Две стороны одного креста

      Утро ворвалось в комнату не с первыми лучами солнца, шторы были задёрнуты так плотно, будто Сугуру собирался прятаться от ядерного взрыва. Нет, наступление утра выдали не звуки и не свет, а запахи. Перегара, старого пепла, пота и чего-то сладковато-гнилого, что уже вторую неделю исходило из мусорного ведра под раковиной.       Гето Сугуру всё же открыл глаза. Потолок был серым, когда-то белым, но годы курения и отсутствия ремонта превратили его в карту неизвестной страны с пятнами плесени в углах. Он смотрел на эти пятна ровно минуту, ни о чём не думая. Это было его утреннее правило: не думать первые шестьдесят секунд. Потому что после начиналась реальность, а с ней – желание снова закрыть глаза и не открывать их никогда.       Он пошевелился. Тело отозвалось привычной ломотой, спина затекла, шея болела, голова раскалывалась от продолжительной боли, виновником был выпитый дешевый виски. Или джин. Или всё вместе. Рядом на подушке лежал чужой длинный рыжий волос, не его, он свои никогда не красил, всегда оставался натуральным брюнетом. Гето проводил по волосу пальцем, потом смял и бросил на пол. Он уже не помнил, с кем спал прошлой ночью. Мужчина? Женщина? Неважно. Все они были просто источниками тепла и способом заглушить внутренний вой, который начинался ровно в тот момент, когда он оставался один.       — Твою мать. — выдохнул парень, садясь на кровати.       Простынь была помятой, в пятнах, он предпочёл не вглядываться, каких именно. На тумбочке стояла наполовину пустая бутылка дешёвого виски, рядом - пепельница, доверху забитая окурками. Один окурок всё ещё дымился. Значит, он курил уже после того, как… После чего? Он потянулся за сигаретами, щёлкнул зажигалкой. Первая затяжка обожгла горло, но это была хорошая боль – знакомая, предсказуемая. Единственная боль, которую он выбирал добровольно.       В квартире было тихо. Слишком тихо. Из соседней комнаты не доносилось ни звука: сосед-алкоголик либо умер, либо ещё не проснулся. Сугуру предпочёл бы первый вариант. Хотя бы потому, что тогда в доме появился бы хоть какой-то ажиотаж, полиция, скорая. Что-то, что нарушило бы это гнилое болото обыденности.       Он встал. Пол был холодным, ботинки валялись в углу, один на боку, второй под кроватью. Сугуру прошёлся босиком до ванной, по пути перешагивая через пустые банки из-под энергетиков, газету трёхдневной давности и чью-то чужую рубашку, видимо, того самого ночного гостя, от которого остался только волос. В зеркале на него смотрел человек, которого он почти не узнавал. Тёмные круги под глазами, небритость, бледная кожа с серым оттенком. Глаза – пустые. Не уставшие, не грустные, не злые. Пустые. Как у рыбы на прилавке.       — Красавец. — хрипло сказал он своему отражению. — Иди умойся.       Ледяная вода помогла. Немного. Парень плеснул её в лицо раз, второй, третий. Потом долго смотрел, как капли стекают по подбородку и падают в раковину. Кап-кап-кап. Ещё один ритм, ещё один способ не думать.       Он вернулся в комнату, нашарил на полу джинсы, грязные, но других чистых всё равно нет, натянул их, затем свитер, который помнил лучшие времена, когда был тёмно-синим, а теперь стал выцветшим серо-сизым. Кошелёк. Проверил: две тысячи йен, мятая купюра и мелочь. На табак хватит, на виски уже нет. И на бордель, куда он собирался сегодня, тоже не хватит. Но у него там должок. Или не должок, просто хозяйка знала, что Гето платит всегда, рано или поздно. Сегодня он заплатит телом? Или опять отдаст свою куртку? Какая разница.       На кухонном столе, заваленном объедками, лежал блокнот. Гето открыл его на первой странице. Там было написано его же рукой, но будто чужим, отстранённым почерком:       «12 апреля – занять у К. 5000».       «15 апреля – К. не дал. Занять у М.»       «18 апреля – М. послал. Продать часы».       «20 апреля – часы никому не нужны. Занять у хозяйки борделя».       «25 апреля – хозяйка дала под 50%. Сдохнуть».       Последняя запись была просто: «Зачем?» – и больше ничего.       