папина любовница

Варя медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой толщи воды, поднялась с жесткой больничной кушетки. Левая рука, согнутая в локте, казалась чужой и неестественно тяжелой; пальцы судорожно, до белых суставов прижимали к вене комок стерильной ваты, которая стремительно пропитывалась багровым теплом. Её собственная кровь теперь по каплям уходила туда, за глухие двери реанимационного блока, чтобы вернуть к жизни единственного человека, ради которого Варя вообще еще соглашалась оставаться на этой проклятой земле. — Сначала может немного кружиться голова, это совершенно нормально при такой экстренной донации, — монотонно, привычно говорила пожилая медсестра, звеня ампулами и быстрыми, отточенными движениями собирая использованные иглы в пластиковый контейнер. — Вам нужно прямо сейчас спуститься вниз и обязательно что-нибудь поесть, Варвара. Горячий чай с сахаром, булочку... — Ей это точно поможет? — Варя полностью, с каким-то глухим отчаянием проигнорировала заботу женщины. Она сделала шаг вперед, заглядывая медсестре в лицо воспаленными, сухими глазами. В её голосе, обычно колючем и резком, сейчас сквозила такая первобытная, обнаженная мольба, от которой у постороннего человека перехватывало дыхание. — С ней же… с ней будет всё хорошо? Скажите мне! — Я ничего не знаю, девочка, я всего лишь лаборант, — коротко, стараясь не смотреть на Варю, ответила женщина и вздохнула. — Но четвертая положительная — редкая группа, вы вовремя успели. Обычно это помогает. А теперь идите вниз, в подвальном этаже у нас столовая. Вам нельзя сейчас на ногах стоять. Варя лишь обреченно, тяжело выдохнула, чувствуя, как в затылке начинает пульсировать тупая, давящая боль. Она молча развернулась и вышла из кабинета. В груди невыносимо, физически болело — словно там, под ребрами, ворочался раскаленный осколок стекла, мешающий сделать полноценный вдох. А сердце… сердце просто разрывало на мелкие куски от этой дикой, непреодолимой, удушающей любви, которую она больше не пыталась прятать. Она не пошла в столовую. Шатаясь от накатывающей слабости, Варя вышла на улицу через тяжелые стеклянные двери приемного покоя и буквально рухнула на ближайшую деревянную скамейку у входа. Город спал. На часах было уже под четыре утра, ночная мгла медленно, неохотно редела, и небо над серыми корпусами больницы начинало наливаться бледным, пепельно-сизым рассветом. Этот холодный полумрак безжалостно переносил Варю вновь и вновь назад — в их недавнее прошлое, в те тихие, пахнущие ментолом и лавандой ночные разговоры на темной кухне особняка, где они впервые посмотрели друг другу в души без масок. — Кошка… — вдруг надрывно всхлипнула Варя, резко хватаясь свободной рукой за собственное горло, словно её кто-то душил изнутри. — Пожалуйста… не оставляй меня. Я не вынесу этого. Слышишь? Я просто не вынесу… — шептала она себе под нос, раскачиваясь из стороны в сторону, пока краем глаза не заметила, как на скамейку рядом кто-то осторожно, бесшумно сел. — Варвара? — послышался робкий, нерешительный мужской голос парня. Варя медленно подняла свои заплаканные, опухшие и смертельно измученные глаза, всматриваясь в лицо Максима. Он выглядел не лучше: растрепанный, в мятом пиджаке, с темными кругами под глазами. Он приехал сюда сразу же, как только узнал о случившемся. — Как Дженнифер? Что говорят врачи? — тихо спросил он, протягивая к ней руку, но вовремя останавливая её в воздухе. — Я не знаю… — едва слышно, разбито произнесла Варя, и по её бледной щеке снова покатилась одинокая, обжигающая слеза. И вдруг внутри неё что-то окончательно сорвалось. Эта напускная сдержанность рухнула, обнажая дикую, рвущуюся наружу истерику. — Я ничего не знаю, черт ты подери! — её голос сорвался на глухой, безумный крик, эхом разнесшийся по пустому больничному двору. — Я своими… своими собственными словами затащила её сюда! Я вытолкнула её на эту чертову трассу! Я сказала ей не любить меня… Я её сломала, Максим!  