Звук отключается последним

Они сидели на полу студии. Потому что так делали только в детстве — на полу, с пледом, с чашкой чего-то горячего, когда не нужно соблюдать никакие условности. Дима прислонился спиной к дивану. Серёжа сидел напротив, скрестив ноги. Между ними стояла та самая ваза с апельсинами, и Дима чувствовал их запах — сладкий, чуть терпкий, совсем не студийный. — Расскажи что-нибудь, — попросил Серёжа. — Например? — Например, чего ты боялся сегодня перед выходом на сцену. Дима задумался. Вопрос не был сложным, но ответ почему-то не хотел складываться в слова. — Не того, что забуду текст, — начал он медленно. — Не того, что порвётся струна. Все эти страхи — они технические, с ними можно справиться. — А чего тогда? — Я боялся, — Дима сделал паузу, подбирая формулировку, — что выйду на сцену, посмотрю в зал и никого не увижу. Не в смысле, что зал пустой. А в смысле, что среди тысячи человек не будет ни одного, кто видит меня настоящего. Только образ. Только музыканта с обложки. А меня — нет. Серёжа молчал. Потом протянул руку и взял апельсин из вазы. — А я видел, — сказал он, очищая фрукт. — Я стоял за кулисами и смотрел на тебя через монитор. Ты был настоящим. Когда улыбнулся в начале третьей песни — это была не улыбка для зала. Это была улыбка для себя. Для того мальчика, который когда-то впервые взял в руки гитару и понял, что это навсегда. Дима почувствовал, как к горлу подступает ком. — Откуда ты знаешь, о чём я думал в тот момент? — Я не знаю, — Серёжа протянул ему дольку апельсина. — Я просто предположил. Потому что если бы я вышел на сцену, я бы думал именно так. Дима взял дольку. Сок брызнул на пальцы, сладкий и кислый одновременно. — Ты бы вышел на сцену, — тихо сказал он. — Если бы захотел. — Не захотел. — Почему? Серёжа посмотрел на него. Взгляд был тяжёлый, такой, от которого хотелось либо спрятаться, либо, наоборот, шагнуть навстречу. — Потому что я предпочитаю быть тем, кто остаётся после концерта. Не тем, на кого смотрят, а тем, кто смотрит. Тем, кто говорит: «Ты был хорош». И я знаю, что для кого-то эти слова важнее тысячи аплодисментов. Дима не выдержал. Он подвинулся ближе, почти вплотную к Серёже, так что их колени соприкоснулись. Серёжа не отодвинулся. Не спросил, что Дима делает. Просто замер, держа в руках недоеденный апельсин. — А если я скажу, что твои слова для меня важнее всего? — спросил Дима шёпотом. — Я скажу, что это слишком громкое заявление для четырёх утра. — А если я не шучу? Серёжа положил апельсин на пол. Медленно, аккуратно, как будто боялся раздавить. — Тогда я попрошу тебя повторить это завтра утром, — ответил он. — Когда концерт будет не свежей раной, а просто воспоминанием. Когда адреналин уйдёт. Когда ты снова станешь собой, а не тем человеком, которому нужно, чтобы его кто-то держал после сцены. Дима хотел обидеться. Сказать, что он и так собой. Сейчас. Здесь. С нелепым апельсиновым соком на пальцах и с дрожью в голосе, которую он не мог контролировать. Но Серёжа смотрел на него так серьёзно, что все слова застряли в горле. — Договорились, — выдохнул Дима. — Завтра. — Завтра, — эхом отозвался Серёжа. — А сейчас — спать. Реально спать. У тебя завтра интервью в двенадцать. — Ты помнишь моё расписание лучше меня. — Потому что я тот, кто остаётся после концерта, — повторил Серёжа. — В том числе после того, как ты забываешь, во сколько у тебя интервью.