Неомения

В комнате Эдварда было свежо. Он открыл одно из французских окон настежь, когда они закончили «ритуал приватности» — так Эффи окрестила их поход по спальням — и прохладный воздух мягко вливался внутрь, пахнущий хвоей и чем-то сладким, едва уловимым. Когда Эффи подошла к оконному проёму — просто выглянуть, на секунду полюбоваться видом — Эдвард тут же оказался рядом. Он не касался её. Не загораживал от пропасти, не уговаривал отойти подальше. Просто встал рядом. На всякий случай. Эффи не возмутилась. Напротив — сама взялась за его руку, прежде чем чуть высунуться из окна. Совсем немного, чтобы оценить высоту. И Эдвард не понимал, какое чувство захватило его сильнее — восторг от того, что она молча просит его защиты, или ужас от того, что она вообще высунулась. Но даже так — на этом эмоциональном аттракционе — пальцы не дрогнули. Он держал её крепко, уверенно. Пока разум метался, тело не подводило. Никакой книги не было. Оба знали это с того самого момента, как она взяла его за руку в гостиной. И всё же Эдвард не знал, чего ждать. Не понимал, как себя вести, чтобы снова всё не испортить. Он стоял и молча ждал — любого знака, любого намёка, просто чтобы она показала, чего хочет от него. Будто читая его мысли, Эффи заговорила. — Я хочу потанцевать с тобой. Взгляд зелёных — как весенняя лесная чаща — глаз был спокойным, даже ласковым. Она не требовала, просто высказала, чего хочет. Эдвард замер. Когда они танцевали в последний раз... Он помнил каждую секунду. Её лицо в свете гирлянд, дрожащие плечи, слёзы, пропитавшие его рубашку насквозь. И те слова, которые разбили его изнутри. Его смятение отразилось на лице слишком явно. Эффи тихо вздохнула. — Вот поэтому я и хочу потанцевать. — Она шагнула ближе, склонила голову набок, доверчиво приоткрывая шею. У Эдварда перехватило дыхание. — Не хочу, чтобы ты помнил тот танец, — продолжила она. — Хочу новый. Мягкая улыбка коснулась губ, и пальцы рассеянно поглаживали его предплечье, повторяя рисунок проступающих вен. Эдвард медленно отошёл к полке с дисками. На секунду заколебался, пробегая взглядом по корешкам, а затем уверенно вытащил один. Поставил в проигрыватель. Эффи ждала. В воздухе между ними висело странное напряжение, трепещущее, как натянутая струна перед первым звуком. Из динамиков поплыл глухой гипнотический бас — низкий, обволакивающий. К нему добавились виниловые шорохи и искажённая гитара, которая не играла, а будто вздыхала. А потом вступил вокал Бет Гиббонс: глубокий, надломленный и соблазнительный. Эффи узнала его с первой ноты. «Glory Box» — она оценила чувственный выбор Эдварда. Опустила глаза, сняла с плеч накидку и небрежно бросила на кожаный диван, не глядя. Эдвард взял её за руку. Не спрашивая. Не дожидаясь, пока она будет готова. Он притянул её к себе — решительно, требовательно — и положил ладонь на оголённую поясницу, туда, где заканчивался корсетный топ и начиналась тёплая, мягкая кожа. Он повёл. И Эффи последовала за ним. Это было совсем не так, как тогда. Никакой бальной грации, никаких отточенных па. Только чистые, обнажённые эмоции. Его острое желание, смешанное со страхом. Её доверие и надежда. Эдвард прижимал её всё сильнее, и она не сопротивлялась. Её глаза были закрыты, голова покоилась на его плече — так естественно, будто всегда была там. Не прерывая танца, он наклонился и поцеловал в щеку. Коротко. Едва ощутимо. Словно проверяя — что будет. На лице Эффи расцвела слабая улыбка. Глаз она не открыла. Только повернула голову, подставляя другую щёку. Эдвард поцеловал снова. Тогда она повернулась к нему лицом. И он счёл это приглашением. Он осторожно поцеловал её в губы, едва касаясь. Она ответила так же легко. Они обменивались короткими, робкими поцелуями, словно пробуя друг друга заново, пока Эдвард не почувствовал, как внутри что-то надламывается. Сдержанность, которую он берёг все эти дни, треснула и осыпалась в один миг. Он бережно взял её лицо в ладони, и поцеловал глубже. Совсем чуть-чуть. Эффи схватилась за крепкие запястья. Не для того, чтобы остановить — ей просто нужна была опора. Мир качнулся, и она отчаянно зацепилась за него, потому что сама