Варя закрыла лицо руками, и из её груди вырвался страшный, животный плач. Ей казалось, что вся кровь, которую она только что отдала, не сможет искупить той колоссальной вины, что выжигала её изнутри. — Варвара, перестаньте, не вините себя… вы не могли знать, это просто трагическое совпадение… — начал парень, сочувственно продвигаясь к ней ближе и пытаясь подобрать слова утешения. — Замолчи. Пожалуйста, просто замолчи, — отрезала Варя, задыхаясь от собственных слез и низко склоняясь к коленям. Силы окончательно покинули её, голова кружилась, а мир вокруг превратился в сплошное серое пятно. Максим ничего больше не говорил. Он лишь мягко, но уверенно перехватил её за подрагивающие плечи, заставляя Варю опереться об себя, утыкаясь лицом в его плотный пиджак. У девочки уже совершенно не осталось сил протестовать, язвить или прогонять его. Ей было жизненно необходимо зацепиться за кого-то, чтобы не сойти с ума прямо здесь, на этой скамейке. И она просто уткнулась ему в грудь, начиная плакать навзрыд — громко, отчаянно, смывая слезами двухлетний слой своей надуманной, фальшивой брони. ______ Прошло два бесконечных, мучительных дня. Дженнифер уже перевели из операционной в палату интенсивной терапии. Её состояние после переливания крови Вари стабилизировалось, жизненные показатели выровнялись, но она всё еще не пришла в себя, находясь в глубоком, защитном медикаментозном сне. Варя все эти сорок восемь часов практически не отходила от стеклянных дверей реанимации. Она спала на стульях в коридоре, пила горький кофе и ни с кем не разговаривала. Единственным человеком, который буквально насильно держал её в сознании, заставлял делать глоток воды и не позволял окончательно провалиться в бездну панических атак, был Максим. За эти двое суток он успел неплохо сблизиться с колючей девушкой, став для нее безмолвным, надежным щитом, готовым часами выслушивать её путаные, полные боли и раскаяния монологи. На исходе второго дня Варе пришлось ненадолго вернуться в особняк — нужно было забрать личные вещи Дженнифер, её документы, а также переодеться самой, потому что её собственная одежда насквозь пропиталась запахом больничного антисептика и запекшейся крови. Девушка медленно зашла в дом. Без Дженнифер это огромное, роскошное здание казалось абсолютно чуждым, мертвым и леденящим. Словно единственный, самый чистый и теплый луч света безжалостно забрали у этого холодного, злорадного места, оставив лишь пустые мраморные стены. Варя поднялась на второй этаж и зашла в свою комнату. Она тут же полезла в шкаф, ища свою привычную, мешковатую одежду — те самые безразмерные толстовки, которые раньше служили ей защитой от внешнего мира. Наконец, вытащив черный топ и свободное зип-худи, девочка кинула их на стул и вдруг резко замерла. Её взгляд упал на письменный стол. Там, среди беспорядочно раскиданных учебников, лежал её старый, потрепанный блокнот в кожаном переплете — тот самый, в котором она когда-то, еще до всего этого кошмара, писала стихи. Внезапно, словно мощный электрический разряд, вдохновение ворвалось в её уставший разум. Это был сильный, сокрушительный удар, от которого перехватило дыхание. Девочка словно за секунду ожила, пробуждаясь от двухдневного оцепенения. Она, словно в лихорадке, резко села за стол, выдвинула ящик, хватая первую попавшуюся ручку, и рывком открыла блокнот на первой свободной странице. Слова сами, нескончаемым, бурным потоком потекли в её голове. Они были невероятно красивыми, чистыми, совершенно не уродливыми — в них не было прежней злости или грязи. Закрывая глаза, Варя отчетливо представляла перед собой фантом Дженнифер: её тонкие, пахнущие кремом руки, её бездонные голубые глаза, мягкую, едва заметную улыбку и светлые волосы, разметавшиеся по подушке. Всё это продирало Варю до самых кончиков пальцев, заставляя руку быстро, почти судорожно вести строчку за строчкой: «Я так люблю тебя, что боль моя давно сильнее крови, Она течёт по венам ночью вместо памяти и воли, Она дрожит в моих руках, когда ладонь твою встречаю, И я от счастья умираю так же, как от страха — знаю. Ты для меня — как тихий свет в окне пустующего дома, Куда измученной душе вернуться хочется знакомо, Где можно сердце положить на подоконник до рассвета, Но я пришла туда с дождём и принесла с собой всё это. Все эти трещины внутри, всю темноту, все эти раны, Все бесконечные «прости», что заживают слишком странно, Все те осколки прошлых лет, что под ребром моим хранились, И, прикоснувшись ко мне нежно, ты об них сама разбилась. Мне говорили: если любишь — береги, не делай больно, А я любила так, что сердце становилось непокорным, Любила так, что каждый вдох был на молитву невпохожим, Любила так, что ранила тебя своей любовью