Потерянное время Оминиса Мракса

      Отец побледнел так резко, что на одно мучительное мгновение мне показалось, будто весь цвет ушел не только из его лица, но и из самой комнаты, словно ночь, стоявшая за окнами, наконец переступила порог и медленно начала заполнять собой каждый угол поместья.       Никто не двигался. Даже мама замерла, прижав руку к груди.       Только Оминис, все еще державший мою ладонь, едва заметно напрягся, и я почувствовала, как его пальцы инстинктивно сильнее сомкнулись вокруг моих, словно он пытался определить по моему пульсу то, чего не мог увидеть глазами.       Шаг. Еще один.       Звук доносился из восточного крыла — старой части поместья, которую мы почти никогда не использовали, где пустовали комнаты давно умерших предков, а под белыми чехлами спала старинная мебель.       Скрипнула половица, потом еще одна.       Кто-то шел по коридору так неторопливо, с таким жутким спокойствием, словно был здесь хозяином и совершенно не сомневался, что никто не посмеет его остановить.       Отец первым пришел в себя и резко вытащил палочку.       — За мной, — тихо, но жестко скомандовал он.       Мама уже держала свою.       Я машинально потянулась за палочкой, но Оминис неожиданно загородил меня собой. Шаги оборвались, а потом…раздался скрип… Звук медленно открывающейся двери.       Отец резко побледнел еще сильнее и сорвался с места. Мы бросились следом.       Коридоры поместья ночью всегда казались длиннее, чем днем, но сейчас они словно растянулись до бесконечности. Серебряный свет луны ложился на мрамор узкими полосами, старые портреты провожали нас настороженными взглядами, а тени между колоннами казались живыми, будто шевелились на границе зрения.       Мы достигли восточного крыла, дверь в который была распахнута. На полу лежал сорванный защитный амулет, серебряная цепочка почернела, словно ее коснулось что-то настолько древнее, что магия просто умерла при контакте.       Отец ворвался внутрь первым.       Комната выглядела так, будто по ней прошелся ураган. Старинные фолианты были разбросаны по полу, свитки валялись развернутыми, ящики выдвинуты, пыль, десятилетиями лежавшая нетронутой, кружилась в воздухе серебристым туманом.       Мама замерла у двери.       — Теодор… что здесь хранилось?       — Я отнес сюда артефакт.       Я нахмурилась.       — Тот, что мы сегодня использовали?       Он кивнул.       Оминис застыл, и комната будто стала холоднее. Я почувствовала, как внутри поднимается паника.       — Кто-то знал, что артефакт здесь.       Оминис медленно шагнул вперед, его незрячий взгляд был направлен к стене.       — Нет.       Я посмотрела на него.       — Оминис?..       Он очень тихо вдохнул и прошептал слова, от которых у меня кровь застыла в жилах:       — Он не украл артефакт… Он все еще здесь.       Волоски на руках встали дыбом, и я медленно обернулась. Тень у дальней стены дрогнула. Сначала мне показалось, что это игра света, но тьма начала сгущаться и принимать форму высокой фигуры в черной мантии и капюшоне с пустотой там, где должно быть лицо.       Человек без лица.       Он стоял в нескольких шагах от нас, и в его руках был артефакт.       Отец поднял палочку.       — Не двигайся.       Но фигура даже не взглянула на него. Он смотрел только на Оминиса, и когда наконец он заговорил, голос его был наполнен такой усталостью, будто каждое слово давалось ценой целой жизни:       — У нас осталось меньше времени, чем я думал.       Он поднял артефакт.       — Оминис, прошу тебя, вернись. Я знаю способ.       Человек без лица стоял неподвижно. Черная ткань его мантии ниспадала ровными, слишком правильными складками, и эта неподвижность казалась особенно неестественной на фоне живого мира: дрожащего огня, колышущихся теней, ветра за окнами, скрипа старого дерева. Он словно существовал вне всех законов движения, времени и материи.       Только его рука медленно сжимала артефакт.       Мой голос дрогнул, но я заставила себя смотреть в безликую тьму под капюшоном.       — Сначала вы объясните, кто вы теперь такой.       Несколько мгновений Человек без лица, стоял не шевелясь, а затем, словно выдохнул:       — Я уже не тот, кем был. Имя, лицо, плоть… все это я оставил позади.       Отец холодно произнес:       — Но когда-то ты был человеком. Отцом Оминиса.       Человек без лица замер и очень тихо ответил:       — Да.       Оминис стоял неподвижно, но я чувствовала, как дрожит его рука.       Когда он заговорил, его голос прозвучал так тихо, что слова почти растворились в глухом шуме ветра, скользившего вдоль оконных рам и старых каменных стен, словно сам дом наклонился ближе, чтобы услышать этот вопрос.       — Почему?       Фигура медленно повернулась к нему.       — О чем ты спрашиваешь?       Я заметила, как напряглась линия челюсти Оминиса, как резко обозначились скулы, словно он собирал все силы, чтобы произнести следующие слова, зная, что назад дороги уже не будет.       — Почему ты сделал это с собой?       После этого вопроса тишина накрыла комнату тяжелым саваном. Казалось, она длилась минуты, и когда человек без лица наконец заговорил, его голос впервые за все время больше не напоминал духа, существующего вне времени. Перед нами говорил отец, уставший до самой глубины души, надломленный собственной виной.       — Потому что я не успел.       Оминис нахмурился.       — Что?       Тьма под капюшоном дрогнула.       — Я слишком поздно понял, что натворил и во что превратил собственного сына.       Оминис замер.       — Я верил в кровь, — продолжил он, и теперь каждое слово звучало как исповедь. — Верил в род, чистоту крови, наследие. В силу имени Мраксов. Я считал слабостью сострадание и любовь. Неповиновение воспринимал угрозой. А потом потерял тебя.       Оминис не ответил.       Он стоял так неподвижно, что на миг мне показалось, будто время действительно начало искажаться прямо у нас на глазах, превращая живого человека в статую, в холодное изваяние из мрамора и боли, лишенное дыхания. Только его рука, все еще сжимавшая мою ладонь, выдавала в нем жизнь: пальцы дрожали так сильно, словно внутри него шла битва, которой не видел никто из нас.       Человек без лица медленно опустил голову. Теперь его голос звучал как исповедь человека, слишком долго молчавшего.       — Я истолковал слова пророчества так, как хотел их понять. Как всегда делали Мраксы, через страх и гордыню. Я услышал: «кровь змеи обратится против самой себя»… и решил, что речь о слабом наследнике, о сыне, который отвернулся от рода.       Оминис побледнел.       — Поэтому… — голос Оминиса стал хриплым, — ты решил убить меня.       Человек без лица коротко кивнул:       — Да.       Одно слово, но оно ударило по комнате тяжелее любого проклятия. Мама резко закрыла глаза, отец отвел взгляд, а я почувствовала, как во мне поднимается ледяная ярость. Этот человек действительно пытался убить собственного сына и теперь стоял перед нами, лишенный лица, тела, времени… и признавался в этом так спокойно, будто говорил о старой ошибке в вычислениях.       — Когда заклинание не сработало, — он сделал паузу, словно даже воспоминание причиняло ему боль. — …и я увидел, как магия времени разорвала пространство вокруг тебя… я понял… Понял, что предателем был не ты. Это я обратил кровь змеи против самой себя.       Я невольно задержала дыхание. Его голос стал почти шепотом.       — Я, тот, кто должен был защищать наследника, сам поднял на него руку.       На лице Оминиса не было ни гнева, ни ненависти, только боль.       — Почему ты пришел? — наконец спросил он.       Человек без лица долго молчал, потом медленно поднял руку. Черные складки мантии слегка качнулись.       — Потому что после того дня я жил лишь с одной мыслью… Я хотел еще раз услышать твой голос.       — Что?.. — потрясенно прошептал Оминис.       — Я затеял все это, — продолжил человек без лица, — не ради власти или бессмертия, и даже не ради рода, хотя убеждал себя в обратном.       Он медленно сжал артефакт.       — Я отказался от лица, тела и даже имени… потому что обычной человеческой жизни мне не хватило бы. Я должен был дождаться момента, когда смогу найти тебя.       Оминис тяжело сглотнул и крепче обхватил мою руку.       — Я пришел, — произнес человек без лица, и голос его впервые дрогнул по-настоящему, — чтобы сказать то, чего никогда не говорил.       Я слышала собственное сердце. Оно билось как сумасшедшее и я не знала, как успокоить его. Мама и папа, казалось, замерли в таком же потрясении, как и я.       А затем прозвучали слова, которых, кажется, Оминис ждал всю жизнь.       — Мне жаль. Мне так жаль, что я был твоим страхом, а не твоим домом, что ты вырос, считая любовь слабостью и что первое, что ты чувствовал рядом со мной, был ужас.       Я почувствовала, как слезы подступают к глазам, Оминис рядом дрожал, и я крепко прижала его к себе.       — Оминис… вернись домой. Вернись в свое время, — его голос стал мягче, почти умоляющим. — Вернись… потому что там твой дом.       Оминис медленно поднял голову. Его незрячие глаза смотрели прямо в темноту под капюшоном, и когда он заговорил, голос его уже не дрожал.       — Нет.       Всего одно слово, но такое твердое и непреклонное.       Человек без лица застыл. Оминис вдохнул и крепче сжал мою ладонь.       — Ты ошибаешься. Там больше не мой дом. Дом — это не место, где тебя держат в страхе. — Он слегка повернул голову в мою сторону. — Дом… там, где тебя любят.       У меня перехватило дыхание и слезы потекли по щеке.       Оминис медленно произнес:       — Мой дом здесь, его пальцы переплелись с моими. — С Ровеной.       Мне показалось, что тьма под капюшоном дрогнула, словно нечто древнее, нечеловеческое, лишенное лица и тела… вдруг снова вспомнило, что когда-то было отцом. Человек без лица не двигался. Несколько бесконечно долгих мгновений он стоял совершенно неподвижно, и тишина, повисшая в комнате, стала почти осязаемой. А затем, он едва слышно прошептал:       — Значит… я действительно потерял тебя.       Оминис тяжело вдохнул, и я почувствовала, как напряжено все его тело, словно он удерживал внутри бурю, не позволяя ей вырваться наружу.       — Нет, — тихо сказал он.       Фигура едва заметно шевельнулась.       — Нет?       Оминис медленно выпрямился.       Я никогда не видела его таким. Даже когда он рассказывал о Себастьяне или впервые признался мне в страхах своего прошлого.       Сейчас он был человеком, который наконец перестал бояться собственной боли.       — Ты потерял меня не сегодня, — произнес Оминис, и каждое слово было удивительно спокойным. — Ты потерял меня много лет назад. В тот день, когда впервые дал понять, что я для тебя не сын, а всего лишь продолжение рода. Инструмент... Твоя собственность.       Тьма под капюшоном стала глубже, будто сама магия пыталась скрыть боль того, кто слушал.       — Я ждал, — очень тихо сказал Оминис. — Годами. Ждал, что однажды ты скажешь хоть что-нибудь… как отец. Хоть раз спросишь, страшно ли мне. Хоть раз заметишь, что я тоже человек. — его голос надломился. — Хоть раз…       У мамы вырвался тихий судорожный вдох, а папа подошел к нам ближе и положил руку Оминису на плечо.       Человек без лица не двигался, но, когда он заговорил, голос был почти неузнаваем.       — Я любил тебя.       Оминис вздрогнул.       — Что?       — Я любил тебя. Просто… не умел любить иначе, чем меня учили. Меня растили в страхе, как и моего отца, и деда, и прадеда. В роду Мраксов любовь всегда принимала уродливые формы, но я искренне считал, что делаю тебя сильнее.       Оминис молчал, но я чувствовала его волнение. Папа сжал руку на плече Оминиса, выражая свою поддержку.       — И лишь когда потерял тебя… понял. Сила без любви рождает только страх.       Тьма под капюшоном дрогнула. И мне вдруг показалось, всего на миг, будто внутри безликой черноты проступают контуры человеческого лица.       — Я не прошу простить меня. Я знаю, что не заслужил этого, но, если во мне осталось хоть что-то человеческое… Позволь мне хотя бы один раз поступить как отец.       