Глава 12
18 июня 2026 г., 18:00
Мы еще долго не расходились. Документы так и остались лежать на круглом столе, освещенные мягким светом камина. Отец аккуратно сложил пергаменты обратно в деревянную коробку, словно понимал, что ни один из нас сейчас уже не сможет посмотреть на них спокойно. Мама и Поппи незаметно принесли чай, и мама поставила рядом маленькую вазочку с оставшимися кусочками яблочного пирога, будто была уверена, что даже самые древние семейные тайны лучше переживаются за чашкой горячего чая.
Но разговор почти угас. Каждый думал о своем.
Я снова и снова возвращалась мыслями к тем нескольким выцветшим словам на обороте старого листа «...если это правда...» и «...он должен умереть».
Я украдкой посмотрела на Оминиса. Он сидел чуть поодаль, задумчиво проводя пальцами по краю пустой чашки. Его лицо было спокойным, но я уже научилась замечать это особое напряжение, которое появлялось всякий раз, когда речь заходила о его семье.
Возможно, отец тоже это видел. Он осторожно закрыл коробку с документами и, немного помолчав, сказал:
— На сегодня достаточно.
Я удивленно подняла голову.
— Но ведь ты сам говорил, что это только начало. Мы даже не просмотрели остальные бумаги.
— И не будем, — спокойно ответил он. — По крайней мере, сегодня.
Мама одобрительно кивнула, словно они уже успели обсудить это без нас.
— Теодор прав, — мягко сказала она. — За один вечер вы узнали столько, сколько большинству людей хватило бы на всю жизнь. Иногда самым мудрым решением бывает позволить мыслям немного улечься.
Я хотела возразить, но неожиданно поняла, что ужасно устала. Казалось, будто вместе с пожелтевшими пергаментами на нас обрушилась тяжесть нескольких столетий чужих секретов.
Отец подошел к одному из дальних шкафов библиотеки. Я хорошо знала этот шкаф. Он всегда был заперт надежнее остальных, и даже в детстве мне запрещали к нему приближаться. Там не хранилось ничего особенно зловещего — просто самые редкие и опасные материалы Отдела тайн, которые отец имел право изучать дома.
Он провел палочкой вдоль резной дверцы, и защитные руны на миг вспыхнули серебристым светом.
Я услышала, как рядом едва заметно изменилось дыхание Оминиса. Отец открыл шкаф и достал небольшой продолговатый футляр из темного дерева. Он был совсем не похож на старинные шкатулки, которые обычно использовали для хранения артефактов. Никаких драгоценных камней, никаких вычурных украшений — только гладкая поверхность и тонкая серебряная спираль, уходящая от центра к краям крышки.
Он поставил футляр на стол, но открывать не стал. Я вопросительно посмотрела на него.
— Это тоже связано с артефактом Корвина?
— Косвенно.
Отец ненадолго замолчал.
— За годы работы в Отделе тайн мне довелось изучать разные виды временной магии. Не только классические маховики, которые когда-то использовались в Хогвартсе. Есть и другие разработки. Большинство из них никогда не покидало исследовательских лабораторий и архивов Министерства.
Он положил ладонь на крышку футляра.
— Несколько лет назад один из таких артефактов был передан нашей группе для изучения. Его нельзя использовать для путешествий во времени в привычном смысле. Он не способен изменить прошлое, перенести человека на годы назад или вмешаться в ход событий.
Оминис слегка повернул голову в его сторону.
— Тогда что он делает?
Отец едва заметно улыбнулся.
— Он позволяет наблюдать.
Я нахмурилась.
— Воспоминания?
— Нет. Именно прошлое.
Эти слова прозвучали так спокойно, будто речь шла о старом телескопе, а не о невозможной магии.
— Такой маховик создает очень короткое окно, — продолжил отец. — Человек не способен ничего изменить. Его никто не услышит и не заметит. Он всего лишь свидетель.
Я почувствовала, как сердце начинает биться быстрее.
— Ты хочешь сказать… мы сможем увидеть семью Мраксов?
Он не сразу ответил.
— Если нам удастся правильно определить момент и если артефакт действительно связан с вашим делом… возможно.
