Проклятие Чёрного Графа

Аннет вопросительно слонялась по лагерю с самого утра, словно тень. Что-то начало происходить, и предчувствие говорило ей, что это ничем хорошим не кончится. Она проснулась рано и уснуть больше не могла. Всю ночь её мучили тревожные сны о каком-то далёком прошлом, и всё это сделало только хуже. Говорят, куклы не умеют чувствовать. Те, кто так думают, страшно ошибаются. У кукол так же есть эмоции и переживания, их тоже можно задеть, а ещё у них есть воспоминания о прошлом, до того момента, пока они куклами не стали. Аннет чувствовала, что её голова набита опилками, и, если бы это не было наполовину правдой, ей бы тут же предложили аспирину. Но таблетки не могли бы помочь ни одному артисту Чёрного Цирка, кроме этой треклятой Марианны. Что в ней такого особенного, что Граф её до сих пор не обратил? Если это выглядело не раздражающе, то по крайней мере было подозрительно. Де Бёр никогда не тянул с подобными ритуалами — полуживые артисты гораздо удобнее в обращении, с ними меньше хлопот, и зрителей они завораживают сильнее. Почему директор не думает о том, насколько сильно эта девчонка будет выбиваться из общего ряда своей энергетикой? Она поломает привычный строй, придётся переделывать всю программу под неё, а ради, собственно, чего? Хлопая крыльями, со спины к ней подлетел большой чёрный ворон и угнездился на плечо девушки, однако та была так сильно погружена в свои мысли, что не преминула испугаться. - Не стоит дрожать, - заметила птица. - Лучше скажи мне, где Арлекин? - Я не знаю, - вздохнула Аннет. - Я с самого утра здесь хожу, и его не видела. - Граф просит привести к нему новенькую, - прокаркал Бальтазар. - Зачем она ему? - тут же ощетинилась наездница. - Что происходит? - Не твоё дело. Где новенькая? - Почём мне знать, - огрызнулась девушка. - Я ей в няньки не нанималась. Показала ей вчера, что где устроено — а ещё от меня что требуется? - Быть покладистее, - ворон коснулся клювом её уха, надавливая на мочку, - и не дерзить! - он хлопнул девушку крылом по голове и взмыл в воздух. Настроение у Аннет испортилось окончательно, хотя она думала, что хуже уже не бывает. Из ощущения, что она на эмоциональном дне, где медленно, почти недвижно, проплывают мимо тебя злость, раздражение и смертельная усталость, она провалилась глубже, туда, где жила тихая, сонная ярость. Она спала, свернувшись в клубок, и посапывая, и трогать её было опасно, но навязчивая птица задела крылом не только светлые волосы артистки, она ещё и погладила против шерсти не того, кого стоило. Вот ещё ей не хватало бегать по всему лагерю и искать Марианну! Гулять расхотелось, и Аннет вернулась в свой сектор. Там люди уже начинали потихоньку просыпаться, зашевелилась жизнь, и вся эта суета девушке была не по себе. Будь её воля, она ушла бы куда-нибудь подальше от всех и отсиделась там, спрятавшись и зализывая раны, которые, возможно, не зарастут никогда, потому что поломанный фарфор ровно не склеишь. - Вы не видели Арлекина? - она подошла к Рику. Тот хмуро помотал головой. - Я тебе больше скажу — я и Марианну твою не видел с самого вечера. Так и знал, что девчонка сбежит при первой возможности. Зря только еду да время на неё переводили. - Как? - Аннет нахмурилась. - И Марианны тоже нет? Рик второй раз помотал головой. Аннет дёрнула головой, стараясь утихомирить разъярённое тиканье в ушах. Так значит, девчонка сбежала, а заодно с собой и Арлекина прихватила?! Жалкая вертихвостка! Всех успела под себя подмять, а главное — чем зацепила? У Марианны не было ярко выраженных талантов, не была миловидной внешности и не было ума. Напротив — она виделась Аннет эгоистичной, взбалмошной девицей, которой больше хочется, чем работается. Она только и делала, что мечтала о красивой картинке, но стараться для неё было не в её вкусе. Она хотела всё и сразу, считая, что ей должны преподнести всё на блюдечке с золотой каёмочкой. И это невероятно выводило из себя! Для таких, как Аннет, чьё мастерство достигалось упорным трудом и изнуряющими тренировками, такие, как Марианна казались не более, чем избалованными капризными детьми. И в общем-то, Аннет в каком-то смысле