Две стороны одного креста

      Автобус чихнул напоследок и остановился на разбитой гравийной площадке, которую местные, вероятно, называли автовокзалом. Гето Сугуру вышел на воздух и зажмурился — не от солнца, а от тишины. Городской шум, который он привык считать фоном собственного существования, исчез. Остались только ветер, редкое карканье ворон и звук его собственных шагов по хрустящему гравию.       — Дальше пешком, — сказал водитель, выгружая его единственную сумку-рюкзак, который помнил лучшие времена. — Церковь на холме. Часа полтора ходу, если не сбиваться.

      Гето кивнул, не благодаря. Водитель посмотрел на него с тем смешанным выражением жалости и брезгливости, которое он видел на лицах людей уже много лет. Потом автобус развернулся и уехал, оставив его одного посреди леса.       Он закурил. Последнюю сигарету из пачки. Благо в сумке валялся целый блок сигарет, без него парень бы не выжил. Дым тянулся вверх, таял в сером небе. Гето поднял голову, холм действительно был виден. Белое пятно среди зелени, похожее на крошечный зуб, торчащий из дёсен земли.       — Ладно, — сказал он сам себе. — Сходим, посмотрим.       Тропа шла вверх, петляя между соснами. Воздух пах хвоей и влажной землёй — так не пахло в городе никогда. В городе пахло бензином, потом, перегаром и отчаянием. Здесь отчаяние пахло иначе. Свежестью. Гето не знал, нравится ли ему это.       Он шёл медленно. Не потому что устал, хотя ноги гудели после трёх часов в автобусе, а потому что не хотел приходить. Внутри всё ещё теплилась надежда, что церковь окажется запертой, или разрушенной, или просто — ненастоящей. Тогда он сможет сказать себе: «Я пытался. Не вышло. Вернусь и напьюсь до чёртиков». Но дорога вела вперёд, и белое пятно на холме становилось всё больше, чётче, реальнее.       Церковь оказалась маленькой. Белой, с облупившейся местами краской, с узкими стрельчатыми окнами и дверью из тёмного дерева, которое не видело лака уже лет пятьдесят. Колокольня — деревянная, покосившаяся, но колокол на месте. Рядом — небольшой домик, наверное, для священника. И огород. Кто-то сажал здесь овощи.       Гето остановился у калитки. Его вдруг пронзила мысль: «А что я скажу? Здравствуйте, я наркоман и алкоголик, примите меня в церковь?» Он не был готов. Но он никогда не был готов ни к чему в своей жизни, и это его никогда не останавливало.       Он толкнул калитку. Та жалобно скрипнула.       Двор был ухоженным — подметён, без мусора, с аккуратной скамейкой у стены. Гето прошёл по дорожке, поднялся на крыльцо. Дверь в церковь была приоткрыта — изнутри тянуло ладаном и старым деревом. Он хотел постучать, но передумал. Просто вошёл.       Внутри было полутемно. Свет проникал через витражи — бледный, разноцветный, ложился пятнами на каменный пол. Пахло свечами, воском и тишиной. Настоящей, тяжёлой тишиной, которая давит на уши. Гето сделал несколько шагов, оглядываясь. Несколько рядов скамей, алтарь в глубине, распятие над ним. Всё как положено, но какое-то ненастоящее. Как декорация в театре.       Он уже хотел сказать что-то вроде «есть кто живой?», когда из боковой двери вышла фигура в чёрной рясе.       — Вы по делу или душу спасать? — спросил человек с лёгкой усмешкой в голосе.       Гето посмотрел и забыл как дышать.       Перед ним стоял двойник Садуко. Те же белые волосы, та же бледная кожа, те же ярко-голубые глаза. Но не Садуко. Этот был другим. Несмотря на полное внешнее сходство, у этого было что-то… мягче, что ли. Взгляд — не наглый, не пустой, а скорее устало-внимательный. Ряса сидела на нём как вторая кожа, а в руках он держал потрёпанную Библию.       Гето смотрел и не верил. Он перебирал в голове варианты. «Может, Садуко решил подшутить? Переоделся священником?» Нет. Садуко не стал бы так стоять. У Садуко была другая осанка — расслабленная, почти наглая. Этот же стоял прямо, но без напряжения. Как человек, который привык к тишине и не боится её.       — Эй, — позвал священник. — Вы меня слышите?       — Ты, — выдохнул Сугуру. Голос его сел. Он прочистил горло. — Ты кто?       Священник удивлённо приподнял бровь. Жест был настолько похож на Садуко, что у Гето внутри всё перевернулось.       — Я служу здесь, — ответил тот спокойно. — священник Годжо. А вы, простите?       — Гето. — Он назвал только фамилию, как будто этого было достаточно. — Гето Сугуру.       — Приятно познакомиться, Сугуру. — Священник сделал шаг вперёд и протянул руку. Гето посмотрел на неё как на змею. — Вы пришли на исповедь? Или просто заблудились? Сюда редко заходят случайные люди.       — Я… — Парень вдруг понял, что не знает, что сказать. Правду? «Я пришёл потому, что ваш брат-близнец, который работает проституткой, посоветовал мне уйти в монастырь, а я думал, это шутка, но теперь вижу ваше лицо и хочу заорать»? — …Я ищу покоя, — выдавил он наконец.       Сатору — он всё же назвал его про себя Сатору, потому что «священник Годжо» звучало нелепо, — молча кивнул. В его глазах не было ни насмешки, ни удивления. Только спокойствие. Такое же спокойное, как у врача, который выслушивает симптомы.       — Покой, — повторил священник. — Редкий гость в этих краях. Но иногда залетает. Проходите, садитесь.       Он указал на скамью в первом ряду. Сугуру сел. Край скамьи был твёрдым, неудобным, как и всё в этой церкви, казалось созданным для того, чтобы напоминать телу о его смертности.       Сатору сел рядом, не за алтарь, не в исповедальню, а просто рядом, на расстоянии вытянутой руки. Это было странно. Гето привык, что священники держат дистанцию. Этот же пах ладаном и травяным чаем, и от него не хотелось отодвигаться.       — Рассказывайте, — мягко сказал Сатору. — Что привело вас сюда? Не в церковь вообще, а сюда, в эту глушь?       Гето молчал. Он смотрел на витражи, на разноцветные блики, которые танцевали на полу. Слова застревали в горле. Как сказать незнакомому человеку, что ты — дерьмо? Как сказать копии человека, с которым спал, что ты больше не хочешь жить?       — Я устал, — наконец сказал он. — Всё. Просто устал.       — От чего?       — От всего. От того, что каждое утро просыпаюсь и понимаю, что ничего не изменилось. От того, что мне не больно, не радостно, не страшно. От того, что я уже год не чувствую ничего, кроме тошноты после виски.       Сатору слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным — никакого шока, никакого осуждения. Будто он каждый день слышал такое. Может, так и было.       — А раньше чувствовали? — спросил священник.       — Раньше — да. Боль. Ярость. Кайф иногда. Но теперь ничего. Пусто. Как будто меня уже нет, а тело всё ещё ходит.       — Вы пробовали что-то менять?       Сугуру усмехнулся. Горько, зло.       — Я пробовал всё. Наркотики — разные. Алкоголь — до отключки. Секс — с кем попало. Драки. Адреналин. Ничего не работает. Друг посоветовал уйти в монастырь. Я подумал — почему нет? Хуже уже не будет.       — Друг? — Сатору чуть склонил голову. — У вас есть друзья?       — Был один. — Сугуру не назвал имени. Он смотрел на священника и думал: «Скажи сейчас, что он твой брат. Скажи. Я вижу, что ты знаешь. У вас одинаковые лица, чёрт возьми».       Но Сатору молчал. Он опустил глаза, перебирая пальцами страницы Библии, которую так и не открыл.       — В монастырь я вас не отправлю, — сказал он наконец. — У нас не монастырь, а приход. Одна церковь, маленькая, бедная. Но вы можете остаться здесь на несколько дней. Посмотреть. Поговорить. Если захотите.       — Захочу ли я? — Гето усмехнулся. — Я не знаю, чего хочу. Я вообще ничего не хочу.       — Это уже что-то, — тихо ответил Сатору. — Осознание — первый шаг.       — К чему?       — К переменам.       