Оминис застыл.
— Увидеть… моего отца?
В библиотеке стало так тихо, что было слышно, как за окном ветер перебирает ветви старых яблонь.
Отец посмотрел на него очень внимательно.
— Возможно, — повторил он. — И именно поэтому я не собираюсь делать это сегодня.
Я уже открыла рот, чтобы возразить, но он слегка поднял руку, останавливая меня.
— Такие артефакты требуют подготовки. И не только магической. Вы должны понимать, что увидите не легенду и не старые записи на бумаге. Вы увидите живых людей. Услышите их голоса. Возможно… узнаете вещи, к которым пока не готовы.
Мама тихо подошла к столу и положила ладонь мне на плечо.
— Твой отец редко бывает осторожным, когда дело касается науки, — с легкой улыбкой сказала она. — Если сейчас он говорит, что нужно подождать, значит, действительно нужно.
Я снова посмотрела на темный футляр.
— Значит… завтра?
Отец кивнул.
— Завтра утром. Если за ночь я закончу подготовку и не найду причин отказаться от этой идеи.
Он осторожно взял футляр и снова убрал его в шкаф. Защитные руны одна за другой вспыхнули и погасли, запечатывая дверцу.
Мне показалось, что вместе с ними где-то глубоко в доме закрылась еще одна тайна. Только на этот раз совсем ненадолго.
Когда мы выходили из библиотеки, Оминис вдруг замедлил шаг.
— Мистер Нотт?
Отец обернулся.
— Да?
Несколько секунд Оминис молчал, словно подбирая слова.
— Если этот маховик действительно позволит увидеть прошлое… и если мы увидим моего отца… я хотел бы знать правду. Какой бы она ни была.
Отец долго смотрел на него, затем очень спокойно ответил:
— Именно поэтому я и решил показать его вам.
Мы молча дошли до лестницы и разошлись. Отец и Оминис поднялись на второй этаж, а мы с мамой прошли на кухню. Мама задержалась у стола, помогая Поппи собрать последние чашки. Домовой эльф что-то довольно бормотала себе под нос, ловко взмахивая тонкими ручками, и тарелки сами одна за другой поднимались в воздух, выстраиваясь аккуратной вереницей над мойкой. В большом окне кухни отражались огоньки ламп, а за стеклом уже окончательно стемнело. Ветер шумел в яблонях, иногда бросая в окно пригоршни мокрых листьев, и старый сад казался живым, будто тоже не хотел засыпать этой ночью.
Я машинально провела пальцами по теплой деревянной столешнице. Эта кухня всегда была сердцем нашего дома. Здесь мама по утрам пекла хлеб, отец, вернувшись из Министерства, заваривал крепкий чай и рассказывал какие-нибудь совершенно невероятные истории о работе Отдела тайн, Поппи тихо сидела на стуле и гладила Мерлина или нашего пса Бобби, а я, сколько себя помнила, делала домашнее задание на каникулах за этим столом, неизменно отвлекаясь то на запах корицы, то на мурлыканье Мерлина, который сейчас, свернувшись серым пушистым клубком на старом стуле у камина, лениво приоткрыл один глаз и снова задремал.
Поппи тихонько поклонилась маме и исчезла с негромким хлопком, унося с собой последнюю стопку посуды. В кухне стало совсем тихо. Только потрескивали дрова в небольшой печи и равномерно тикали старые часы на стене.
Мама налила нам еще чаю, подвинула ко мне чашку и, как ни в чем не бывало, спросила:
— Он тебе нравится?
Я так резко подняла голову, что едва не опрокинула блюдце.
— Кто?
Мама посмотрела на меня поверх края своей чашки тем самым взглядом, которым пользовалась с самого моего детства, когда прекрасно знала ответ на вопрос, но хотела, чтобы я сама его произнесла.
— Ровена, — очень мягко сказала она. — Не думаю, что в этом доме сейчас есть кто-то еще, на кого ты смотришь так, как сегодня весь вечер смотрела на мистера Мракса.
Я почувствовала, как щеки начинают предательски теплеть.
— Я не смотрела.
