказывался пропускать тех, кто не мог ответить на его загадку. И пока мы медленно поднимались по старым стертым ступеням, мне вдруг показалось, что впервые за последние два дня я думаю не о том, как вернуть Оминиса домой, а о том, что очень хочу показать ему свой мир.

***

      Оминис не спрашивал, куда именно ведет его Ровена.       За последние два дня он успел заметить одну странную особенность: мисс Нотт никогда не могла долго хранить секреты, если они касались чего-то интересного. Она честно пыталась напустить на себя загадочный вид, говорила полушепотом о тайных местах и школьных легендах, но ее выдавал голос. Он становился чуть быстрее, живее, а шаги — легкими и торопливыми, словно она сама не могла дождаться, когда покажет ему свою находку.       Они поднялись еще на несколько лестничных пролетов. Потом свернули в узкий коридор, где не было слышно почти никого, кроме далеких голосов снизу и тихого шелеста старых гобеленов, которые колыхал сквозняк.       — Осторожно, здесь высокая ступенька, — предупредила Ровена.       Он привычно кивнул.       — Вы уже говорили это три раза.       — Потому что лестницы в Хогвартсе коварны.       — Нет, мисс Нотт. Это вы считаете, что они коварны.       Она что-то тихо пробормотала себе под нос, кажется, не слишком лестное в его адрес, и он едва заметно улыбнулся. Они остановились перед чем-то большим. Оминис почувствовал запах старого дерева, краски и вековой пыли.       — Так… — с торжеством произнесла Ровена. — Теперь самое сложное.       — Загадка?       Она удивленно замолчала.       — Откуда вы знаете?       Он медленно поднял голову. За деревянной рамой кто-то тихо заворчал. Старый голос, немного хриплый и недовольный.       — Опять ученики, — проворчал портрет. — Ни минуты покоя. И почему именно в выходной день?       На губах Оминиса появилась почти незаметная улыбка.       — Добрый день, мистер Беркли.       Наступила такая тишина, будто Ровена даже дышать перестала.       А потом портрет громко охнул.       — Не может быть…       Несколько секунд никто не произносил ни слова.       — Мальчик Мракс? — неуверенно спросил старик с портрета. — Ты ли это?       Ровена резко повернулась к Оминису.       — Вы… знакомы?       Оминис слегка склонил голову.       — Кажется, да.       Портрет рассмеялся. Смех у него был старческий, немного скрипучий, но удивительно добродушный.       — Вот это новости! Сто лет никто не вспоминал старого Арчибальда Беркли, а теперь ко мне является один из самых молчаливых учеников Слизерина. Да еще и почти не изменившийся!       — Простите, что разочаровываю вас, — спокойно ответил Оминис. — Но последнее обстоятельство имеет довольно необычное объяснение.       — Мне уже без малого триста лет, молодой человек, — фыркнул портрет. — Поверьте, удивить меня сложно.       Ровена переводила взгляд с одного на другого.       — Подождите… Вы действительно здесь были?       — Я ведь тоже студент Хогвартса.       — Да, но… это же тайная площадка! О ней почти никто не знает!       — Неправда, — неожиданно возразил портрет. — О ней прекрасно знали все, кто хотя бы раз хотел спрятаться от преподавателей.       — Спасибо, мистер Беркли, — пробормотала Ровена. — Вы только что разрушили одну из моих любимых легенд.       — Для этого и существуют старики.       Портрет довольно хмыкнул и затих.       — Вы правда бывали здесь?       Он осторожно провел ладонью по холодной каменной стене рядом с проходом. Камень был тот же. За столько лет его поверхность почти не изменилась. Только трещин стало чуть больше, а сквозняк, гуляющий в старых переходах, казался холоднее.       — Да, — тихо ответил он. — Когда я учился, сюда редко кто поднимался.       — Но зачем вы приходили сюда?       Он ненадолго замолчал. Странно было говорить об этом вслух, особенно после стольких лет… или, если быть точным, после стольких дней, которые для всех остальных обернулись столетием.       — Иногда здесь было просто тихо.       Ровена ничего не сказала. Она только села на низкий каменный подоконник рядом с проходом, давая понять, что никуда не торопится.       Оминис медленно продолжил:       — В первые годы в школе мне было тяжело. Не из-за учебы… с ней я справлялся. Но дети бывают жестоки, даже если не хотят этого. Они слишком часто пытались помочь там, где помощь была не нужна. Или, наоборот, делали вид, что меня не существует, — Он говорил спокойно и без горечи. Будто рассказывал не о себе, а о ком-то другом. — Тогда я и нашел это место. Здесь никто не мешал, можно было сидеть часами и просто слушать замок.       Судя по ее изменившемуся дыханию Ровена слегка улыбнулась.       — Поэтому вы так хорошо его чувствуете.       Он кивнул.       — Иногда мне казалось, что Хогвартс разговаривает. Лестницы скрипят по-разному, если по ним идут студенты или преподаватели. У каждого портрета свой голос, а ветер в башнях меняется в зависимости от погоды.       