Они помолчали. Сугуру рассматривал профиль священника — острый нос, тонкие губы, длинные ресницы. Белые волосы, слегка растрепанные. У Садуко цвет волос такой же. Но Садуко никогда не выглядел таким… умиротворённым. Даже когда спал, у Садуко было лицо человека, который ждёт удара.       — Вопрос, — сказал Гето, нарушая тишину. — У вас есть семья? Родственники?       Сатору замер. Всего на секунду, но Сугуру заметил. Пальцы сжали Библию сильнее, потом расслабились.       — Зачем вам это? — голос священника стал чуть холоднее.       — Просто интересно. Вы молодой. Одни в лесу. Неужели нет никого?       — У всех есть кто-то, — уклончиво ответил Сатору. — Было. Но сейчас я здесь. И это главное.       — А близнец у вас есть? — Сугуру задал вопрос прямо, глядя в глаза.       На этот раз пауза затянулась. Сатору смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — боль? страх? гнев? — но быстро погасло.       — Нет, — сказал он. — У меня нет близнеца.       — Вы уверены?       — Я уверен, что вы задаёте странные вопросы, Сугуру Гето. — Сатору встал, одёрнул рясу. — Я предложил вам кров и тишину. Если вы ищете что-то другое, может быть, вам стоит поискать в другом месте?       Гето поднялся следом. Он был выше священника на пару сантиметров, и это давало ему ложное чувство превосходства.       — Простите, — сказал он, не испытывая ни капли раскаяния. — Просто вы напомнили мне одного человека.       — Надеюсь, хорошего? — Сатору не смотрел на него.       — Сложно сказать.       — Тогда, может быть, не стоит сравнивать?       Гето хотел возразить, но Сатору уже пошёл к боковой двери.       — Я покажу вам комнату для гостей, — бросил он через плечо. — Вы голодны?       Комната оказалась маленькой, но чистой. Одно окно, выходящее на лес, узкая кровать с серым одеялом, деревянный стол, стул, распятие на стене. И тишина. Такая густая, что Сугуру слышал, как бьётся его собственное сердце.       Сатору принёс чай — травяной, мятный, в глиняной кружке. Поставил на стол.       — Ужин через час. Я соблюдаю пост, но для вас найдётся рис и овощи.       — Я ем всё, — ответил Гето, садясь на кровать. Пружины жалобно скрипнули. — Спасибо.       Сатору кивнул и повернулся, чтобы уйти. Сугуру окликнул его:       — священник Годжо.       — Да?       — Вы действительно верите в то, что делаете? В Бога? В спасение? Или это просто работа?       Священник замер у порога. Его спина была прямой, но Сугуру показалось, что он сжался. Словно вопрос попал в больное место.       — Верю, — тихо сказал Сатору. — Иногда. В те дни, когда воспоминания не душат. В остальные дни — просто делаю, что должен. Так тоже можно.       — А если не помогает?       — Тогда я прихожу сюда, в эту комнату, и молюсь. Не Богу — тишине. Она иногда отвечает.       Он вышел, закрыв за собой дверь.       Сугуру остался один. Он сидел на кровати, сжимая кружку с чаем, и пытался осмыслить происходящее. Садуко сказал: «У меня есть брат. Он хороший. Не трогай его». Сугуру не тронул. Он просто спросил. И священник солгал. Спокойно, с каменным лицом. Солгал о том, что у него нет близнеца.       — Зачем? — прошептал Сугуру в пустоту.       Ответа не было. Только ветер за окном шевелил ветки сосен.       Ночью Сугуру не спал. Он лежал на узкой кровати, смотрел в потолок и прислушивался к звукам церкви. Сначала было тихо. Потом — шаги. Кто-то ходил по коридору, не зажигая света. Гето узнал бы эти шаги где угодно — Садуко ходил так же: бесшумно, но с лёгкой раскачкой. Близнецы.       Он встал, на цыпочках подошёл к двери, приоткрыл. В коридоре было темно, но в конце, у алтаря, горела свеча. Сатору стоял на коленях перед распятием. Он не молился — по крайней мере, не шевелил губами. Он просто смотрел на крест, и в отсветах свечи его лицо казалось восковым.       Гето наблюдал за ним долго. Сначала с подозрением, потом — с чем-то, похожим на жалость. В этой позе, в этом молчании было столько боли, что даже его, чёрствого циника, пробирало.       