Гето захлопнул блокнот. Взял со стола недоеденный вчерашний онигири, откусил – рис успел зачерстветь, а начинка отдавала холодильником. Он жевал механически, глядя в стену. Вкуса не было. Еды не было. Было только действие – жевать, глотать, не подавиться.       «Зачем?» — повторил он мысленно.       Ответа не было. Только тишина, запах пепла и пульсирующая боль в висках.       Город встречал его привычным шумом. Сугуру вышел из подъезда и зажмурился – солнце, даже сквозь облака, резало глаза. Он не был на улице двое суток. Выжил на запасах виски и сигарет, время от времени погружаясь в тягучий, без сновидений, сон. Сейчас воздух казался слишком свежим, почти стерильным, и от этого тошнило.       Он шёл медленно, не глядя по сторонам. Прохожие обходили его стороной – то ли чувствовали запах, то ли просто не хотели связываться с человеком, который выглядел как ходячая катастрофа. Сугуру их понимал. Он бы сам обошёл себя стороной, если бы мог.       Дорога до квартала красных фонарей занимала минут двадцать. Гето знал каждый закоулок, каждую трещину на асфальте, каждого бездомного, который сидел у подземного перехода. Сегодня бездомный старик, с трясущимися руками, узнал его и кивнул. Парень кивнул в ответ. Между ними было странное братство: оба опустились на дно, просто разными способами. Старик выбрал улицу, Сугуру – квартиру без ремонта и литры дешёвого алкоголя.       Вывеска борделя была неоново-розовой, с одним перегоревшим иероглифом. «Райский сад» – так называлось это место, хотя раем там не пахло даже близко. Духота внутри смешивалась с запахами дешёвых духов, латекса и чего-то сладкого: возможно, ванильных свечей, а возможно, синтетической крови предыдущего посетителя. Хозяйка, тётя Мэй Мэй, сидела за стойкой. Женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и ярко-красной помадой, которая постоянно вылезала за контуры губ. Она подняла взгляд от журнала и усмехнулась.       — О, Сугуру-кун. Живой.       — Почти, — ответил Гето, садясь на высокий табурет.       — Деньги есть?       — Нет.       — А наглость есть? — Мэй Мэй отложила журнал. — Ты мне уже должен за три визита.       — Я отработаю. Телом. Или куртку возьми. — Он снял куртку и положил на стойку. — Вещь дорогая, кожаная.       Мэй Мэй взяла куртку, повертела, понюхала. Потом швырнула обратно.       — От неё псиной воняет. Иди уже, твой Садуко сегодня в хорошем настроении. Может, сжалится и даст тебе бесплатно. Но ты ему потом заплатишь, понял? Или я твои почки продам.       Гето кивнул. Он знал, что Мэй Мэй не шутит про почки. Или почти не шутит.       Комнаты находились на втором этаже, в конце длинного коридора с красным ковром. Ковёр был ужасно изношен так, что местами виднелись доски. Гето прошёл мимо комнаты, откуда доносились ритмичные звуки и приглушённые стоны, мимо другой, где кто-то громко спорил по телефону, и остановился у третьей двери. На ней висела табличка с именем: «Садуко».       Он постучал. Не сразу, а через три секунды дверь открыл Годжо Садуко – близнец священника, которого Гето ещё не знал, но его лицо уже успело стать привычным за последние месяцы. Белые волосы, собранные в низкий хвост, расстёгнутая шёлковая рубашка, открывающая ключицы и следы от укусов. Глаза – ярко-голубые, почти болезненно светящиеся на бледном лице. Садуко улыбался ленивой, сытой улыбкой кота, который только что съел канарейку.       — Сугуру-сан, — протянул он. — А я думал, ты умер.       — Все так думают. Пустишь?       Садуко отошёл в сторону, пропуская его. Комната была маленькой, но ухоженной: кровать с чёрным бельём, туалетный столик с кучей флаконов, вешалка с одеждой для выезда, затемнённое окно, выходящее во двор. Пахло здесь мускусом, лавандой и чуть-чуть сигаретами, хотя курить внутри запрещалось. Садуко явно нарушал правила.       — Опять в запое? — спросил он, падая на кровать и похлопывая место рядом.       — Не начинай, — буркнул Сугуру, садясь на край кровати, но через секунду лёг, потому что стоять на ногах было тяжелее, чем казалось.       — Я не начинаю. Я констатирую. У тебя вид, как у дохлой рыбы. Даже клиенты заметили бы, но тебе везёт – я твой единственный постоянный, и я привык.       — Ты циник.       — А ты нытик. — Садуко повернул голову к нему. — Серьёзно. Что с тобой в этот раз?       Сугуру молчал. Он смотрел в потолок, здесь он был чистым, без плесени, с лепниной. Хозяйка хотя бы следила за этими комнатами.       — Всё надоело, — наконец сказал он. — Не знаешь это чувство? Когда нет ни боли, ни радости. Просто… пусто. Как будто ты уже умер, но тело ещё ходит.       — Знаю, — неожиданно серьёзно ответил Садуко. — Каждый день, когда просыпаюсь и вижу это лицо в зеркале. — Он указал на своё отражения в стеклянной панели шкафа. — Красивое, молодое, но пустое, как моя голова после третьего клиента.       — И как ты справляешься?       — Деньги. Наркотики. Секс. Иногда всё вместе.       — Это не помогает.       — А что помогает, Сугуру? — Садуко приподнялся на локте, заглянул ему в глаза. — Ты думаешь, есть какое-то волшебное лекарство? Нет. Есть только забытьё. Или…       — Или что?       — Или ты идёшь в монастырь. — Садуко усмехнулся, но в этой усмешке не было издевательства. Только странная, горькая правда. — Там, говорят, можно найти покой. Или хотя бы тишину. Не ту, от которой сходишь с ума, а ту, которая лечит.       Гето фыркнул.       — Ты серьёзно? Я – и в монастырь? Я же торчал на героине, я спал с мужиками за деньги, я… я даже не знаю, как молитвы читать.       — А там научат. — Садуко пожал плечами. — Я вообще нерелигиозный, но слышал, что церковь берёт всех. Даже таких, как мы.       — Как мы?       — Сломанных. Грязных. Уставших.       Повисла тишина. Гето смотрел в потолок, а Садуко на парня. На лице последнего мелькнуло что-то неуловимое, может быть, сочувствие, а может, просто усталость от собственной игры.       — Ты за этим пришёл? — тихо спросил Садуко, проводя пальцем по груди Гето сквозь свитер. — Поговорить о смысле жизни или забыться на час?       — Второе, — хрипло ответил Гето. — Первое я уже пробовал. Бесполезно.       Садуко не стал больше спрашивать. Он переместился сверху, сел на бёдра Сугуру, и начал медленно расстёгивать его свитер – пуговица за пуговицей. Каждое движение было плавным, почти ленивым, и Сугуру чувствовал, как костяшки пальцев Садуко задевают его грудь сквозь ткань. Сугуру закрыл глаза, прикосновения были привычными, почти механическими. Они делали это уже десятки раз. Сугуру платил, или должен был платить – Садуко оказывал услугу. Никакой романтики, никаких обещаний. Просто два тела, которые использовали друг друга, чтобы заглушить внутреннюю пустоту.       Но сегодня было что-то другое. Гето чувствовал это в том, как медленно Садуко раздевал его, как долго задерживался на каждом участке обнажающейся кожи, как его дыхание становилось глубже, а пальцы – менее деловитыми и более... жадными. Обычно Садуко работал быстро, профессионально, без лишних нежностей. Сейчас же он словно наслаждался процессом, или делал вид. Его ладони легли на грудь Сугуру, разглаживая, ощупывая каждый мускул, каждое ребро, словно он впервые прикасался к этому телу.       — Ты какой-то другой, — прошептал Гето, когда его свитер упал на пол.       — Я всегда такой, — шепнул Садуко в ответ, наклоняясь ниже, так что его губы почти касались кожи. — Просто ты никогда не замечал. Ты всегда был в своих мыслях. А сейчас… сейчас ты здесь. По-настоящему. Может, потому что решил уйти?       — Я не решил.       — Решишь. — Садуко наклонился и поцеловал его в шею — легко, почти невесомо, но Гето вздрогнул. Губы Садуко были тёплыми, мягкими, и они задержались дольше обычного, приоткрылись, втягивая кожу. — Слышишь? Внутри тебя что-то щёлкнуло. Иначе ты бы не говорил про пустоту.       