тоже. И я смотрю в твои глаза — в них поселилась чья-то осень, Хоть ты улыбку бережёшь и ничего сказать не просишь, Но я-то знаю: эту грусть не принесли дожди и ветер, Её оставила тебе однажды я на этом свете. Как страшно вдруг осознавать среди ночного полумрака, Что человек, кого сильней всего спасала от атаки, Кого от бед собой закрыть готова каждую секунду, Теперь страдает от меня — и я с собой жить не могу так. Я бы отдала все дни свои, все сны свои, все годы, Чтоб только вынуть из души твоей следы моей невзгоды, Чтоб только пальцами стереть всё то, что там осталось шрамом, Но даже время не всегда умеет справиться с изъяном. И потому, когда ты спишь, я долго на тебя смотрю, Как на последнее тепло, что удержало жизнь мою, И плачу тихо от того, что мне одной известно точно: Ты заслужила быть счастливой. Я — оказалась слишком сложной. И если вдруг однажды ты уйдёшь за новым светом, Где будет меньше слёз и боли, чем случилось между этим, Я не посмею удержать, не стану вслед просить остаться, Любовь — не клетка для двоих, любовь умеет расставаться. Я только сяду в тишине, где пахнет ночью и дождями, И буду помнить, как твои ладони грели мне дыханье, И как впервые в жизни я, совсем потерянная прежде, Поверила, что заслужила хоть немного этой нежности.» (написано автором.) Большая, тяжелая слеза сорвалась с её ресниц и с тихим стуком капнула прямо на бумагу, слегка размывая синие чернила на последнем слове. Варя наконец медленно отвела руку и поставила жирную, финальную точку. Она сама до конца не понимала, как из её истерзанной души смогли родиться эти строки, но знала теперь одно наверняка: на душе в эту самую минуту стало чуточку легче, словно она смогла вылить часть своего невыносимого лавандового ада на бумагу.  Бережно закрыв тетрадь, она аккуратно положила её на самое дно своего рюкзака. С этого момента Варя твердо решила: она будет писать. Всегда. И только для неё — для своей кошки. ___ Спустя час девушка уже быстрыми шагами поднималась по широкой лестнице больничного корпуса. В правой руке она крепко, бережно сжимала скромный, но яркий букет свежих полевых цветов с ромашками и васильками — она специально купила их на автобусной остановке у какой-то старенькой бабушки. Варя точно знала, что Дженнифер, которая сейчас лежала там, опутанная десятками белых проводов и датчиков, до безумия любит именно такие простые, настоящие цветы. Варя шла вперед, и в её груди впервые за эти дни теплилась слабая, но упрямая надежда. Ей было абсолютно плевать на то, что скажет отец, плевать на весь мир. Главное — зайти к ней. Как вдруг мимо нее, нарушая больничную тишину, на огромной скорости пробежал дежурный реаниматолог, едва не сбив Варю с ног своими широкими плечами. А следом за ним, на ходу натягивая перчатки, промчались еще двое врачей и медсестра с тяжелой тележкой. Сердце Вари в это мгновение пропустило сокрушительный удар, а внутри всё похолодело. Нет. Нет, Господи, только не это. Пожалуйста, нет! В её сознании с новой, утроенной силой начали вспыхивать самые страшные, самые жуткие картины. Варя, напрочь позабыв обо всем, рванула по коридору вслед за ними. Она резко затормозила у стеклянной перегородки той самой реанимационной палаты, где лежала Дженнифер. Внутри палаты царил сумасшедший, контролируемый хаос. Врачи суетились вокруг кровати блондинки, а на мониторе жизненных показателей горела прямая, зловеще пищащая зеленая линия. — Остановка сердца! Срочно дефибриллятор! Наберите адреналин, два куба, быстро! — громко, сквозь маску закричал главный врач. Варя окаменела на месте. Время вокруг нее словно остановилось. Яркий букет полевых цветов с глухим, едва слышным стуком выпал из её ослабевших пальцев, рассыпаясь по стерильному больничному линолеуму. Оглядевшись диким взглядом вокруг, она поняла, что отца нигде нет — он уехал по делам бизнеса. Она осталась один на один с этим кошмаром. Не помня себя от ужаса, Варя рванулась вплотную к стеклу, через которое было отчетливо видно, как доктора уже прикладывают тяжелые металлические утюжки аппарата к бледной, обнаженной груди Дженнифер. Секунда. Электрический разряд. Всё тело блондинки судорожно, неестественно выгнулось дугой на кушетке и вновь бессильно опустилось обратно на белые простыни. Монитор продолжал монотонно, мертвенно пищать. — Нет… Кошка, нет, не смей! Пожалуйста, не