— Конечно, — совершенно серьезно согласилась мама. — Ты всего лишь каждые несколько минут проверяла, все ли с ним в порядке. Совершенно случайно садилась рядом. Совершенно случайно первая тянулась к нему, когда ему становилось тяжело. И совершенно случайно забыла, что между вашими тарелками был целый стол, когда взяла его за руку.
Я тихо застонала и закрыла лицо ладонями.
— Ты все видела?
— Мы с твоим отцом не ослепли, дорогая.
Я осторожно выглянула из-за пальцев.
— И папа тоже?
Мама не выдержала и тихо рассмеялась.
— Теодор последние двадцать лет изучает природу времени и человеческую психологию. Поверь мне, заметить, что его дочь влюбляется, для него задача куда проще.
Я уронила голову на руки.
— Какой ужас.
— Почему?
— Потому что теперь вы оба будете смотреть на меня вот так.
— Как?
— Вот так... понимающе.
Мама улыбнулась той самой спокойной, чуть лукавой улыбкой, которая всегда появлялась у нее, когда она считала, что жизнь сама расставит все по местам.
— Знаешь, когда я была примерно в твоем возрасте, мне тоже казалось, что родители замечают абсолютно все.
Я опустила руки и посмотрела на нее.
— А они замечали?
Она задумчиво покрутила чашку в ладонях.
— Почти все.
Несколько секунд мы молчали. За окном снова зашумел ветер, качнув ветви яблонь, а где-то наверху едва слышно скрипнула старая половица. Наверное, Оминис уже дошел до своей комнаты. От этой мысли внутри стало удивительно тепло и одновременно тревожно.
Я медленно выдохнула.
— Мам...
— Да?
— А как ты поняла, что папа... тот самый?
Она не ответила сразу. Вместо этого поднялась, подошла к окну и слегка отодвинула занавеску. Серебристый свет луны ложился на сад, на влажную дорожку, ведущую к старой беседке, и на яблони, которые я знала лучше любых улиц Лондона.
— Знаешь, — тихо сказала мама, не оборачиваясь, — самое смешное в том, что сначала я вовсе так не думала.
Я удивленно моргнула.
— Правда?
Она кивнула и наконец повернулась ко мне.
— Когда мы познакомились, твой отец показался мне ужасно странным человеком. Он мог посреди разговора внезапно задуматься и начать что-то быстро записывать в блокнот, потому что ему в голову пришла идея для исследования. Он забывал, где оставил палочку, потому что был уверен, что положил ее в карман мантии, которую снял еще утром. А однажды пригласил меня на прогулку и всю дорогу рассказывал о том, что время, возможно, вовсе не течет линейно.
Я невольно улыбнулась.
— Очень похоже на папу.
— О, тогда это было еще хуже, — с улыбкой ответила мама. — Он был моложе, упрямее и совершенно не умел замечать намеки. Я была уверена, что он воспринимает меня исключительно как приятного собеседника.
— И что изменилось?
Она немного помолчала.
— Ничего. И все сразу.
Я вопросительно посмотрела на нее.
— Это трудно объяснить. Просто однажды я вдруг поняла, что самые обычные вещи становятся лучше, если рядом он. Что мне хочется первой рассказать ему обо всем, что случилось за день. Что если происходит что-то хорошее, я невольно ищу его взгляд. А если что-то страшное... мне почему-то кажется, что пока он рядом, мы обязательно справимся.
Она говорила очень спокойно, без лишней сентиментальности, но я вдруг заметила, каким теплым становится ее взгляд всякий раз, когда речь заходила об отце.
— И ты сразу поняла, что это любовь?
Мама тихо покачала головой.
— Нет. Я долго убеждала себя, что просто очень дорожу дружбой с ним. Потом решила, что это восхищение. Потом, что это привычка. А однажды поймала себя на мысли, что не представляю своей жизни без этого невозможного человека, который хранит дома запрещенные артефакты и способен забыть про собственный день рождения, если наткнется на интересную рукопись.
Я улыбнулась, но улыбка быстро исчезла.
— А если ошибиться?
Мама сразу поняла, о чем я.
— Ты сейчас об Оминисе?