Сугуру хотел возразить, но Садуко закрыл ему рот поцелуем – не глубоким, но настойчивым, требовательным. Язык скользнул по нижней губе, прося разрешения, и Гето поддался. Их языки встретились, и поцелуй стал влажным, горячим, с привкусом дешёвого чая, который Садуко пил до этого. Руки Сугуру скользнули под рубашку Садуко, ощущая горячую, гладкую кожу, выступающие рёбра, тонкую талию. Шрамы. Он знал каждый шрам на теле Садуко – от заживающих порезов на бёдрах до ожога на левом предплечье, который тот получил от клиента-садиста. Гето не спрашивал, откуда они. Это было не его дело. Но сейчас он провёл пальцами по одному из шрамов – тонкому, белёсому, на ребре, и замер. Провёл ещё раз, кончиками пальцев, словно читая брайль. Садуко вздрогнул от этой неожиданной ласки… нет, не ласки, изучения.       — Не надо меня жалеть, — тихо сказал Садуко, но его голос дрогнул.       — Не жалею. Констатирую.       — Мы одинаковые, Сугуру. Оба сломанные. Только я хотя бы получаю за это деньги, а ты бесплатно убиваешь себя.       — Заткнись.       — Заткни.       Они снова поцеловались, на этот раз жёстче, почти грубо. Зубы столкнулись. Садуко прикусил нижнюю губу Гето и потянул, заставляя того застонать. В ответ Сугуру перевернул Садуко на спину одним резким движением, прижал его запястья над головой к матрасу. Садуко не сопротивлялся, его тело обмякло, подчиняясь. Только грудь вздымалась чаще, а в глазах, ярко-голубых, светилось что-то похожее на одобрение. Или вызов.       — Сегодня ты ведёшь? — спросил он, чуть запыхавшись.       — Сегодня — да.       Сугуру не стал ждать. Он отпустил запястья Садуко и рывком стянул с него рубашку, пуговицы брызнули в стороны, одна покатилась по полу. Теперь Садуко лежал перед ним обнажённый по пояс, бледный, худой, с тёмными сосками, которые сразу затвердели от прохладного воздуха. Гето наклонился и провёл по одному из них языком медленно, пробуя. Садуко тихо выдохнул, его пальцы зарылись в волосы Сугуру, не направляя, но поощряя. Гето взял сосок в рот полностью, начал посасывать, покусывать, обводить языком, пока тот не стал твёрдым и влажным. Затем перешёл ко второму, уделяя ему столько же внимания. Садуко застонал – низко, гортанно, его бёдра качнулись навстречу.       Дальше Гето не думал. Он отключил голову – ту самую, которая шептала ему «зачем» и «почему» каждое утро. Остались только ощущения: запах лаванды и мускуса, жар чужого тела под его ладонями, звук прерывистого дыхания Садуко, которое иногда становилось глубже, иногда тише, иногда срывалось на полустон. Он целовал его грудь, живот, проводил языком по дорожке тонких волос, ведущей вниз, к ремню джинсов. Садуко извивался под ним, его дыхание стало рваным.       Гето расстегнул его джинсы, стянул их вместе с бельём – резко, до щиколоток, и отбросил в сторону. Садуко лежал полностью обнажённый, его член был уже твёрдым, прижатым к животу, головка влажно блестела в полумраке. Гето провёл по ней языком, слизывая выступившую смазку – солёную, терпкую. Садуко всхлипнул и подался бёдрами вверх.       — Хочешь? — спросил Гето низким голосом, обхватывая его член у основания и слегка сжимая.       — Ты знаешь, что хочу.       — Скажи.       — Хочу... чтобы ты трахнул меня.       Гето усмехнулся и взял его в рот. Полностью, до основания, одним движением. Садуко закричал, его пальцы вцепились в простыню. Гето работал ртом умело – сосал, обводил языком головку, надавливал на уздечку, одновременно подготавливая его внизу. Он смочил пальцы слюной и прижал к сжатому отверстию Садуко. Тот инстинктивно развёл ноги шире. Первый палец вошёл легко, тело Садуко знало, что будет дальше. Второй – с лёгким сопротивлением, мышцы сжались, но тут же расслабились. Третий заставил Садуко застонать и податься навстречу.       Гето поднял голову, отпуская его член, и посмотрел на Садуко. Тот лежал с приоткрытым ртом, раскрасневшийся, его глаза блестели. Три пальца всё ещё были внутри него, двигались, растягивали.       — Готов? — спросил Сугуру.       — Да. Пожалуйста. Сейчас.       Он снял оставшуюся одежду, обнажая собственный член – крупный, с выступающими венами. Смазал его слюной и соком Садуко, который всё ещё был на его губах. Затем приставил головку к растянутому отверстию и вошёл одним плавным, глубоким движением до самого основания.       