была права. Первые годы жизни с Марианной обращались, будто с хрустальной куклой, боясь в любой момент потерять. Её выводили на прогулки в сад лишь предварительно закутав в платок, её не пускали лазать по деревьям, её везде сопровождала свита из няни, доктора и крепкого конюха, чья сила и рост могли понадобиться в случае чего. Первые несколько лет жизни своей дочери губернатор провёл у себя в кабинете, предаваясь чувству вины и скорби по жене. Он просто не мог, не мог пересилить себя, выйти к дочери, заговорить с ней. Всё в Марианне напоминало ему о погибшей жене — цвет глаз, голос, волосы. Вот только характер у Мианн был полной противоположностью матери. Бойкая и нахальная, она вечно пыталась укусить няньку за ногу и удрать. Она ввязывалась в драки с мальчишками с конюшни, стоило её надзирателям на секунду отвернуться. Она говорила жестокие вещи людям в глаза, не выказывая и капли смущения, стеснения, сочувствия, и это пугало всех. И её отца тоже. Губернатор Суон не только винил себя в смерти жены, но винил себя и в том, что не мог выносить встреч с дочерью. Всё его естество отторгало Марианну, словно она была каким-то инородным телом. И он полностью переложил ответственность за воспитание Мианн на своих слуг. Однако вскоре нянюшки поняли, что если девчонку не трогать, то и она их станет меньше изводить и калечить, если ей разрешать всё, что она хочет, то и оров слушать не придётся. Губернатор всё равно не следит за воспитательным процессом дочери — не мудрено, в кого она такая бессердечная, - а им всяко легче. И всё же, даже если бы Аннет всё это узнала, она бы не испытала к Марианне и капли сочувствия, ибо её собственная история была куда печальнее, чем история несносной Мианн, которая и в детстве получала всё, что хотела. Аннет родилась в большой семье бедного крестьянина. Детей было десять, и Аннет была старшей. Она много работала у отца в поле, приглядывала за младшими детьми матери, пока та умирала на галерах домашней работы, и жизнь её казалась ей беспросветным мраком. Ей хотелось быть актрисой и петь, но она была вынуждена довольствоваться другой жизнью. Грязные пелёнки, корки хлеба на ужин, вечный полумрак в доме, потому что свечи — это слишком дорого. Каждое утро она просыпалась от криков очередного младенца, и каждую ночь засыпала, слушая, как плачет за стеной мать. Очередной день не отличался от предыдущего, и всё шло сплошной чередой. Но у Аннет была надежда, которая помогала пережить ей очередные сутки — надежда, что всё однажды изменится. И ей представился шанс. Когда в город поодаль от её деревеньки приехал Чёрный цирк, девушке было всего шестнадцать. Однако изнуряющая домашняя работа сделала её старше, состарила, и изваяла из неё взрослую давно замужнюю женщину. Когда приехал Чёрный цирк, Аннет сразу же об этом услышала. Она старалась не пропускать ни одно представление, которое давали в её небольшой деревне или в соседнем городе. Специально для этого она откладывала и копила деньги, зашивая их в носок и пряча под доски под кроватью, зная, что если отец найдёт лишнюю копейку, он тут же потратит её на еду или инструменты. Она услышала о Чёрном цирке, и собралась пойти. Специально для этого она встала рано с утра, чтобы ускользнуть из дома, пока все спят. Было ещё темно, когда девушка, накинув на плечи платок, выбежала на улицу. Она знала, что, вернувшись вечером, получит нагоняй, и её это не остановило. А дальше произошло ровно то, о чём мы с вами уже прекрасно знаем. Аннет увидела на сцене Графа — и бесконечная печаль в его образе пленила её. Он не показался ей обычным ловеласом, красавчиком, любимцем публики — напротив. Де Бёр предстал перед ней, как некий символ бесконечной скорби, скорби о содеянном, скорби по прошлому, скорби об потерянном будущем. И что-то в этом всём заставило сердце девушки сжаться. Она ощутила не просто родство — она ощутила Связь. После концерта она проникла за кулисы, надеясь увидеть там директора цирка, а нашла всего лишь истощённого юношу, не по летам взрослого и уставшего. Он тем временем рассматривал её изучающе, будто птица, осторожно и отстранённо. Пока Аннет не знала, что сказать, он