Оминис напрягся.       — Что ты имеешь в виду?       — Я существую вне времени, и этим нарушаю баланс сил. Вы этого еще не ощущаете, но вскоре увидите, если оставить все так, как сейчас. Два существа вне своего времени слишком тяжелое бремя, даже для магического мира. Если один из нас исчезнет, все вернется на круги своя.       Оминис резко выдохнул:       — Ты хочешь умереть ради меня.       — Нет, — Голос человека без лица неожиданно смягчился. — Я хочу впервые сделать выбор не ради себя.       Оминис медленно отпустил мою руку, сделал шаг вперед и остановился прямо перед Человеком без лица. Сын и отец. Двое мужчин, разделенные временем, болью и молчанием. Оминис тихо, но твердо произнес:       — Я не прощу тебя сейчас, и, возможно, не прощу еще долго. Но… Я больше не хочу тебя ненавидеть. Не хочу гадать, за что ты поступил так со мной.       Тьма под капюшоном задрожала. Это было похоже на тончайшую трещину, медленно прошедшую по стеклу, которое слишком долго выдерживало непосильное давление и наконец начало разрушаться. Даже отказавшись от плоти, имени и лица… Он не смог отказаться от того, что делало его человеком. От любви к сыну. Пусть запоздалой и искалеченной, но настоящей.       Человек без лица замер, и в то мучительно растянутое мгновение, когда последние слова Оминиса еще дрожали в воздухе, тьма вокруг фигуры начала меняться, словно больше не могла удерживать форму. Словно сама сущность, столько лет существовавшая наконец начала трескаться под тяжестью того, что больше нельзя было отрицать.       Оминис стоял совершенно неподвижно, и я чувствовала исходящее от него почти болезненное напряжение, словно одно неверное слово могло разрушить ту тонкую границу, на которой сейчас держалось его сознание.       Человек без лица медленно поднял руку. Это движение было неспешным, почти торжественным, словно давалось ему ценой огромного усилия, и в этой давящей тишине, накрывшей восточное крыло поместья, я вдруг с болезненной ясностью осознала, что смотрю не просто на магическое существо, а на чью-то волю, удерживавшую себя в мире живых вопреки всем законам природы, смерти и времени.       Черные рукава мантии с тихим шелестом соскользнули вниз. Ткань, казавшаяся до этого почти материальной, теперь напоминала скорее дым и, когда она открыла его руку, по моей спине пробежал ледяной холод.       Я впервые увидела его ладонь по-настоящему. Не было привычной теплоты кожи, едва заметных линий, изгибов суставов, живой неровности плоти, всего того, что делает руку частью тела, частью человека. Сквозь истончившуюся кожу проступал свет. Чистая магия. Серебристо-черная, текучая и пульсирующая, как живая ночь, в которую кто-то вплел жилы лунного света.       Мама судорожно вдохнула, и этот звук в мертвой тишине прозвучал почти как вскрик. Пол под ногами дрогнул, книги задрожали, словно в них вдруг проснулась древняя магия, старые свитки взметнулись вверх, шурша пожелтевшими краями. Тени на стенах вытянулись и исказились, превращаясь в длинные уродливые силуэты.       — Я держался за этот мир только по одной причине. Ты, Оминис. Все это было ради тебя, — проговорил Человек без лица. — Я отказался от тела, лица, времени и даже смерти, потому что не мог уйти, пока снова тебя не увижу.       Магия вокруг него усилилась. Она дрожала в воздухе и ревела беззвучным ураганом, ткань мантии начала рассыпаться по краям черным пеплом и обугленными нитями. Черный пепел кружился, смешиваясь с серебряными искрами.       Оминис резко шагнул вперед.       — Что происходит?! — в его голосе прозвучал страх ребенка, который слишком поздно понял, что сейчас потеряет родителя, в тот самый миг, когда только начал его обретать.       Человек без лица слегка склонил голову.       — То, что должно было случиться.       — Ты не можешь просто исчезнуть!       