едва сдерживала себя, чтобы не наброситься прямо здесь и сейчас. Они всё ещё осторожничали. Всё ещё боялись спугнуть этот хрупкий, только-только восстановленный мост между ними. А потом с губ Эффи сорвался глубокий вздох — прерывистый и полный такого неприкрытого желания, что у Эдварда помутилось в голове. Он обхватил её мгновенно. Поднял в воздух, будто она была сделана из бумаги, и пронёс несколько шагов до кровати. Осторожно опустил на покрывало. Эффи почувствовала, как погружается в его запах. Вся постель была пропитана им — диким мёдом и раскалённым солнцем дубом, таким густым и тёплым, что у неё закружилась голова. Она потянулась к нему руками, и Эдвард уже забирался сверху, заслоняя собой весь мир. Ловкие пальцы Эффи привычно вплелись в бронзовые волосы — этот жест за месяцы стал для неё почти инстинктивным. Вторая ладонь легла на грудь, поверх тонкой серой футболки, которую она любила за то, что через неё можно было почувствовать каждое очертание подтянутого тела. Эдвард поцеловал снова. И на этот раз иначе. Глубокий, отчаянный поцелуй — в нём не осталось ни осторожности, ни страха. Ладонь скользнула по мягкому бедру, которого он больше не мог не касаться, стоило им остаться вдвоём. Пальцы обхватили мягкую плоть сзади, жадно сжали, и с губ Эффи сорвался короткий, приглушённый звук. Прямо в его губы. Эдвард замер на долю секунды. А потом выдохнул — резко, сдавленно, словно слова жгли горло: — Я так скучал… Голос стал хриплым, и звучал почти несчастно от того, как сильно он её желал. Этого хватило. Всё тело Эффи отозвалось — на слова, на звучание его голоса. Голова опустела. Все мысли, все тревоги, всё, что она планировала сказать или сделать — исчезло, растворилось в одном только ощущении его рук на теле. Она больше не могла думать. Только чувствовать. И хотеть большего. Эдвард опустился губами ниже — к шее. Эффи вздрогнула всем телом. Никогда раньше он не позволял себе такого. Только лицо. Временами — короткие, нежные поцелуи пальцев, когда брал её за руку и провожал до крыльца. Это был их негласный договор, их граница, которую он ни разу не переступал. Теперь всё было по-другому. Совершенно новое, неоткрытое. Его прохладные губы осторожно касались разгорячённой кожи, опускаясь ниже — к горлу, к тому месту, где бился пульс — и Эффи начала задыхаться. Она мотнула головой по подушке, будто это могло помочь набрать воздуха, но не вышло. Грудь вздымалась тяжело, неровно, и крепкая конструкция корсета показалась вдруг невыносимо тесной. Его ладони гладили тонкую талию, открытую полоску живота над поясом юбки. Пальцы то и дело проникали под плотную ткань неудобного теперь топа. А губы нащупали ключицы. Он был осторожен — ровно настолько, насколько мог в этом состоянии. И чувствовал, как нарастает дрожь в теле, как ноющее, болезненное тепло разливается внизу живота, опускаясь всё ниже. Он хотел её больше всего на свете. И боялся каждого лишнего движения. Губы Эдварда приоткрылись. Эффи почувствовала лёгкое, едва уловимое прикосновение зубов к ключице — и её голова запрокинулась. С губ сорвался короткий стон, совершенно бесконтрольный. Этот звук опьянил его. Дыхание сбилось, щекотало её обнажённую кожу, пока он прижимался всё ближе. Он опустился ещё ниже — туда, где когда-то её касался камень-оберег. Тот, что скрывал её от таких, как он, но не сработал на него. Теперь там была только она. Он целовал её у самого края топа, там, где начиналась ткань, и Эффи вцепилась в ткань футболки на спине, натягивая мягкий хлопок в попытке найти хоть какую-то опору. Даже лёжа на спине ей казалось, что она вот-вот упадёт. Одной рукой он потянул подол юбки вверх, задирая оливковую ткань всё выше, не отрываясь губами от груди. Когда прохладные пальцы скользнули под юбку и едва коснулись её ног, Эффи больше не могла сдерживаться. Она стонала негромко, прерывисто, хватая воздух короткими всхлипами. Руки дрожали в его волосах, футболка была безнадёжно помята. Эдвард практически добрался пальцами до верхней части её бёдер, когда сознание Эффи на долю секунды вынырнуло из омута наслаждения. Где-то на периферии, на самом краю, она услышала что-то. Тихое. Едва