Потерянное время Оминиса Мракса

      Лес замер. Я почувствовала, как пальцы Оминиса крепче сомкнулись вокруг моей ладони, и в этом сжатии было больше тревоги, чем в любом слове, он, казалось, уловил опасность еще до того, как я смогла осознать ее сама.       Из глубины леса донесся звук шагов. Это было мягкое, размеренное скольжение по влажной земле, так двигается не человек, а тень, решившая принять форму плоти. Темная высокая фигура медленно вышла из тумана.       У меня перехватило дыхание.       Человек без лица.       Капюшон скрывал голову, но я уже знала, что под ним не было человеческих черт, только густая живая тьма, в которую взгляд проваливался так, словно смотрел не в пустоту, а в беззвездное небо, существовавшее задолго до появления света. Даже воздух вокруг него казался искаженным: пространство дрожало, как поверхность воды, потревоженная невидимой рукой, а холод, исходивший от него, медленно пропитывал все вокруг, проникая сквозь одежду и оседая ледяной тяжестью где-то под ребрами.       Он остановился в нескольких шагах от нас и заговорил голосом человека, который слишком долго нес непосильную ношу.       — Оминис.       Я вздрогнула. Оминис застыл рядом со мной, его дыхание сбилось.       Он явно узнал голос.       — Нет… — выдохнул он едва слышно.       Человек без лица сделал шаг ближе.       — Ты должен вернуться.       Я увидела, как Оминис побледнел. Его пальцы сжали мою ладонь до боли, но я не попыталась освободиться.       — Кто ты? — спросил он, и в его голосе я услышала настоящий страх.       Несколько секунд человек без лица молчал, а затем выдохнул не громче шепота.       — Ты знаешь, кто я.       Я инстинктивно встала перед Оминисом, заслоняя его.       — Не подходи.       Фигура повернулась ко мне. И хотя лица не было, я с ужасающей ясностью ощутила его взгляд. Он смотрел на меня.       — Ровена Нотт.       От звука собственного имени внутри все похолодело.       — Ты спасла его, — продолжил он. — Исполнила пророчество.       Он сделал еще шаг.       — Не подходи ближе! — закричала я.       Тьма под капюшоном дрогнула.       — Я пришел не причинить вред.       — Лжешь!       — Нет.       Человек без лица медленно поднял руку, это движение было почти усталым, и в нем вдруг появилось нечто странное, почти человеческое, словно существо перед нами было измотано долгой внутренней борьбой.       Я резко перевела взгляд на Оминиса. Он не шевелился, только побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение, с которым он удерживал себя от паники.       Фигура медленно склонила голову. Это движение, почти человеческое и живое, оказалось страшнее любой угрозы.       — Тебе нужно вернуться.       Никаких объяснений и чувств. Только приговор.       Оминис резко вдохнул.       — Зачем?       — Ты должен вернуться в свое время.       Я почувствовала, как внутри поднимается ярость, способная пересилить страх.       — Почему? — мой голос дрогнул, но я заставила себя говорить. — Что происходит? Кто вы? Что вам нужно от него?       Фигура вновь медленно повернулась в мою сторону.       — Ровена Нотт. Не задавай вопросов, на которые еще не готова услышать ответ.       — Тогда дайте хоть один ответ! — почти сорвалась я. — Почему он должен уйти?!       На краткий, мучительно короткий миг мне показалось, что внутри этой черноты проступает лицо человека, измученного болью и сожалением.       — Потому что время… заканчивается.       Оминис сделал шаг вперед.       — Что это значит?       — Это значит, — голос впервые дрогнул, — что, если пробудешь здесь слишком долго, ты перестанешь принадлежать собственному времени. Ты не сможешь вернуться домой.       — Так кто же вы? — в который раз спросила я.       Вопрос повис в воздухе. Фигура застыла.       — Тот… кто слишком поздно понял цену своих ошибок.       У меня перехватило дыхание. Тьма под капюшоном дрогнула.       Последнее, что я увидела перед тем, как мир раскололся надвое, было лицо, проступающее под капюшоном.