Они замерли. Оба. Гето внутри Садуко, чувствуя, как его мышцы обхватывают, сжимают, пульсируют. Садуко – с широко раскрытыми глазами, привыкая к заполненности. Их взгляды встретились.       — Двигайся, — прошептал Садуко. — Не останавливайся.       Гето начал двигаться – медленно в начале, длинными, чувственными толчками. Почти полностью выходя и снова погружаясь до упора. Садуко стонал в такт, его бёдра поднимались навстречу каждому движению, его руки обхватили плечи Гето, ногти впивались в кожу. Сугуру взял его под колени и закинул ноги себе на плечи, меняя угол проникновения. Головка члена задела простату, и Садуко выгнулся дугой с громким, почти животным стоном.       — Вот так? — выдохнул Гето, наращивая темп.       — Да... да... глубже... пожалуйста...       Движения стали быстрее, жёстче. Кровать скрипела в такт толчкам. Звуки их тел, влажные шлепки, прерывистое дыхание, стоны, наполняли маленькую комнату. Гето наклонился и снова поцеловал Садуко, заглатывая его стоны. Его рука скользнула между их тел и обхватила член Садуко, начав дрочить в ритм толчкам – быстро, сильно, большим пальцем по головке.       В какой-то момент Сугуру заметил, что Садуко смотрит на него – не закрывает глаза, как обычно, не отводит взгляд, а именно смотрит. Прямо. В упор. В его зрачках, расширенных от возбуждения, плескалось что-то большее, чем просто похоть.       — Что? — прошептал Гето, замедляясь, почти выходя.       — Ничего, — ответил Садуко, тяжело дыша. Его голос был хриплым, сломленным. — Просто хочу запомнить твоё лицо. На всякий случай.       — Для чего?       — Вдруг ты правда уйдёшь в церковь. Больше не увидимся.       Гето хотел сказать что-то едкое, но вместо этого просто прильнул губами к его ключице, затем к шее, к уголку рта. Он снова вошёл до конца – резко, глубоко, заставляя Садуко вскрикнуть, и возобновил темп. Теперь он трахал его с отчаянной, почти яростной интенсивностью, словно пытаясь что-то доказать. Садуко отвечал, встречал каждый толчок, сжимался вокруг его члена, тянул его за волосы, царапал спину. Их тела двигались в отточенном ритме, но впервые за все разы это было не просто механическое соитие. Это было почти признание.       Садуко кончил первым – с громким, протяжным стоном, излившись на свой живот и на руку Гето. Его тело содрогалось в спазмах, мышцы внутри судорожно сжимались вокруг члена Сугуру, сдавливая его. И Гето, не выдержав этого давления, кончил следом – с низким, гортанным рыком, изливаясь глубоко внутрь Садуко, наполняя его горячей, густой спермой. Он продолжал двигаться ещё несколько секунд, выжимая всё до последней капли.       Они закончили почти одновременно, как всегда, без лишних слов. Гето откатился на бок, тяжело дыша. Его семя вытекало из Садуко, пачкая простыню, но никто из них не двигался. Садуко потянулся за сигаретами, достал из тумбочки пачку, закурил. Его руки слегка дрожали. Он протянул сигарету Гето. Тот взял, сделал глубокую затяжку.       В тишине Садуко повернул голову и посмотрел на лежащего рядом Сугуру. Его взгляд скользнул по потному телу, по опадающему члену, всё ещё влажному от их смешанных соков, по следам ногтей на плечах.       — Знаешь, — тихо сказал он, выпуская дым в потолок, — если бы ты умел оставаться, я бы, наверное, не брал с тебя денег.       Гето молчал. Он смотрел в потолок, где трещина расходилась звёздным узором, и чувствовал, как пустота внутри – та самая, от которой он бежал, на мгновение заполнилась. Не исчезла. Но стала чуть меньше.       — Ты правда думаешь, что церковь может помочь? — спросил Гето, глядя в потолок.       — Понятия не имею, — честно ответил Садуко. — Я никогда там не был. Но что-то же должно помогать. Раз ты всё ещё жив, значит, ты ищешь ответ. А раз ищешь – значит, он где-то есть.       — Ты сегодня философ.       — А ты сегодня нюня. — Садуко легонько толкнул его локтем. — Ладно. Валяй. Проваливай в свою церковь. Может, тебе повезёт больше, чем мне.       — А почему тебе не повезло?       Садуко замолчал. Он докурил сигарету, затушил бычок о пепельницу, потом посмотрел на Сугуру. В его глазах на секунду мелькнула такая глубокая, древняя усталость, что Гето стало не по себе.       — Потому что мой брат… — начал было Садуко, но потом резко оборвал. — Неважно. Ты не знаешь, кто это.       — У тебя есть брат?       — Был. — Садуко перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку. Голос его стал глухим. — Есть. Был. Неважно. Просто уходи, Сугуру. И, если встретишь его… не говори, что знаешь меня.       — Как я узнаю, кто твой брат, если ты даже имени не называешь?       — Узнаешь. — Садуко поднял голову. Его глаза были сухими, но в них горело что-то, похожее на страх. — У нас одинаковые лица. Только он… он хороший. Не трогай его.       Гето хотел спросить ещё, но понял, что Садуко не скажет больше ни слова. Он встал, натянул джинсы, набросил свитер. Взял куртку со стула.       — Ладно, — сказал он. — Я пошёл.       — Не забудь про долг, — бросил Садуко в спину. — Мэй Мэй тебя убьёт.       — Знаю.       Он уже взялся за дверную ручку, когда Садуко окликнул его:       — Сугуру-сан.       — М?       — Там, в церкви… если увидишь его… скажи, что я жив. И что мне жаль.       Гето обернулся. Садуко сидел на кровати, обхватив колени руками. Без косметики, с растрёпанными волосами, он выглядел не как искушённый эскортник, а как потерянный подросток. Гето на секунду замер, поражённый этой уязвимостью.       — Скажу, — кивнул он. — Если узнаю.       — Узнаешь, — повторил Садуко. — Обязательно узнаешь.       Сугуру вышел на улицу. Вечерело, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в грязно-оранжевые тона. Он закурил новую сигарету, щурясь от ветра. Мысль, которую бросил Садуко, как сорняк, проросла в голове:       «Уйти в монастырь».       Сначала это показалось шуткой. Сейчас – уже нет. Гето перебирал в голове варианты. Он мог пойти искать работу, но кому нужен алкоголик с двумя тысячами йен в кармане и дырявой памятью? Он мог продолжить жить как раньше, но «как раньше» больше не работало. Пустота стала слишком громкой.       А церковь… церковь была где-то далеко, в горах. Он слышал о ней от одного из собутыльников – маленькая, белая, почти заброшенная. Там служил молодой священник, который якобы помогал отчаявшимся. Парень не верил в помощь. Но верил в тишину. В покой. В место, где можно просто сидеть и не думать о том, сколько ещё бутылок нужно выпить, чтобы отключиться.       — Схожу, — сказал он сам себе. — Просто схожу. Посмотрю. Если не понравится – вернусь и напьюсь до смерти.       Он докурил, затушил бычок о перила моста, под которым стоял. Внизу текла мутная река, отражающая огни города. Гето смотрел на воду и думал о Садуко. О его брате с таким же лицом, но «хорошем». О странном подарке – крестике, который Садуко всучил ему на прощание, сунул в карман куртки.       Гето нащупал его. Маленький, серебряный, холодный.       — Увижу – передам, — прошептал он. — А не увижу – значит, не судьба.       Он развернулся и пошёл в сторону автовокзала. Билет до гор стоил ровно столько, сколько у него было. Мелочь останется на хлеб.       Внутри, где-то глубоко, за пустотой, впервые за долгое время шевельнулось что-то, похожее на надежду. Или на любопытство. Сугуру не стал разбираться. Он просто шёл вперёд, туда, где дорога уходила из города, мимо квартала красных фонарей, мимо его собственного прошлого, которое он оставлял за спиной, как грязную, изношенную одежду.       Автобус отходил через сорок минут. Гето успевал купить бутылку воды и пачку крекеров. И выкурить последнюю сигарету перед долгой дорогой.       Он не знал, что ждёт его в церкви. Не знал, что у священника будет лицо Садуко, но с совершенно другими глазами. Не знал, что эта встреча разобьёт его мир и соберёт заново, но уже с другим человеком внутри.       Пока он знал только одно: он уезжает. И это уже что-то.