уловимое. Не его дыхание, не стук собственного сердца. Её сила, её нутро кричало, напоминало о чём-то важном, что она забыла в этом тумане. Эффи резко вцепилась в плечо Эдварда. Глаза распахнулись. Она замерла, пытаясь понять — что не так. — Эд… — тихо выдохнула она. Эдвард не остановился. — Эдвард… Она приподнялась — самую малость, но он почувствовал. Ему пришлось приложить усилие, чтобы оторваться от её тонких ключиц. Взгляд его был тёмным, затуманенным, он пытался сфокусироваться на её лице и не мог. Губы — непривычно розовые, припухшие от поцелуев — приоткрылись в немом вопросе. У Эффи защемило где-то глубоко внутри, но тут же что-то другое — тревожное — заклокотало и вытеснило всё остальное. Эдвард заметил беспокойство в её глазах и мгновенно напрягся. Подумал, что зашёл слишком далеко. Он должен был держать себя в руках. После всего, что она сказала ему тогда… А он снова сорвался. — Прости меня… Я… — Нет, нет! Стой! Они замерли. Оба — на грани, оба — сбитые с толку. — Ты это слышишь? — прошептала она взволнованно. Эдвард застыл и прислушался. Он слышал её сбивчивое дыхание, быстрый, как крылья колибри, стук сердца. Слышал негромкую музыку в комнате и другую — ту, что забыли выключить в гостиной этажом ниже. Больше никого — вся семья разбрелась по спальням, где он больше не мог их услышать. Эффи резко мотнула головой в сторону открытого окна. Глаза закрылись. Она напряжённо вслушивалась, но не могла понять, что именно её встревожило. Эдвард обратился к улице. Всё было как обычно: уединённые частные земли, залитые сумерками, свист ветра в кронах вековых деревьев, далёкий шум реки. Идеальная, знакомая картина. Разве что добавился один звук — тихий, обещающий скорое лето. Её большие глаза распахнулись, став ещё больше. Она уставилась на Эдварда. — Сверчки… Да. Это был он. Тихий стрекот первых сверчков — всего парочка, нашедшая друг друга в бескрайней зелени вокруг дома Калленов. Эдвард настороженно осматривал лицо Эффи. — Да, — осторожно подтвердил он. Ответа ждать не пришлось. Эффи засуетилась под ним с такой бешеной энергией, что ему пришлось привстать и выпустить её. — Сверчки! — воскликнула она, и в голосе уже звенела настоящая паника. Он не понимал. Совершенно. Эдвард видел, как она филигранно разделывает оленя, не моргнув и глазом. Как она заманила в ловушку и пленила вампира-охотника. И теперь её напугали насекомые? Невысказанный вопрос повис в воздухе. Эффи натягивала обратно свою накидку, путаясь в рукавах. Волосы растрепались, щёки горели — она выглядела так, будто сбежала от пожара. — Он едет сюда… «Он». Эдвард напрягся. Сразу понял, о ком она. — Рад обещал приехать, как только запоют сверчки, а я совсем забыла! Она заметалась по комнате, не зная, куда себя деть. Эдвард встал, приблизился к ней и мягко взял за плечи, вынуждая остановиться. — Всё хорошо… — прошептал он. Голос всё ещё был хриплым, но в нём звучала уверенность, которой он сам от себя не ожидал. Он улыбнулся. — Мы справились с Джеймсом. Не думаю, что твой дядя будет опаснее. — Для меня-то нет… — Она тревожно уставилась на него, хватая за руки. Эдвард поколебался лишь секунду. Страха в нём не было. Только странное, неожиданное спокойствие. — Не думаю, что он что-то мне сделает, — бросил он чуть беспечно, глядя куда-то в сторону, словно обдумывал интересную мысль. Эффи поразилась. Откуда это спокойствие? Она уже открыла рот, чтобы спросить, но он опередил: — Судя по тому, что ты рассказывала — он тебя любит. Она кивнула — медленно, пытаясь вникнуть в каждое слово. — Стало быть, шанс того, что он захочет сделать тебе больно, сделав что-то с твоим парнем… — он покачал ладонью в воздухе, — ну, скажем, пятьдесят на пятьдесят. Скулы ещё розовели от их близости. Он осторожно улыбнулся — так нежно и искренне, что Эффи резко выдохнула, даже не поняв, что едва дышала всё это время. Она кивнула — теперь уже решительно — и серьёзно заявила: — Да. Мы справимся. Не можем не справиться. — Да. Он крепко обнял её, и попытался передать через это объятие всё своё внутреннее тепло, которое было в нём только благодаря ей. И ему удалось: на серьёзном лице расцвела нежная улыбка.