медленно взял её за руку, завораживая прохладой ладони, и повёл её в свой фургон. Сердце Аннет билось, будто лошадь, несущаяся галопом, выпрыгивая из груди, когда она подсознательно понимала, что сейчас произойдёт. Ей стоило вернуться домой. Туда — к родителям, к хозяйству, к младшим братьям и сёстрам. Она не должна была покидать их надолго, он не могла подвести их, поддавшись искушению, но когда де Бёр снял маску, все угрызения совести покинули голову девушки. Он не был прекрасен так, как о нём говорили. Объективно говоря, в городе водилось уйма гораздо больших красавчиков, чем он, но печать нестерпимой тоски и надежды освещала черты его лица, и, пожалуй, именно это и влекло к нему всех остальных. Шарм, который придавала его благородная скорбь. Однако Аннет видела больше — она видела причину, первоисточник. Граф поцеловал её, и это было именно то, чего она больше всего хотела в тот миг. Касаться его боли было как коснуться пальцами открытой ранки — жжёт, но вместе с тем доставляет нестерпимое удовольствие, от которого хочется причинить себе ещё больше боли. Её охватило незнакомое доселе чувство — будто все мысли покидают её голову, а тело обмякает, расслабляясь и выпуская всё напряжение, которое копилось до этого. Губы директора — такие мягкие и чувственные, - казались ей сейчас творением бога, иначе как объяснить всё то, что она ощутила? Она не почувствовала боли. Точнее, почувствовала не сразу. В тот момент, когда нож пронзил её сердце, Аннет только лишь улыбнулась краями губ. В ней не было сопротивления, возмущения, недовольства. Она приняла это, будто дар, будто данность, и от этого её захлестнуло ещё более сильное наслаждение. Но нельзя оставаться в сознании вечно, если ты теряешь кровь, и перед девушкой воцарилась тьма. А когда она открыла глаза в следующий раз, на ней уже было чёрное блестящее трико и короткая юбка. Перед глазами её маячила чья-то голова в красно-чёрной шапке с бубенцами и с широкой, неестественной улыбкой на всё лицо. Так она и стала Куклой. Артисткой Чёрного Цирка. Что произошло с ней между выключением и включением, девушка вспомнила не сразу. Память возвращалась к ней постепенно. Сначала всплывали в голове яркие красные вспышки — комната вокруг большая, будто она смотрит на всё с пола, у стола сгорбившись стоит худая фигура, режет что-то. Разъярённые вскрики. Довольное карканье ворона. Горький сироп, вливающийся ей в уста, и механизм, который, кажется, вшили ей в грудь… Раньше Аннет казалось, что эти воспоминания — бред её воспалённого воображения. При потере сознания разум часто вживляет в нас странные картины, и не всегда это картины истины. Но, чем больше Аннет обживалась в лагере, тем больше она понимала, что все её странные, путанные сны по ночам — это правда, а не фантазии уставшего сознания. Ей пришлось заново учиться ходить. Руки и ноги были словно из ваты, когда она пыталась сделать хоть одно движение. Голова кружилась, конечности не слушались. Ей пришлось учиться ездить на лошади, и гнуться во все стороны, и прыгать спиной назад, и улыбаться, даже когда нестерпимо болит всё тело. Она словно начала свою жизнь заново — умерев и воскреснув. И это была плата за членство в труппе Чёрного Цирка. И Аннет не чувствовала это несправедливым — ведь так поступали со всеми, кто сюда приходил, или же с большинством простых артистов. А Марианну пустили просто так. И это заставляло Аннет ломаться от бессильной злобы. *** - Госпожа, - в комнату заглянула молодая горничная. - Могу я у Вас убрать? Джаелл только что проснулась и ещё не открывала шторы, в спальне царил полумрак. Она с испугом взглянула на служанку и натянула одеяло повыше. Всё это было так непривычно, что спросонья она растерялась. - Что? А, да, конечно. Я только что проснулась… - Я могу зайти попозже, - заметила девушка. - Чтобы не мешать Вам сейчас. - Нет-нет, пожалуйста — начинай, - Джаелл улеглась поудобнее, стараясь медленно проснуться. Ей так не хотелось сразу вылезать из мягкого и тёплого сна на дорогой кровати, хотелось растянуть блаженную негу хоть на чуть-чуть, да подольше… Горничная оторопела от вежливых слов хозяйки, но виду не