Священник не обернулся. Может быть, не слышал. А может быть, знал, что за ним наблюдают, и просто не хотел прерывать свой странный ритуал.       Сугуру вернулся в комнату, лёг. Перед глазами стояло лицо Сатору, и рядом наложенное, как плохой фотошоп, лицо Садуко. Одинаковые черты, но разная плоть. Один — сгоревший ещё при жизни. Второй — догорающий на глазах.       — Какого чёрта я сюда припёрся? — прошептал Гето.       Он хотел закурить, но вспомнил, что в церкви, наверное, нельзя. Вместо этого он сжал в кулаке крестик, который дал ему Садуко. Металл нагрелся от ладони.       «Если встретишь моего брата, не говори, что знаешь меня».       — Не скажу, — пообещал Гето. — Но он сам догадается. Не может быть, чтобы не догадался.       Перед рассветом он всё же забылся тяжёлым, без сновидений, сном. А когда открыл глаза, за окном уже серело, и кто-то тихо пел псалмы на другом конце церкви. Голос был чистым, высоким, почти женским. Сатору. Он служил заутреню.       Гето лежал, слушал и думал о том, как странно устроен мир. В одном месте его брат продаёт себя за деньги, в другом — поёт Богу. И оба несчастны. Оба сломаны. Оба прячут правду за масками — один за наглой улыбкой, другой за кротким взглядом.       — И что мне с этим делать? — спросил он у распятия на стене.       Распятие молчало. Но Сугуру показалось, что Иисус на нём смотрит с укором. Или с сочувствием. Он не разобрал.       За завтраком они сидели на кухне священнического домика. Сатору — в простой рубашке и брюках, без рясы — выглядел ещё моложе. И ещё больше похожим на Садуко. Сугуру смотрел на его руки, которые резали хлеб, и вспоминал, как те же самые руки, но чужие, гладили его спину в борделе.       — Вы плохо спали? — спросил Сатору, не поднимая глаз.       — Нормально. А вы?       — Я почти не сплю. Привык.       — От чего?       — От одиночества, — просто ответил священник. — Оно не друг, но с ним можно договориться.       Гето хмыкнул. Он взял кусок хлеба, намазал маслом. Вкуса не чувствовал, но жевал механически.       — Скажите, священник Годжо. А если к вам придёт человек, который знает о вас то, чего вы не хотите раскрывать? Что вы сделаете?       Сатору поднял глаза. В них снова мелькнула тень — страха? предупреждения?       — Попрошу его уйти, — сказал он. — Или уйду сам.       — А если он не уйдёт?       — Тогда, наверное, придётся рассказать правду. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт.       Они замолчали. Гето допил свой чай, поставил кружку на стол и сказал:       — Я останусь у вас на неделю. Если можно.       — Можно, — кивнул Сатору. — Но не ищите того, чего нет. Здесь только я и Бог. И то, Бог приходит не каждый день.       — Я никого не ищу, — солгал Сугуру, думая о крестике в кармане.       Они посмотрели друг на друга. Сугуру — с вызовом. Сатору — с тихой, почти материнской печалью. Будто он уже знал, чем всё кончится, и надеялся, что ошибся.       — Добро пожаловать в мою церковь, Сугуру, — сказал священник. — Надеюсь, вы найдёте здесь то, что ищете.       — Я уже нашёл, — ответил Гето. — Вопрос — что это будет.       Он встал из-за стола и вышел на крыльцо. Холм был окутан утренним туманом, церковь белела призраком. Гето закурил — наконец-то, первая сигарета за долгие часы, — и подумал: «Он врёт. Я знаю, что он врёт. Но зачем — вот в чём вопрос».       Дым таял в тумане, смешиваясь с ним, становясь невидимым. Как правда, которую Сатору прятал за чёрной рясой и псалмами.       Сугуру докурил, затушил бычок о перила и спрятал окурок в карман, чтобы не сорить на чужой земле. Это была его первая маленькая уступка. Не себе — этому месту. Этому человеку с лицом грешника и одеждой святого.       Он не знал, что впереди. Пока он знал только одно: он остаётся. Потому что ему некуда больше идти.