Тьма под капюшоном дрогнула и вдруг… Я увидела лицо. Лишь на миг, едва различимые черты проступили в черноте, словно отражение на темной воде, потревоженной ветром. Высокие скулы, прямая линия носа, жесткий подбородок, глубоко посаженные глаза. Лицо мужчины, которого Оминис когда-то знал. Лицо отца. Но теперь в нем не было холодной жестокости, только усталость.       Оминис застыл, его губы дрогнули:       — …Отец.       Черная мантия вспыхнула серебряным огнем, и магия рванула наружу с такой силой, что грозила разрушить наш особняк.       Я вскрикнула и отец закрыл нас щитом. Пыль, книги, обрывки свитков взвились в воздух ураганом, закручиваясь вокруг фигуры в бешеном вихре. И в самом центре этой бури стоял человек, который слишком поздно понял цену любви. Он медленно протянул руку к сыну и почти коснулся его щеки, но так и не дотронулся. Словно боялся, что прикосновение все разрушит.       — Прости меня, — обреченно прошептал отец Оминиса. — Сын, прости меня за все.       Голос становился все тише, тело начало распадаться. Сначала пальцы, затем ладонь. Серебряные искры срывались вниз, как зимний пепел, как снежинки над кладбищем в безветренную ночь.       Оминис рванулся вперед.       — Нет!       Но было поздно, очертания фигуры рассыпались и от нее оставались лишь тонкие, полупрозрачные контуры.       — Ты будешь счастлив, Оминис...       И он исчез. Просто рассыпался тысячами серебряных частиц, похожих на звезды, которые медленно закружились в воздухе и осели вокруг нас мягким сияющим снегом, ложась на плечи, волосы, раскрытые страницы книг. Как благословение и как прощание отца, который слишком поздно научился любить.       Оминис стоял посреди комнаты. Слезы стекали по его лицу, и он не пытался их скрыть. Я не выдержала и подбежав к нему, крепко обняла. Так крепко, будто могла удержать его в этом мире одной только силой рук. И тогда он сломался. Его тело содрогнулось от рыдания. Каждый всхлип будто рвал что-то внутри него, выпуская наружу годы боли, страха, одиночества.       Он уткнулся лицом мне в плечо и заплакал так отчаянно, так глубоко, что у меня разрывалось сердце.       — Он… ушел…       Я гладила его волосы, прижимая к себе.       — Я знаю.       Его голос дрожал.       — Он правда ушел.       — Да.       За окнами ветер стих и дом перестал дрожать. Старинные часы глухо пробили новый час, как колокол, возвещающий не конец, а рождение чего-то нового.

***

      За высокими окнами все еще стояла ночь, но здесь, среди теплого света ламп, запаха сушеных трав и старого дерева, в этом небольшом островке уюта посреди разрастающейся тьмы, мир снова казался живым и почти беззаботным.       Я сидела рядом с Оминисом за длинным дубовым столом, и мои пальцы все еще не отпускали его ладонь, хотя дрожь в ней уже стала слабее. Перед ним стояла чашка с ромашковым чаем и от нее поднимался тонкий пар, медленно растворяясь в воздухе. Запах ромашки казался таким земным и простым, что от этого становилось почти больно после всего, что мы только что пережили.       Оминис держал чашку обеими руками. Его лицо было бледным, почти прозрачным в мягком золотистом свете кухни, а мокрые от слез ресницы отбрасывали на щеки тонкие тени, делая его еще более хрупким, чем обычно. И в этом была какая-то особенная жестокость судьбы — видеть, как человек, который всю жизнь учился быть твердым, ломается именно тогда, когда наконец получает то, чего ждал слишком долго.       Мама сидела напротив нас. Перед ней тоже стояла чашка, к которой она так и не притронулась. Она долго смотрела на Оминиса с той странной женской внимательностью, в которой было больше понимания, чем в любых словах.       Из коридора доносились глухие звуки, отец вместе с Поппи разбирали оставшийся бардак. Иногда слышался треск сломанного дерева, звон стекла, тихий хлопок магии домового эльфа. Жизнь дома медленно возвращала себя к порядку.       Но здесь, на кухне, время будто текло иначе, словно боялось причинить нам еще одну рану. Оминис сделал маленький глоток.       — Ромашка, — тихо сказал он, и уголок его губ едва заметно дрогнул. — Никогда не думал, что этот вкус может удержать человека от безумия.       