подала. Она прошла к окошку, отдёрнула шторы, и комнату залило золотистым утренним летним светом. Она открыла нараспашку окна, чтобы проветрить, и свежий сладкий воздух ворвался в спальню, заволакивая собой всё вокруг. Затем она навела лёгкий порядок, и растворила дверцы шкафа, чтобы одеть хозяйку. - Вы готовы спуститься к завтраку? - спросила она. - Я разве не под домашним арестом? - уточнила Джаелл. - Да, Вы под домашним арестом, - горничная кивнула. - Но это означает лишь то, что Вам нельзя выходить дальше пределов дома. В сад можно будет выйти через месяц под чётким присмотром слуг. Но передвигаться по дому Вам можно, опять же, в сопровождении, - она вытащила из шкафа голубое короткое платье. Джаелл хотелось бы надеть вон то, которое висело дальше всего к стене — в пол, с красивым кружевным шнуровочным корсетом… Но она помнила Марианну и понимала, что если она сразу сменит стиль в одежде, это будет уже слишком подозрительно. Она и без того была чрезмерно мила с горничной сегодня. - Ну и ладно, - сказала девушка, вылезая из кровати и подходя к служанке. - Ну, чего стоишь? Одевай меня! Та засуетилась, снимая с Джаелл ночную рубашку и натягивая на неё почти детское платьице. Девушка просто понять не могла, как Марианна это носила! Бюст обтянут до предела, талия съехала вверх, под грудь, рюшки и оборки платья, которые должны быть девочке по икры, ей приходились выше колена. Слишком открыто и откровенно получалось, что ли. - Какой ужас! - не удержалась от недовольной реплики она, впрочем, сейчас это было как никогда в тему. Из зеркала на Джаелл смотрела принцесса-переросток, не больше, не меньше. И выглядело это нелепо, будто кто-то плохо и небрежно сделал куклу. Горничная тактично промолчала и проводила девушку до двери. - Вас в столовую проводит Нана. Её специально к вам приставили… - пробормотала девушка трусливо. За такие речи Марианна могла и по уху съездить. Но хозяйка сказала лишь только: - Что ж отлично, я теперь словно арестант! Наверное, это слишком мягко, подумала Джаелл. Однако она даже не знала, что ещё сказать, чтобы выглядеть грубее. Ей просто-напросто в голову не приходили никакие более неприличные формулировки. Она спустилась в столовую, где обеденный стол заливало светом из огромного окна, выходящего в сад. Во главе стола уже сидел губернатор — как всегда строгий и безупречный, готовый приступить к утренней трапезе. Перед ним стояла тарелка с овсяной кашей на молоке, яйцо всмятку в специальной подставочке, чтобы его удобно было выедать ложечкой, и большая кружка чая с лимоном. В корзинке по середине стола лежал свежий хлеб, и потрясающий аромат его разлетался по всей обеденной комнате. - Садись за стол, - сказал мужчина. Пока что без семейных приветствий, конечно, ну ничего, Джаелл возьмёт своё. Гордо промолчав, она прошла мимо отца и села на другом конце стола. Отчасти такое решение было продиктовано характером Марианны в понимании девушки, отчасти её страхом сидеть слишком близко с губернатором, а потому выдать себя из-за волнения. - Ты, конечно, этого не заслуживаешь… - начал он, приступая к еде, зацепив салфетку за ворот утреннего камзола, - однако я устраиваю вечером приём в честь того, что ты вернулась домой. Приглашены все, кто захочет, так что придёт толпа горожан. А за тобой будет двойной надзор. Чтоб не затерялась среди них. - Нет, это просто унизительно! - возмутилась девушка. Наверное, Марианна бы была не рада подобному расположению обстоятельств. - Я не принимаю более твоих возражений, - произнёс губернатор чётко. - Я слишком избаловал тебя, - голос его был отстранён, но тем сильнее это показывало его волнение. - Так что сейчас ты сядешь и поешь — используя все столовые приборы, как полагается, - а затем мы с тобой пойдём выбирать тебе приличное платье, подобающее юной женщине. Больше ты не будешь носить эти детские обрезки, - он командовал, и в голосе мужчины слышалась сталь. Джаелл опустила голову в тарелку. Возможно, настоящая Марианна просто показала бы неприличный жест и попыталась сбежать, но девушка не смогла бы пересилить себя, чтобы так поступить. Она лишь пошевелила онемевшими губами: - Есть, сэр.