Я медленно покачала головой.
— Не только, — Я опустила взгляд на чашку. — Помнишь Оливера?
Конечно, она помнила. Как не помнить мальчика, который два года подряд провожал меня до станции после каникул, присылал мне длинные письма и был первым человеком, из-за которого я несколько ночей подряд не могла уснуть, а потом рыдала в подушку и мама успокаивала меня яблочным пирогом.
— Раньше... — тихо продолжила я, — раньше мне тоже казалось, что он тот самый. Мне казалось, что именно так все и должно быть. Мы вместе учились, понимали друг друга, строили какие-то планы... Я была уверена, что это навсегда.
Мама вернулась к столу и села рядом со мной.
— А теперь?
Я долго смотрела на тонкий пар, поднимающийся над чашкой.
— А теперь я вспоминаю его и понимаю, что рядом с ним мне никогда не было так... спокойно. Мне хотелось нравиться ему, хотелось быть лучше, хотелось, чтобы он видел меня какой-то особенной. Но рядом с Оминисом... — я запнулась, подбирая слова. — Рядом с ним мне не нужно притворяться. Даже молчать с ним почему-то легко.
Я сама удивилась тому, что сказала. Наверное, потому что до этой минуты не признавалась в этом даже себе.
Мама осторожно накрыла мою руку своей.
— Знаешь, Ровена, очень многие думают, что встретить своего человека значит испытать какую-то невероятную, ослепительную бурю чувств. Но чаще всего все происходит иначе. Ты вдруг понимаешь, что рядом с ним можешь быть самой собой. Не самой умной. Не самой красивой. Не самой сильной. Просто собой. И именно этого оказывается достаточно.
Я почувствовала, как в горле встал предательский комок.
— Но ведь я его почти не знаю, — едва слышно сказала я. — Прошла всего неделя. Это же глупо, правда?
Мама улыбнулась и мягко убрала прядь волос с моего лица, совсем как в детстве, когда мне снились кошмары.
— Неделя — это очень мало, если считать время по календарю. Но иногда люди проживают рядом друг с другом столько, сколько другие не успевают прожить за годы. Вы вместе столкнулись с тем, что большинству и представить трудно. Вы увидели друг друга не в самые лучшие и не в самые легкие моменты. И знаешь... именно тогда человек раскрывается по-настоящему.
Я тихо вздохнула.
— Мне страшно.
— Почему, милая?
Я посмотрела в темное окно, где отражались огоньки кухни.
— Потому что он не отсюда и однажды ему, возможно, придется вернуться. Потому что завтра мы увидим его прошлое... и я не знаю, что мы там найдем. А еще потому... — я невольно улыбнулась самой себе, — что если бы кто-нибудь месяц назад сказал мне, что я буду сидеть ночью на кухне и переживать из-за слизеринца, который родился сто тридцать три года назад, я бы решила, что этот человек слишком долго работал в Отделе тайн вместе с папой.
Мама тихо рассмеялась, и в этом смехе не было ни насмешки, ни удивления — только какая-то удивительно добрая нежность.
— Поверь мне, дорогая, жизнь редко спрашивает нас, насколько логичными должны быть наши чувства.
Она поднялась и поцеловала меня в макушку, как делала всегда, сколько бы лет мне ни исполнялось.
— И еще кое-что.
— Что?
Она лукаво улыбнулась.
— Когда девушка начинает переживать не о том, любит ли она кого-то, а о том, что однажды может его потерять... обычно ответ на первый вопрос она уже давно знает.
Я ничего не ответила. Только сидела за старым кухонным столом, слушая, как за стенами большого дома шумит ночной ветер, как мурлычет во сне Мерлин и как наверху тихо скрипят половицы, где за одной из дверей не спал юноша, которого судьба зачем-то привела через сто тридцать три года прямо в мою жизнь.
И мне показалось, что мама права. Возможно, некоторые ответы действительно не нужно искать в древних пергаментах, семейных пророчествах или магии времени. Иногда они становятся понятны в тот самый момент, когда ты вдруг ловишь себя на мысли, что уже точно знаешь, в какую дверь постучишь первой, если однажды тебе станет страшно.