Мама слабо улыбнулась.       Я посмотрела на него и мне вдруг стало ясно, что скорбь не всегда приходит как буря, она садится рядом тихо, как призрак, и просто остается.       Мама осторожно положила ладонь на стол.       — Оминис. Послушай меня внимательно. Что бы ни случилось дальше, — в ее голосе была та спокойная сила, которой обладают только матери, пережившие достаточно боли, чтобы больше не бояться ее, — этот дом всегда будет открыт для тебя.       Оминис едва заметно нахмурился, будто не сразу понял, что мама имеет ввиду.       Мама смотрела на него прямо, и в ее взгляде была только нежность.       — Ты больше не один.       Эти слова повисли в воздухе между нами и Оминис медленно сглотнул.       — Я говорю это не из вежливости, и не потому, что ты дорог Ровене, — мама наклонилась чуть вперед и накрыла руку Оминиса своей. — Я говорю это потому, что после всего, что ты пережил, после того, через что прошел… ты заслуживаешь знать, каково это быть частью семьи, где тебя не боятся, не ломают и не используют.       Руки Оминиса крепче обхватили чашку, словно она вдруг стала единственным, что удерживало его в этом мире. Он долго молчал, но затем тихо сказал:       — Я не знаю, заслуживаю ли этого.       Мама улыбнулась:       — В этом и смысл семьи, Оминис. Ее не заслуживают, а просто принимают.       Напряжение, сковывавшее его тело с того самого момента, как человек без лица появился в архиве, медленно, почти незаметно начинало отпускать его, будто невидимые цепи, впившиеся в кости и сухожилия, одна за другой ослабляли хватку. Он больше не выглядел человеком, готовым рухнуть от одного прикосновения.       Мама медленно поднялась со стула и подошла к буфету, где хранились старые жестяные коробки с печеньем, которые Поппи пекла по одному и тому же рецепту уже, кажется, целую вечность.       Крышка тихо щелкнула и запах ванили тут же смешался с ромашкой. Такой простой и домашний запах.       Мама поставила коробку перед нами.       — Поппи очень обидится, если вы ничего не съедите.       Я улыбнулась и взяла печенье, Оминис последовал моему примеру и некоторое время мы молча его кусали.       — А если я все равно его любил? — внезапно спросил Оминис.       Он произнес это почти виновато, будто любовь к человеку, причинившему столько боли, сама по себе была чем-то постыдным.       Мама медленно подошла ближе, и, к моему удивлению, опустилась перед ним на колени так, чтобы их лица оказались почти на одном уровне. Она материнским жестом взяла его холодные руки в свои.       — Оминис, — тихо сказала она, — дети почти всегда любят родителей. Даже плохих и жестоких. Даже тех, кто не заслужил этой любви.       Слезы снова блеснули на его ресницах.       — Это делает меня слабым?       Мама улыбнулась и в этой улыбке было столько нежности, что у меня снова защипало глаза.       — Нет. Это делает тебя человеком.       Слезы снова потекли по его щекам и Оминис позволил себе оплакать отца.       И в этот момент в кухне с тихим хлопком появилась Поппи. Маленький домовой эльф держала в руках метлу, которая была почти вдвое выше нее.       Она застыла и посмотрела на нас своими огромными глазами.       — Поппи… не хотела мешать…       Голос у нее был тихий, хотя обычно звонкий и суетливый. Она замялась и достала из кармана маленький, слегка помятый кусочек ткани. Это оказался носовой платок с кривовато вышитой буквой О.       Поппи нерешительно подошла к Оминису.       — Поппи… сделала это давно… для мистера Оминиса…       Оминис поднял голову и Поппи протянула платок дрожащими руками.       — На случай… если понадобится.       Оминис осторожно взял ткань и провел пальцами по вышивке. А затем… тихо рассмеялся сквозь слезы.       — Поппи, это самый лучший подарок, который мне дарили.       Домовой эльф расцвела в улыбке и стеснительно опустила глаза.       — Значит, мистеру Оминису нравится?       — Очень, Поппи, — Оминис глубоко вздохнул и улыбнулся. — Очень нравится.