Он коснулся пальцами старой деревянной рамы.       — И мистер Беркли всегда ворчал, если кто-то шумел.       — Я не ворчал, — немедленно возмутился портрет. — Я поддерживал дисциплину.       — Разумеется.       Ровена тихо рассмеялась. А Оминис вдруг понял, что давно не вспоминал об этом месте. Ни о старом портрете, ни о забытой площадке, где можно было спрятаться от всего мира.       — Вы приходили сюда один? — осторожно спросила она.       Он ответил не сразу. Перед глазами — хотя сам он никогда не смог бы назвать это именно так — всплыли обрывки памяти. Старые шаги на каменной лестнице, чей-то тихий голос и смех, который давно должен был стереться из его памяти.       — Нет, — наконец ответил он. — Не всегда.       Ровена рядом двинулась, но не перебила.       — У меня был друг. Его звали Себастьян.       Она слегка хмыкнула и наверняка нахмурилась, будто пытаясь вспомнить, где уже слышала это имя.       — Он часто находил меня здесь после занятий. Обычно говорил, что устал от людей, хотя, если честно, людей вокруг него всегда было слишком много.       На лице Оминиса появилась едва заметная улыбка, такая, какой она бывала только у человека, вспоминающего что-то очень дорогое.       — Он рассказывал всякие глупости. О том, как однажды обязательно станет величайшим дуэлянтом в Британии, как откроет собственную лавку с запрещенными артефактами или как однажды уговорит меня нарушить хотя бы одно школьное правило.       — И уговорил? — почти шепотом спросила Ровена.       Оминис тихо усмехнулся.       — Мы сейчас стоим в месте, куда официально запрещено ходить ученикам.       Ровена не выдержала и рассмеялась, но почти сразу снова стала серьезной.       — Вы скучаете по нему?       Вопрос повис в тишине старой башни. Где-то далеко хлопнула дверь, снизу донеслись приглушенные голоса студентов, но здесь, наверху, казалось, что время замерло.       Оминис медленно провел рукой по шершавому камню стены.       — Больше всего на свете, — честно ответил он. — Потому что, в отличие от меня… для него эти сто тридцать три года действительно прошли.       Ровена ничего не сказала. Она просто осторожно села рядом, так близко, что их плечи почти соприкасались и впервые с того момента, как он оказался в чужом времени, Оминис поймал себя на мысли, что воспоминания о прошлом причиняют ему чуть меньше боли.       — Знаете… в нашем времени о Себастьяне почти ничего не осталось. Только несколько упоминаний в старых документах. Но если вы хотите… вы можете рассказывать мне о нем.       Он повернул голову в ее сторону.       — Вам правда это интересно?       — Конечно. Кто-то ведь должен записать историю правильно. Я все-таки журналист.       На этот раз он улыбнулся по-настоящему.       — Тогда вам стоит знать одну вещь, мисс Нотт.       — Какую?       Он коснулся ладонью старого камня на парапете.       — Это не я нашел это место. Сюда впервые меня привел Себастьян.       — Правда?       — Да. И знаете, что он тогда сказал?       На лице Оминиса появилась едва уловимая тень улыбки, той самой, которая появляется только при воспоминаниях о чем-то очень дорогом.       — Он сказал: «Если однажды весь мир покажется тебе слишком шумным — приходи сюда. Хогвартс достаточно старый, чтобы хранить чужие секреты».       Несколько минут они сидели молча. Ровена не задавала вопросов и именно поэтому Оминис вдруг понял, что хочет продолжить. За последние два дня ему пришлось рассказать незнакомым людям больше, чем он обычно рассказывал даже самым близким. Но сейчас это не казалось неправильным.       Старый портрет над ними тихо посапывал, делая вид, что давно уснул и совершенно не подслушивает, где-то внизу хлопнула тяжелая дверь, и до башни долетел отголосок голосов учеников, гуляющих по замку в субботний день.       — Вы спросили, скучаю ли я по нему, — наконец произнес Оминис. — Но это не совсем точный вопрос.       Ровена слегка повернула голову в его сторону.       — А какой тогда правильный?       Он долго молчал.       — Я до сих пор не знаю, чем закончилась его история.       Она нахмурилась.       — Разве вы не были вместе до самого…       Она осеклась, явно не зная, какое слово подобрать.       — До того, как я исчез? — спокойно закончил он. — Нет. К тому времени мы уже два года не общались.       — Почему? — он почти физически ощутил ее удивление.       Оминис медленно переплел пальцы, вспоминая события, которые так долго старался оставить в прошлом.       — У Себастьяна была сестра. Анна. Она тяжело заболела после нападения темных сил… тогда целители не могли ей помочь. Ни в Министерстве, ни в больнице Святого Мунго. Никто не мог снять проклятие. — Он говорил негромко, словно боялся спугнуть собственные воспоминания. — Себастьян не умел сдаваться. Если кто-то говорил ему, что выхода нет, он воспринимал это как личный вызов. Он искал книги, разговаривал с учеными, спорил с преподавателями… а потом начал искать ответы там, где искать их не следовало.       