надо! — судорожно, задыхаясь от подступающих рыданий, закричала Варя. Она начала со всей силы, до крови разбивая ладони, стучать кулаками по толстому смотровому стеклу, пытаясь докричаться до уходящей души. — Слышишь меня?! Дженнифер! Я без тебя не смогу! Не уходи от меня, умоляю тебя, вернись! — её голос окончательно сорвался на дикий, животный, разрывающий легкие крик. Внутри Вари в эту секунду рушилась вселенная. Безумный, первобытный страх полностью овладел девочкой, выжигая остатки разума. А за стеклом врач, тяжело дыша, уже запрыгнул прямо на кровать и начал сосредоточенно, ритмично делать непрямой массаж сердца, вдавливая ладони в грудную клетку Дженнифер и непрерывно косясь на застывший экран монитора. А в это же самое мгновение Дженнифер Бьянки медленно и спокойно гуляла по узкой, залитой ласковым солнцем итальянской улочке её далекого детства. Теплый, солоноватый морской ветер мягко обволакивал её бледное лицо, заставляя светлые шелковистые волосы красиво развиваться на лету. На Дженнифер было легкое белое платье, а на её губах играла яркая, искренняя и абсолютно счастливая улыбка — такая, какой у нее никогда не было в особняке Константина. Она чувствовала себя невероятно легко, словно во сне, где больше не существовало ни боли, ни синяков под ребрами, ни вечного страха. Вдруг она остановилась. Дорога вывела её прямо к кованым воротам её родного итальянского дома. Открыв легкую калитку, блондинка на секунду обомлела, чувствуя, как к горлу подступают слезы счастья. Там, прямо возле деревянной входной двери дома, залитая мягким, неземным светом, стояла её покойная мама… Такая невероятно красивая, молодая, нежная, какой Дженнифер помнила её только на старых фотографиях. Женщина ласково улыбалась, медленно раскрывая свои теплые, мягкие руки для долгожданных объятий. — Мама?.. — едва слышным, трепетным шепотом произнесла Дженнифер, чувствуя, как с её души спадает последний груз. — Я так долго тебя ждала, доченька моя, — тихо, необычайно ласково ответила женщина, делая шаг навстречу. — Пойдем домой. Всё уже позади. Дженнифер сделала уверенный шаг через порог, направляясь к матери и уже раскрывая свои руки, чтобы наконец уткнуться в это родное, спасительное тепло и забыть обо всем перенесенном аде… — Кошка… — вдруг донесся откуда-то из самого подсознания, сквозь толщу миров, далекий, надрывный и полный безумной боли шепот, заставивший Дженнифер мгновенно замереть на месте. Блондинка судорожно обернулась назад, к воротам. И её сердце сжалось. Там, за пределами солнечной Италии, в глухой, леденящей пустоте стояла Варя. Совсем маленькая, беззащитная, измученная, с опухшими от страшных слез серыми глазами. В ту же секунду весь яркий мир вокруг Дженнифер начал стремительно темнеть, наливаясь грозовым свинцом; над улочкой появились тяжелые тучи, и пошел холодный загородный дождь. — Варюш?.. — потрясенно прошептала Дженнифер, делая полшага обратно к воротам. — Не уходи… Пожалуйста, не уходи, моя Кошка. Я не вынесу этого…  — Варя плакала там, за гранью, протягивая к ней свои дрожащие, окровавленные руки. — Я просто не смогу без тебя жить… Дженнифер замерла в нерешительности, разрываясь на части. Из её глаз хлынули горячие слёзы. Она медленно перевела взгляд назад — туда, где в дверях дома всё так же стояла её мама с открытыми, манящими объятиями, где царил вечный покой и не было страданий. — Доченька… — мягко, умоляюще позвала женщина, и в её голосе звучала бесконечная грусть. — Ты слишком много страдала на этом свете. Тебе больше не нужно туда возвращаться, к этой боли и грязи. Идем со мной, маленькая моя. Здесь тебя больше никто не ранит. Дженнифер снова, задыхаясь от внутреннего крика, обернулась на Варю. Такую колючую, израненную, такую невыносимо родную и до безумия любимую девочку, которая сейчас буквально умирала на полу больничного коридора без неё. И снова посмотрела на маму. Ей так безумно хотелось сделать этот последний шаг вперед, уткнуться в её материнские объятия, снова почувствовать себя в абсолютной безопасности и просто закрыть глаза навсегда… Две ладони тянули её душу в разные стороны: ладонь вечного, безболезненного покоя и ледяная, дрожащая рука рыжей девочки, у которой, кроме Дженнифер, в этом жестоком мире больше никого не осталось. Линия на мониторе продолжала зловеще пищать, отсчитывая последние секунды её земного выбора.