***

      Меня буквально выбросило на холодный мраморный пол с такой силой, что на несколько мучительных секунд я перестала понимать, где нахожусь и могу ли вообще дышать. Воздух с болезненным свистом вырвался из легких, грудь сдавило так, словно невидимая рука сжала ребра железными обручами, а в ушах стоял пронзительный звон, заглушавший любые другие звуки. Перед глазами все плыло и распадалось на смазанные пятна света и тени. Пространство качалось, будто я все еще падала сквозь бесконечную зеленую вспышку, из которой мы только что вырвались.       Мы вернулись.       Эта мысль вспыхнула внутри с такой силой, что я почти задохнулась уже от облегчения, граничащего с истерикой.       — Ровена...       Я резко повернула голову на голос. Оминис лежал рядом, тяжело и неровно дыша, словно каждый вдох давался ему с трудом. Его обычно спокойное лицо было смертельно бледным, губы потеряли всякий цвет, а темные волосы беспорядочно упали на лоб, подчеркивая болезненную хрупкость этого мгновения.       Я быстро подползла к нему, не чувствуя ни боли в ушибленных ладонях, ни ледяного пола под коленями.       — Оминис!       Я обхватила его лицо ладонями так поспешно, будто боялась, что, если не коснусь его сейчас, он исчезнет прямо у меня на глазах, растворится в остатках временной магии и снова будет вырван из моего мира.       Он был здесь, но его руки сильно дрожали.       — Он… — голос Оминиса сорвался так резко, будто сами слова причиняли ему физическую боль. Его грудь тяжело поднялась, дыхание стало неровным, словно каждый вдох давался через силу. — Это был…       Он не договорил, но ему и не нужно было заканчивать. Между нами повисло страшное, почти осязаемое понимание. Мы оба уже знали. Человек без лица без был не древним духом, преследовавшим нас из тени. Это был его отец.        От этой мысли у меня болезненно сжалось сердце. Все события последних дней внезапно сложились в пугающе ясную картину. За этим нечеловеческим силуэтом скрывался тот, кто когда-то был живым человеком и отцом.       В комнату ворвались родители.       Мама остановилась первой, и свет магических ламп выхватил ее побледневшее, лишившееся обычного спокойствия лицо, с глазами, в которых смешались страх и неверие. Она прижала пальцы к губам, будто пыталась удержать рвущийся наружу ужас.       — Мерлин… — выдохнула она так тихо, что это прозвучало скорее как молитва, чем как слово. Отец, напротив, двигался быстро и собранно, но я слишком хорошо его знала, чтобы не заметить напряжения в каждом движении. Его обычная холодная выдержка дала трещину: плечи были непривычно напряжены, а в глазах горело редкое выражение тревоги. Он опустился рядом с нами на колени, не обращая внимания на холодный пол.       — Что случилось? Вас не было почти десять часов!       Я открыла рот, ощущая, как слова поднимаются из груди, но голос отказался повиноваться. Горло будто сжала ледяная рука, и вместо объяснения вырвался только дрожащий, беспомощный вдох, а следом за ним рваный всхлип.       Оминис медленно повернул голову. Его лицо стало почти мертвенно-бледным, а губы побелели так сильно, что на их фоне кожа казалась прозрачной, как тонкий фарфор. Я чувствовала, как его пальцы невольно сжимаются, будто он отчаянно цеплялся за последнюю связь с реальностью. И только тогда он прошептал слова, от которых кровь застыла в жилах:       — Он сказал… что я должен вернуться.

