Звук отключается последним

Дима проснулся от солнечного света, который бил прямо в лицо через незашторенное окно. Он лежал на диване в студии, укрытый пледом, хотя вчера никакого пледа здесь не было. Серёжа сидел за пультом, в наушниках, и что-то внимательно слушал, не замечая, что Дима открыл глаза. Дима смотрел на него несколько минут. На то, как Серёжа сосредоточенно хмурится. Как покусывает нижнюю губу, когда слышит что-то, что его не устраивает. Как его пальцы бегают по регуляторам, поправляя что-то на микро-уровне, доступном только ему. «Завтра утром», — вспомнил Дима. Он обещал повторить. — Серёж, — позвал он. Голос был хриплым после сна. Серёжа обернулся. Снял наушники. — Доброе утро. Ты храпел, — сказал он вместо приветствия. — Я не храплю. — Сегодня храпел. Наверное, концерт вымотал. Дима сел, потирая лицо. Плед сполз на пол. Он поднял его и вдруг понял, что это не студийный плед — слишком мягкий, слишком уютный. Серёжа принёс его из дома. — Серёж, — снова позвал Дима. — Я помню, — перебил Серёжа, не давая ему договорить. — Ты хотел что-то повторить. Можешь не повторять. Я услышал. — Как — услышал? Я ещё ничего не сказал. — Ты сказал. Вчера. Когда думал, что я сплю. После того, как я принёс плед. Дима похолодел. Он помнил. Смутно, сквозь сон, он чувствовал, как кто-то укрывает его. Как тёплая ткань ложится на плечи. И он помнил, как прошептал — сам не понимая, что делает — «Серёж, я тебя люблю». — Ты всё слышал, — сказал Дима не вопросом, а утверждением. — Всё. — И почему ты тогда не сказал ни слова? Серёжа откинулся на спинку кресла. — Потому что ты спал. Потому что я не знал, проснёшься ли ты и вспомнишь ли. Потому что я боялся, что если скажу что-то в ответ, это будет нечестно. С тобой. Со мной. — А сейчас? — А сейчас, — Серёжа встал, подошёл к дивану и сел на край, — сейчас я отвечу. Он взял Диму за руку. Просто взял, переплетая пальцы, как будто они делали это сотни раз до сегодняшнего дня. — Ты был хорош на концерте, — сказал Серёжа тихо. — Ты был хорош вчера ночью, когда играл музыку, которую никто никогда не услышит. Ты был хорош, когда спал, поджав колени к груди, как ребёнок. Ты был хорош сегодня, когда проснулся и сразу начал искать меня глазами. Дима сглотнул. В горле пересохло. — И я люблю тебя, — закончил Серёжа. — Это не потому, что я остаюсь после концерта. Это потому, что я не хочу уходить ни до, ни во время, ни после. Я хочу быть там, где ты. Даже если ты снова будешь храпеть. Дима засмеялся — сквозь слёзы, которые вдруг потекли по щекам, хотя он не плакал уже много лет. — Я не храплю, — повторил он слабым голосом. — Будешь, — пообещал Серёжа. — Обязательно буду. Просто потому что смогу проснуться и сказать тебе об этом. Они сидели так несколько минут. Студия наполнялась утренним светом, на столе доедался забытый апельсин, из мониторов всё ещё тихо шуршал эмбиент — зацикленный на двадцать пятой секунде. Дима знал, что этот трек они уже не перезапишут. Потому что идеальная версия была не в звуке. Она была здесь — на продавленном диване, на неудобном полу, в словах, которые не нужно было повторять дважды. И когда Серёжа наклонился и поцеловал его — легко, почти невесомо, как тот самый эмбиент — Дима понял: концерт закончился. Но кое-что только начиналось. Конец