***
Оминису вновь снился поцелуй с Ровеной, поэтому, когда дверь в его спальню тихо приоткрылась и послышались легкие быстрые шаги, он подумал, что все еще находится во сне. А когда кровать слегка прогнулась под ее весом, он и вовсе едва не притянул ее к себе. — Оминис, ты спишь? — испуганно прошептала Ровена. Он открыл глаза и понял, что это не сон. — Что случилось? — учащенно дыша, спросил он. — Только не смейся, но… я боюсь грозы. Можно я побуду с тобой? Сердце Оминиса учащенно забилось от радости и ужаса одновременно. Он не был уверен, что это хорошая идея лежать в одной кровати с Ровеной Нотт после того, как она почти неделю являлась ему во снах. За окном действительно гремело — где-то далеко, над лесом, перекатывался тяжелый осенний гром. Он не любил грозу с самого детства. Не потому, что боялся ее, а потому что в такие ночи отец обычно становился особенно раздражительным. Гром заглушал крики, но никогда не мог заглушить ощущение надвигающейся беды. Он медленно приподнялся на локте. — Ты… правда боишься? — осторожно спросил он. Он мог бы поклясться, что Ровена виновато кивнула и, очень хочет, подтянув колени к груди, свернуться калачиком у него под боком. — Это ужасно глупо, я знаю. Мне уже семнадцать, но стоит начаться грозе, и я снова чувствую себя маленькой девочкой. В детстве я всегда прибегала к маме с папой, а сегодня... — она смущенно отвела взгляд. — Сегодня пришла к тебе. Последние слова прозвучали так тихо, что Оминис не был уверен, действительно ли их услышал. Сердце стукнуло где-то под самым горлом. — Я не смеюсь, — так же тихо ответил он. — Просто... удивился. Она несмело улыбнулась. — Ты можешь сказать, что это плохая идея. Я пойму. Просто там, в комнате, слишком тихо, а когда становится тихо между раскатами грома, мне все время кажется, что сейчас будет еще одна вспышка. Будто в подтверждение ее слов снова громыхнуло, и почти сразу дом вздрогнул от глубокого раската. Где-то внизу тихо звякнула посуда. Оминис чуть отодвинулся, освобождая место рядом. — Тогда оставайся. Ровена посмотрела на него так, словно ожидала услышать что угодно, только не это. — Правда? Он тихо усмехнулся. — Если честно, после всего, что произошло за последние дни, девушка, которая пришла ночью прятаться от грозы, уже не кажется мне самым странным событием. Она осторожно придвинулась к нему. Между ними все еще оставалось небольшое расстояние, но Оминис вдруг понял, что ощущает ее присутствие почти физически — легкий запах яблок и каких-то цветочных духов, тихое дыхание, едва заметное движение матраса, когда она устраивалась поудобнее. Несколько минут они молчали. За окном шел дождь, ровный и густой, и только иногда его шум разрезали вспышки грома. Старый дом слегка поскрипывал, будто тоже прислушивался к непогоде. — Знаешь, — неожиданно сказала Ровена, — мама сегодня сказала одну очень странную вещь. — Какую? — тихо-тихо спросил Оминис. Ему было трудно контролировать себя, потому что Ровена придвинулась так близко, что он ощущал тепло ее тела, а каждое ее движение отзывалось дрожью в его теле. — Что иногда ответы не нужно искать в древних пергаментах и семейных пророчествах. Что некоторые вещи становятся понятны сами собой. Оминис слегка повернул голову в ее сторону. — Твоя мама кажется очень мудрой. — Она такая и есть. Иногда это ужасно раздражает. Он тихо рассмеялся, и Ровена тоже улыбнулась. Но через мгновение ее улыбка исчезла. — Оминис... — Да? — Тебе страшно? Он не стал делать вид, что не понимает вопроса. — Из-за завтрашнего дня? Она кивнула. Оминис долго молчал. Где-то глубоко внутри еще звучали собственные слова, сказанные мистеру Нотту в библиотеке: «Я хотел бы знать правду. Какой бы она ни была». Тогда они казались ему правильными. Даже смелыми. Но сейчас, когда он лежал в темной комнате