Ровена опустила взгляд. Она уже явно догадывалась, к чему ведет этот рассказ.       — Темная магия? — тихо спросила она.       Оминис едва заметно кивнул.       — Сначала он говорил, что просто хочет разобраться. Затем, что использует ее только ради спасения Анны. А потом… потом я перестал понимать, где проходит его граница между целью и средствами.       В его памяти всплыл голос Себастьяна: живой, упрямый, полный уверенности в собственной правоте.       «Если есть хоть один шанс ее спасти, я его использую».       Когда-то Оминис хотел ему верить. Какая-то часть его верила до самого конца.       — Его дядя был бывшим мракоборцем, — продолжил он. — Он воспитывал Себастьяна и Анну после смерти их родителей. Строгий человек. Иногда слишком строгий… но он действительно хотел защитить детей.       Он сделал короткую паузу и вздохнул.       — Однажды все закончилось ссорой. Очень тяжелой. Дядя попытался остановить Себастьяна, а тот… уже не был готов отступить.       Ровена затаила дыхание.       — Что произошло?       Оминис медленно закрыл глаза. Он помнил этот день слишком хорошо. Помнил дрожащий голос Анны. Помнил собственный ужас, когда понял, что уже ничего нельзя изменить.       — Себастьян использовал смертельное заклинание.       Во дворике стало так тихо, что было слышно, как ветер колышет листья плюща на старой стене.       — Он убил своего дядю, — тихо сказал Оминис. — Но сделал это, потому что был уверен: иначе никогда не сможет спасти сестру.       Несколько секунд никто не произносил ни слова. Даже портрет мистера Беркли, кажется, перестал делать вид, что спит.       — И… что было потом? — очень осторожно спросила Ровена.       Оминис невесело усмехнулся.       — Потом я понял, что иногда недостаточно любить человека, чтобы его оправдать.       Он вспомнил долгие дни после случившегося. Допросы, разговоры с преподавателями, собственные попытки убедить себя, что все можно исправить. Но мертвых нельзя вернуть, как бы сильно ты этого ни хотел.       — Дело передали в Министерство, — продолжил он. — Был суд. Многие пытались доказать, что он защищался или действовал в состоянии отчаяния, но закон есть закон.       Он ненадолго замолчал.       — Себастьяна отправили в Азкабан на пожизненное заключение.       Ровена резко подняла на него взгляд.       — Но… ему ведь было всего пятнадцать.       — Да.       — Это же…       Она не договорила. Жестокость такого решения не нуждалась в объяснениях.       Оминис чуть заметно сжал ладони.       — Я не видел его после суда. Он не захотел ни с кем разговаривать. Даже со мной.       — А вы пытались?       Он тихо усмехнулся, и в этом звуке было больше горечи, чем смеха.       — Каждый день. Я писал письма, просил встречи, хотел сказать ему, что… — Он запнулся. — Что не перестал считать его своим другом.       Ветер качнул ветви старого дерева, и по каменному полу пробежали пятна света.       — Но ответа так и не получил.       Он не стал говорить, что тогда решил: Себастьян ненавидит его. Возможно, за то, что он не смог поддержать его до конца или за то, что в глубине души считал его поступок неправильным. Эту мысль Оминис носил в себе слишком долго.       Ровена тихо произнесла:       — Вы думаете, он не хотел вас видеть?       Он кивнул, но девушка не согласилась:       — А мне кажется, наоборот.       Оминис слегка нахмурился.       — Почему?       Она несколько секунд подбирала слова.       — Потому что, если бы я совершила что-то ужасное… я бы меньше всего на свете хотела, чтобы человек, который мне дорог, запомнил меня такой.       Он замер. Эта простая мысль почему-то никогда не приходила ему в голову.       — Иногда люди исчезают не потому, что им все равно. Иногда они уходят, потому что боятся причинить боль тем, кого любят.       Оминис ничего не ответил. Где-то глубоко внутри шевельнулась почти забытая надежда — тихая, осторожная и оттого особенно страшная.       А что, если она права? Что, если последние слова Себастьяна, его молчание и отказ от встреч были не проявлением злости… а последней попыткой уберечь единственного друга от собственной судьбы?       Оминис медленно поднял голову. За открытым окном слышались голоса учеников, смех, хлопанье крыльев почтовых сов. Хогвартс жил своей обычной жизнью, и этот мир был настолько далек от холодных стен Азкабана, что в него почти невозможно было поверить.       — Знаете, — тихо сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Ровене, — когда я оказался здесь, я думал, что потерял все.       Он почувствовал, как девушка осторожно коснулась его руки, но не отстранился.       — А теперь? — спросила она.       Оминис долго молчал.       — А теперь я впервые задумался, что, возможно, некоторые истории не заканчиваются так, как нам кажется.