***

      Я не помню, как оказалась на кухне. Позже, сколько бы я ни пыталась восстановить в памяти путь от библиотеки до теплого сердца нашего дома, в сознании оставались лишь разрозненные обрывки: чья-то рука на моем плече, приглушенные голоса родителей, свет ламп, размытый слезами, и ощущение, будто пол под ногами все еще качается, словно я не вернулась окончательно из прошлого.       Я пришла в себя, только когда почувствовала под пальцами гладкую поверхность старого дубового стола. Кухня всегда была самым живым местом в поместье. Здесь воздух всегда пах корицей, пирогами с яблоками, травами и свежим хлебом, а медные кастрюли, висящие под потолком, мягко позвякивали от малейшего движения воздуха, будто переговаривались между собой на собственном древнем языке.       Но сейчас даже это уютное пространство казалось мне чужим.       Я сидела, сгорбившись, обеими руками вцепившись в чашку с горячим чаем так крепко, словно тонкий фарфор был единственным, что удерживало меня от окончательного падения. Рыдания вырывались из груди судорожными рваными волнами, от которых болели ребра и саднило горло, а слезы все текли и текли, словно во мне прорвало плотину, которую я слишком долго удерживала.       Мама сидела рядом. Она не говорила лишнего и в этом она всегда была удивительно мудра.       Мама осторожно придерживала мою чашку, когда мои пальцы начинали дрожать слишком сильно, мягко убирала волосы с моего лица и время от времени касалась ладонью моей спины, медленно проводя вдоль позвоночника тем успокаивающим жестом, которым утешала меня после разрыва с Оливером Краучем.       — Выпей еще немного, — тихо сказала она.       — Мам… — всхлипнула я, закрывая лицо ладонями. — Мне страшно…       Это признание тяжело мне далось. Я редко позволяла себе произносить такие слова вслух.       Но сейчас страх словно не помещался внутри меня. Я боялась потерять Оминиса.       Рядом послышался тихий шорох ткани.       Я даже не заметила, когда он подошел.       Оминис опустился возле моего стула на колени так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло еще до того, как его ладонь осторожно накрыла мои дрожащие пальцы.       Его прикосновение было удивительно спокойным, твердым и уверенным. Слишком уверенным для человека, который всего час назад встретился лицом к лицу с собственным прошлым.       Я медленно подняла заплаканное лицо. Он не видел моих слез, но, как всегда, ощущал их лучше всех.       Оминис осторожно переплел свои пальцы с моими.       — Ровена.       Он произнес мое имя тихо, но в его голосе было нечто такое, что заставило меня замереть. Я смотрела на него, не дыша.       Оминис медленно поднял руку и коснулся моего лица, пальцы осторожно стерли дорожку слезы с моей щеки.       — Я сделал выбор.       У меня внутри все замерло и я зарыдала сильнее прежнего. Пытаясь сказать хоть что-то, я наталкивалась на преграду в виде всхлипов, но, наконец смогла выдавить:       — Вчера ты сказал… что не сможешь жить без меня, если со мной что-то случится… Но как же… Как же мне жить без тебя?       Он не отвел руки. Его ладонь мягко легла на мою щеку, словно он хотел, чтобы я почувствовала каждое следующее слово не только ушами, но кожей, сердцем и дыханием.       — Я не вернусь, Ровена.       Все растворилось и остались только эти слова.       — Что ты сказал?.. — прошептала я.       Оминис медленно выдохнул, и этот выдох показался мне не просто движением воздуха, а чем-то гораздо большим, словно вместе с ним он выпускал из себя целую жизнь, прошлое и все то, за что когда-то цеплялся, даже если сам не всегда это осознавал. Тени от огня в камине мягко скользнули по его лицу, очерчивая острые скулы, бледную кожу и тонкую линию губ, которые сейчас были непривычно напряжены.       — Я не вернусь в свое время, Ровена.       Я смотрела на него сквозь слезы, и мир вокруг, теплый свет кухни, тихое потрескивание огня, едва слышное звяканье фарфора где-то у мамы за спиной, вдруг стал каким-то невыносимо хрупким, будто одно неверное слово могло разрушить его окончательно.       — Но… если ты останешься…       Оминис слегка склонил голову, и на его лице появилась почти болезненно-мягкая улыбка, которую я уже успела полюбить.       — Я знаю.       — Ты можешь потерять все.       