и слышал совсем рядом дыхание Ровены, мысль о том, что уже завтра он узнает, как и почему оказался в будущем, вселяла в него ужас. — Да, — наконец признался он. — Наверное, никогда в жизни мне не было так страшно. Она ничего не сказала. Только осторожно коснулась кончиками пальцев его руки, словно спрашивая разрешения. Он не отстранился. — Я ведь почти ничего хорошего об отце не помню, — тихо продолжил Оминис. — Только голос. И дом. И то чувство, что лучше молчать, потому что любое неправильное слово может закончиться очень плохо. А теперь... теперь я думаю, что вдруг завтра окажется, что я ошибался. Или наоборот... что все было еще хуже, чем я помню. Ровена крепче сжала его пальцы. — А если ты увидишь что-то, к чему не будешь готов? Он слабо улыбнулся. — Тогда, наверное, я просто очень обрадуюсь, что рядом будешь ты. Она замерла. — Я буду рядом, — почти шепотом сказала Ровена. — Что бы мы ни увидели завтра. За окном снова раздался гром. Ровена вздрогнула и плотнее прижалась к нему. Оминис больше не мог противиться желанию прикоснуться к ней. Обеими руками он прижал ее к своей груди и глубоко вздохнул ее запах. Никто и никогда не обещал ему подобного. В его мире люди обычно уходили, отворачивались или требовали быть сильнее. А она говорила так, будто было совершенно естественно остаться. Оминис медленно переплел свои пальцы с ее пальцами. — Спасибо, Ровена.***
Мое сердце стучало как сумасшедшее. Не верилось, что я лежу в обнимку с Оминисом и это ощущается как самая естественная вещь на свете. Я чувствовала его спокойное дыхание у себя на макушке и по телу пробежала приятная дрожь. Меня все еще пугал гром и каждый раз, как за окном сверкала молния, я вздрагивала, но рядом с Оминисом мне все равно было спокойнее. Я глубоко вздохнула и втянула его запах: смесь мыла, осенней свежести и дома. Я окончательно и бесповоротно поняла, что влюбилась в Оминиса Мракса. Возможно, завтрашний день разобьет мне сердце, но сегодня я все равно хотела наслаждаться его объятиями. Я осторожно пошевелилась, устраиваясь удобнее и несмело подняла голову. В комнате было темно, только редкие вспышки молний на мгновение выхватывали из полумрака очертания мебели и его лица. Оминис, должно быть, почувствовал мое движение, потому что чуть повернулся ко мне. Несколько секунд мы просто молчали. Мне вдруг показалось, что я слышу не только собственное сердце, но и его — такое же быстрое и взволнованное. — Что такое? — тихо спросил он, и в его голосе не было ни тени насмешки, только беспокойство. Я хотела ответить, что ничего, что все в порядке, но слова почему-то не шли. Вместо этого я очень осторожно подняла руку и коснулась его щеки кончиками пальцев. Это было почти невесомое прикосновение, но Оминис замер так, словно я произнесла какое-то заклинание. Его кожа оказалась теплой, а дыхание вдруг стало чуть глубже. Мне даже на мгновение захотелось убрать руку — от смущения, от страха сделать что-то не так, — но он медленно накрыл мою ладонь своей. — Ровена… — едва слышно произнес он. Никто никогда не произносил мое имя так. Будто это было что-то очень важное, что-то, что он боялся потерять. Я почувствовала, как он осторожно погладил большим пальцем тыльную сторону моей ладони, и от этого простого движения по всему телу снова пробежала теплая дрожь. В груди вдруг стало так тесно от чувств, что захотелось одновременно смеяться и плакать. За окном снова прогремел гром, но на этот раз я почти его не заметила. Оминис очень медленно придвинулся ближе, словно без слов спрашивая разрешения, и я сама сократила оставшееся между нами расстояние. Теперь нас разделяло всего несколько дюймов, и я чувствовала на лице его теплое дыхание. Он слегка коснулся лбом моего лба и тихо выдохнул, будто все это время тоже пытался поверить, что происходящее — не сон. — Знаешь, — почти шепотом сказал он, — если бы мне кто-нибудь рассказал, что однажды гроза приведет тебя ко мне… я бы ни за что не поверил. Я невольно улыбнулась. — А я, кажется, теперь хочу, чтобы она никогда не заканчивалась. Он тихо рассмеялся, так близко, что я почувствовала это всем сердцем. Мы так и замерли в тишине, прижавшись друг к другу, слушая шум дождя и далекие раскаты грома. И мне вдруг показалось, что за пределами этой маленькой комнаты больше ничего не существует — ни древних тайн, ни страшного завтрашнего дня, ни прошлого, которое могло все изменить. Был только Оминис, тепло его объятий и странное, почти невозможное чувство, что именно здесь, рядом с ним, я наконец оказалась дома.***
Оминис проснулся не сразу. Сначала он почувствовал тепло. Кто-то тихо и ровно дышал рядом, и одна его рука, кажется, все еще лежала поверх чужого плеча. Он не шевелился, боясь разрушить это хрупкое ощущение, которое так долго казалось ему невозможным. За окном уже не гремела гроза — только редкий дождь стучал по крыше и где-то в саду негромко перекликались проснувшиеся птицы. Ровена. Сердце тут же сорвалось на быстрый неровный ритм. Она действительно была здесь. Не приснилась. Не исчезла с первым лучом солнца. Она спала совсем рядом, свернувшись у него под боком. Оминис осторожно, почти незаметно, пошевелился. Он не видел ее лица, но чувствовал легкий аромат яблок и трав, чувствовал тепло ее дыхания и боялся даже вздохнуть глубже. За всю свою жизнь он не помнил ни одного утра, которое начиналось бы так сладко. Ровена тихонько зашевелилась, сонно вздохнула и подняла голову. Несколько мгновений они просто молчали, привыкая к тому, что ночь закончилась, а вместе с ней исчезло и ее оправдание прийти сюда. — Доброе утро, — едва слышно сказала она. — Доброе, — ответил Оминис, чувствуя, как предательски теплеет лицо. Она вдруг тихо рассмеялась. — Представляю, что сказала бы мама, если бы увидела нас сейчас. — Боюсь, мистер Нотт сказал бы гораздо больше, — осторожно заметил он. Ровена улыбнулась еще шире. Потом, неожиданно посерьезнев, чуть крепче сжала его руку. — Спасибо, что позволил мне остаться. Правда. Я... не знаю, что бы делала одна. Ты всегда умеешь сделать так, что рядом с тобой перестает быть страшно. Она помолчала, будто подбирая слова. — Ты мой друг, Оминис. Самый настоящий. Он замер. «Ты мой друг, Оминис». Эти слова стоило бы поставить на первое место в списке самых разбивающих сердце фраз. Он-то идиот, понадеялся, что после вчерашней ночи у него есть шанс… но видимо, Ровена считала его только другом. Он почувствовал, как внутри что-то тихо и очень болезненно оборвалось. Наверное, так и должно было быть. Он ведь с самого начала понимал, насколько все это невозможно. Девушка из любящей семьи, у которой впереди целая жизнь, и он — потерявшийся во времени Мракс, который сам не знает, останется ли здесь через неделю. Наверное, нужно было что-то ответить. — И... ты для меня тоже очень важна, — тихо произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ровена словно облегченно выдохнула и вдруг, совсем по-детски, легко коснулась лбом его плеча. — Вот и хорошо, — прошептала она. — Потому что сегодня мне будет очень страшно. И я хочу знать, что ты рядом. Оминис осторожно прикрыл глаза. Если бы ты только знала. Он был готов пройти через любые тайны прошлого, снова увидеть дом Мраксов, встретиться лицом к лицу с собственными кошмарами... лишь бы еще хоть немного чувствовать тепло ее тела рядом. Лишь бы она продолжала вот так доверчиво прижиматься к нему, не замечая, что для него каждое ее случайное прикосновение значит гораздо больше, чем должно. Впервые в жизни ему подарили утро, о котором он не смел мечтать. И впервые в жизни этого оказалось достаточно, чтобы разбить ему сердце.