Я почувствовала, как его пальцы чуть сильнее сжали мои, словно он собирался с силами, прежде чем произнести следующее.       — Уже потерял.       Это прозвучало так спокойно, что стало больно.       Он слегка склонил голову и мягко улыбнулся мне так, словно сейчас утешать следовало не его, а меня.       — Свой дом.       Перед моим внутренним взглядом внезапно возник мрачный особняк Мраксов, холодные каменные коридоры, тяжелые двери, стены, пропитанные темной магией и поколениями жестокости.       Дом, который был его клеткой. И все же это дом.       — Оминис… — прошептала я, чувствуя, как слезы вновь жгут глаза.       Он продолжил, и голос его стал еще тише.       — Свое прошлое.       — Не говори так…       Мне хотелось остановить его и не дать назвать вслух все те жертвы, которые он приносил ради меня.       Но Оминис лишь медленно покачал головой.       — Свою прежнюю жизнь.       Он приблизился еще немного. Теперь между нами почти не осталось расстояния. Я чувствовала его дыхание и то, как под моими пальцами, лежавшими на его запястье, быстро и сильно бьется пульс.       — Но есть то, что я не готов потерять.       Я снова заплакала, только теперь намного тише.       Оминис коснулся своим лбом моего и очень тихо, так, словно доверял мне величайшую тайну своей жизни, произнес:       — Тебя.       Сердце болезненно сжалось.       — Оминис…       Его пальцы медленно переплелись с моими, крепче, сильнее, будто он хотел, чтобы я почувствовала всю силу его решения.       — Я провел слишком много лет, живя так, как от меня требовали другие. Мой отец решал, кем я должен быть. Мой род решал, во что я должен верить. Мое имя диктовало, как мне жить, — Его пальцы сильнее сжали мои. — Но это… Это мой выбор.       Он медленно вдохнул.       — И я выбираю тебя.       У меня вырвался очередной всхлип.       — Навсегда?       Он ответил без малейшего колебания.       — Навсегда.       Это слово ударило по мне как непреложный обет. Я соскользнула со стула к нему на пол и обняла его так крепко, будто хотела спрятать от времени, судьбы и всех проклятых пророчеств мира.       Его руки сомкнулись вокруг меня с такой силой, что впервые за весь этот бесконечный вечер я перестала дрожать. Уткнувшись лицом в изгиб его шеи, я позволила себе поверить в невозможное.       Что, возможно, даже время можно обмануть, если любить кого-то достаточно сильно. Когда мои слезы наконец начали стихать, оставляя после себя лишь тяжелую, саднящую пустоту под ребрами и ту болезненную слабость, которая приходит после слишком сильного потрясения, кухня вновь погрузилась в тревожную тишину, нарушаемую только едва слышным потрескиванием догорающих поленьев в камине да негромким звоном фарфора, когда мама осторожно переставляла чашки, словно этот тихий бытовой звук мог удержать нас всех в реальности и не дать окончательно провалиться в тот кошмар, из которого мы только что вернулись.       Я сидела, все еще прижимаясь плечом к Оминису, и ощущала его тепло как единственный надежный якорь в этом мире, который за последние часы стал казаться пугающе зыбким. Отец стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел в ночную темноту сада, где голые ветви деревьев качались под ветром, отбрасывая на стекло длинные, похожие на костлявые пальцы тени. Его молчание было тяжелым и сосредоточенным, таким, каким оно становилось всегда, когда он сталкивался с магией, которую нельзя было объяснить известными законами.       Наконец он заговорил.       — Начнем с очевидного, — произнес отец медленно, и в его низком голосе звучала та холодная аналитичность, которую я унаследовала от него куда больше, чем хотелось бы. — Перед нами не обычное привидение, не остаточный след магии и не иллюзия.       Мама подняла взгляд.       — Согласна.       Отец повернулся к нам.       — Эта сущность обладала разумом. Она узнала вас, понимала, где находится. Более того, пришла с конкретной целью, — Отец посмотрел на Оминиса. — Вернуть вас, мистер Мракс. При этих словах плечи Оминиса заметно напряглись. Он сидел неподвижно, но я слишком хорошо чувствовала малейшие изменения в его теле, чтобы не заметить их.       — Это был мой отец, — тихо сказал он.       Оминис медленно провел пальцами по краю чашки, будто цеплялся за шероховатость фарфора, чтобы удержаться в настоящем.       — Я узнал голос не сразу, — произнес он глухо. — Вернее… сначала не хотел узнавать. Потому что это невозможно. Но потом понял.       Его пальцы замерли.       — Манера говорить, паузы и то, как он произносил мое имя, — он опустил голову. — Это был он.       Тишина вновь сгустилась между нами. Мама первой нарушила ее.       — Но как? — почти шепотом спросила она. — Как человек может отказаться от собственного лица?       — Если это вообще был человек, — задумчиво проговорил отец.       Эти слова заставили меня похолодеть.       — Что ты имеешь в виду? — спросила я.       Отец подошел ближе и оперся ладонями о стол. В свете ламп его лицо казалось особенно резким, почти высеченным из камня.       — Я думаю, Оминис прав лишь частично.       Я нахмурилась.       — Это действительно мог быть его отец… — отец сделал короткую паузу, — но не в привычном смысле.       Оминис поднял голову.       — Объясните.       Отец некоторое время молчал, словно собирая воедино фрагменты мысли, а затем произнес:       — Мы уже сталкивались с подобным.       — Альдрик Вейл, — поняла я.       Отец медленно кивнул.       Мама выдохнула, и этот тихий звук в напряженной тишине кухни прозвучал почти так же отчетливо, как если бы она произнесла заклинание.       — Портрет.       В ее голосе смешались страх, изумление и то болезненное узнавание, которое возникает, когда разрозненные фрагменты давно мучившей загадки вдруг начинают складываться в единую картину.       — Верно.       В камине громко треснуло полено, и сноп золотисто-алых искр взметнулся вверх, на мгновение осветив кухню резким, почти тревожным светом. Пламя отразилось в стеклах буфета, в серебре столовых приборов, в темном лаке дубового стола, и этот внезапный всплеск огня был настолько резким, что я невольно вздрогнула всем телом.       Отец продолжил:       — Альдрик Вейл был человеком, чье сознание оказалось разделено магическим ритуалом.       Я почувствовала, как внутри меня начинает медленно и мучительно складываться настолько логичная картина, что становилось страшно. Мысль еще не оформилась окончательно, но ее контуры уже проступали из тумана, подобно башням Хогвартса в предрассветной мгле.       — Ты хочешь сказать…       — Я думаю, — тихо сказал отец, — что кто-то повторил или развил исследования Эдмунда Вейна.       Мы с мамой переглянулись, а Оминис мягко сжал мою руку.       — Вейн хотел сохранить человека целиком внутри изображения, — продолжил отец, и голос его стал задумчивым, почти отстраненным, словно он рассуждал уже не как отец, а как исследователь, пытающийся дойти до самой сути древней магии. — Но что, если он пошел дальше?       Я почувствовала, как кровь отливает от лица.       — Что, если сознание можно отделить от тела не в картину… а в саму магию?       Повисло молчание, даже огонь будто стал гореть тише.       Оминис первым понял смысл.       — Чистое магическое сознание.       У меня по коже пробежал ледяной холод.       — Но тогда…       Оминис договорил за меня, и его голос звучал странно спокойно для того ужаса, который скрывался за смыслом сказанного.       — Тогда лицо исчезает первым.       Лицо — это граница между «я» и «не-я», между личностью и пустотой, памятью и забвением. И если магия разрушала эту границу, стирала ее так тщательно, что не оставалось даже тени прежнего облика, снимала с человека последнюю оболочку его сущности… Что остается после?..       Чем дольше я думала об этом, тем сильнее мне казалось, что сам воздух в комнате стал тяжелее, будто эта мысль обладала собственной тенью и теперь медленно расползалась по стенам, касаясь старого дерева, серебряных приборов, языков огня в камине и наших лиц. Мама прижала пальцы к губам, и в дрожи ее руки было столько неподдельного ужаса, что я вдруг отчетливо поняла: она тоже видит ту же самую картину, которая сейчас медленно складывалась у меня в голове.       — Мерлин…       Я почувствовала, как внутри шевельнулась еще одна мысль. Я резко подняла голову.       — Подождите.       Все посмотрели на меня.       — Если отец Оминиса стал таким… значит, он сделал это намеренно.       Отец медленно сузил глаза.       — Продолжай.       Я судорожно вдохнула.       — Он не выглядел как существо, утратившее разум, — сказала я медленно, вспоминая каждое движение той фигуры, интонацию его голоса, каждый поворот головы, в котором было слишком много сознательного, слишком много боли, чтобы это можно было принять за безумие. — Он говорил связно и контролировал себя. Он знал, зачем пришел. У него была цель.       Я запнулась.       — Значит… он сам согласился отказаться от тела.       Оминис застыл. Я почувствовала, как напряглись его плечи.       Он очень тихо спросил:       — Ради чего?       — Ради времени, — ответил отец, глядя на пляшущее пламя, словно именно там видел ответ. — Если кто-то хотел существовать вне времени, обычное тело стало бы ограничением. Плоть стареет и умирает, а магия нет.       Мама медленно покачала головой.       — Но зачем?       Отец посмотрел на Оминиса.       — Чтобы дождаться нужного момента.       Я ощутила, как у меня перехватило дыхание.       Оминис побледнел.       — Меня.       — Да.       Камин снова треснул. За окнами взвыл ветер и голые ветви ударились о стекло с таким звуком, будто кто-то снаружи провел ногтями по окну.       Я выдохнула:       — Альдрик Вейл и Эдмунд Вейн знали, как удерживать сознание после смерти…       Мама договорила за меня, и голос ее звучал так, словно она боялась даже самой этой мысли:       — …а отец Оминиса каким-то образом получил их знания.       Отец кивнул.       — Или нашел их записи.       Я сильнее сжала ладонь Оминиса, словно этим простым движением могла удержать нас обоих в настоящем, не позволить времени, магии и древним клятвам утянуть его обратно в ту бездну, из которой он уже однажды выбрался.       — Значит, все связано.       Теперь это была одна чудовищно старая история, корни которой уходили гораздо глубже, чем мы предполагали.       Несколько долгих мгновений никто не произносил ни слова.       Тишина, опустившаяся на кухню была густой и вязкой, словно старый воск, медленно стекающий по почерневшим от времени канделябрам, и в этой тишине особенно отчетливо слышалось потрескивание огня в камине, мерное тиканье старинных часов в соседнем зале и приглушенный вой ветра за высокими окнами, где голые ветви царапали стекло так настойчиво, будто сами хотели проникнуть внутрь и стать свидетелями нашего разговора. Я сидела неподвижно, все еще не отпуская руку Оминиса, и чувствовала, как его пальцы, холодные и напряженные, едва заметно дрожат в моих ладонях.       Он молчал.       Его отец не мертвый и не живой. И, возможно, уже давно перестал быть тем, кем когда-то был.       Мама первой нарушила тишину.       — Если это правда… — начала она осторожно, словно боялась, что сама мысль может оказаться проклятием, — если его отец действительно существует вне времени… значит, он мог ждать десятилетиями.       Я вдруг отчетливо представила эту фигуру без лица, такую одинокую, скользящую по коридорам времени, наблюдающую и ждущую, существующую где-то между мирами, как нечто, чему давно уже не место среди живых.       — Но почему теперь? — спросил он, глядя в пустоту перед собой своими незрячими глазами. — Почему он пришел именно сейчас?       — Потому что хочет вернуть тебя в твое время, — прошептала я обреченно.       Отец медленно кивнул.       — Да.       Я резко встала. Стул с глухим звуком отъехал назад по каменному полу. — Но он не сказал почему, — Мой голос дрожал. — Он просто пришел, напугал нас и потребовал, чтобы Оминис ушел.       Эти слова повисли в воздухе, как смертный приговор. Я почувствовала, как дыхание стало тяжелым. Рядом Оминис медленно поднялся. Он стоял очень прямо, но в этом было что-то болезненное, словно только усилием воли он удерживал себя от того, чтобы не сломаться.       — Тогда мы узнаем сами.       Я резко повернулась к нему.       — Что?       Он повернул голову в мою сторону.       — Если мой отец связан с Вейлом и Вейном, значит, ответы могут быть в мастерской.       Отец медленно нахмурился.       — Это опасно.       Но прежде, чем кто-либо успел ответить, весь дом будто содрогнулся. Что-то ударило в саму магическую защиту поместья. Глубокий низкий звук прокатился по дому, и люстра над нами качнулась, пламя в камине резко вспыхнуло. И в ту же секунду все свечи в кухне погасли. Комнату поглотила тьма.       Из глубины дома, откуда-то из коридоров старого восточного крыла, где уже много лет никто не жил, донесся медленный, тяжелый звук шагов.       Кто-то вошел. И, судя по тому, как побледнел отец…это был кто-то, кого он не ждал.