Неомения

Пропустив завтрак, Эффи плескалась в прозрачной, как стекло, воде маленькой открытой бухты, которую отыскала в первые же дни на острове с помощью Талии. Утреннее солнце ещё не ушло в зенит, лучи не жгли кожу и не отражались от водной глади с той назойливой яркостью, что наступала позже, к полудню. Купальный костюм сидел на ней так, словно его шили не для пляжа, а для долгих летних странствий: свободный удлинённый белый топ на широких бретелях мягко облегал фигуру, не стесняя движений, а спортивные шорты с акварельным бело-синим принтом сидели высоко, не открывая ничего лишнего. Она с усмешкой вспомнила, как Эдвард впервые увидел её в этом купальнике. Он старательно отводил взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не могла не заметить — едва уловимое разочарование. Будто он рассчитывал на что-то более… откровенное. А получил наряд, который показывал не больше, чем её обычные повседневные образы. — Ожидал чего-то другого? — спросила она тогда самым что ни на есть хитрющим голосом. — Нет, — ответил он, глядя куда-то в сторону горизонта. — Врунишка. Сам Эдвард согласился войти в воду только через неделю их пребывания на острове. Это случилось на следующий день после ночной вылазки на охоту — ему удалось выследить пару диких кабанов в оливковых рощах материка. Выглядел он заметно посвежевшим, и, кажется, был достаточно расслабленным, чтобы решиться впервые раздеться при ней. Эффи честно пыталась не пялиться. Она и раньше знала, что Эдвард хорошо сложен. Но одно дело — угадывать очертания под тканью футболки, чувствовать их ладонями, и совсем другое — увидеть. Когда он стянул одежду, оставшись лишь в свободных бордовых плавках, она забыла, как дышать. У него была та самая V-образная фигура, которую древние ваятели запечатлевали в мраморе, не в силах оторваться от совершенства пропорций: широкие плечи плавно сужались к талии и узкому тазу, а на рельефном животе проступали чёткие линии мышц и вен, сбегавших вниз острым углом — тем, что когда-то называли «поясом Адониса». Она особенно старалась не смотреть ниже пупка. На тот самый острый угол. И могла бы честно похвалить себя хотя бы за то, что удержала челюсть на месте, а не таращилась с открытым ртом, пуская слюни. Эдвард тогда смутился сильнее обычного. Румянец тронул скулы и пополз к ушам. — Мои глаза здесь, — попытался пошутить он, но вышло куда тише, чем он планировал. Эффи откашлялась, чувствуя, как горят собственные щёки. — Плавки — отпад, — только и смогла выдавить она. А потом он вышел из тени скал на открытые лучи солнца, и Эффи едва не ослепла от переливов света на его коже. Тысячи крошечных искр вспыхнули разом, превращая его в живое созвездие. Она зажмурилась на секунду, но тут же открыла глаза снова, потому что готова была пожертвовать зрением ради этого зрелища. Без сожалений. Эффи почувствовала знакомое, едва уловимое ощущение на периферии сознания, и обернулась. По тени вдоль спуска к бухте ступал Эдвард: рубашка расстёгнута, купальные шорты уже на нём. А за ним босыми ногами по гальке семенила Талиа в крошечном детском купальнике. Оба несли тканевые мешочки — Эдвард тот, что побольше, а девочка — совсем игрушечный, но сжимала его с невероятной важностью. Талиа не отходила от Эдварда ни на минуту с тех самых пор, как он похвалил её иллюзорную рыбу. С того вечера она, видимо, решила, что этот странный бледный умбра — её личное открытие, и следовала за ним повсюду молчаливой тенью. Лита поначалу хмурилась, но к третьей неделе сдалась: теперь она отпускала дитя с ними на пляж, не провожая тревожным взглядом. Очевидно, достаточно доверяла Эффи. Как и собственной силе, когда ребёнок находился у воды. Они много купались втроём — вместе и по очереди. Ныряли в поисках диковинных морских жителей и красивых камешков. Эдвард привёл Талию в восторг умением надолго задерживать дыхание под водой. Его сердце стучало так медленно, что в моменты спокойствия ему даже не особо нужен был воздух. Он мог подолгу сидеть на морском дне — совсем неглубоко, далеко они не заплывали. Солнечные лучи всё равно доставали до его обнажённой бледной кожи через чистейшую прозрачную воду, и он сиял в футе под ними, как самый яркий бриллиант. Обе вис каждый раз пялились во все глаза, наблюдая, как его блеск рассеивается через толщу воды, создавая радужные блики. А потом он протягивал руку и хватал кого-то из них за лодыжку. Один раз он пощекотал Талию за пятку, и та вскрикнула, смеясь. Вода моментально завихрилась вокруг них, и Эдварду пришлось срочно выныривать — вода хватала его, пыталась прижать ко дну. Талия сердито захлопала ладошами по воде, успокаивая стихию. «Эй! Всё хорошо!» — кричала она на родном языке. Вода успокоилась, но больше Эдвард так не рисковал. За все эти недели Талиа успела перемерить на себе едва ли не все доступные ей визуальные эффекты. Несколько раз она делала себе янтарные глаза — точь-в-точь как у Эдварда — и Эффи каждый раз замирала, поражённая сходством. Она накладывала на свою кожу иллюзию татуировок Радована, цвет волос Эффи и Эдварда, а однажды девочка попыталась повторить блеск его кожи на солнце. Долго морщила лоб, щурилась, вглядываясь в слабые переливы света на своих оливковых предплечьях, но в итоге признала с тяжёлым, совсем не детским вздохом: — Вышло не так впечатляюще. В принесённых мешочках оказалась лимонная вода и закуски для Эффи. Странная троица устроилась на животах на огромном белоснежном махровом покрывале, расстеленном прямо на гальке в тени скал. Талиа, лёжа между ними, развлекалась тем, что меняла цвет разложенных ракушек — сперва на нежно-розовый, потом на бирюзовый — а затем принялась менять и их форму. Эффи и Эдвард аплодировали каждому превращению, и девочка радостно щурилась, как маленькая довольная кошка. И тут вопрос Талии раздался как гром среди ясного неба. — А как ты стал умброй? Эффи резко села. Взгляд заметался между ребёнком и Эдвардом. — Тали, это не очень красиво… — Всё в порядке, — перебил он. Эффи замерла. Эдвард смотрел не на Талию — на неё. В его янтарных глазах не было ни страха, ни сомнения. Только что-то очень спокойное. — Полагаю, я давно должен был рассказать. У Эффи перехватило дыхание. Он не рассказывал ни разу. А она ни разу не спрашивала. И вовсе не из чувства такта, как в случае с остальными Калленами. Она боялась. Боялась, что одно неосторожное прикосновение к этой теме — и он снова окажется в том тёмном месте, которое годами заставляло его ненавидеть себя и всё, чем он стал. — Должен был! — уверенно подтвердила Талиа, не заметившая ни напряжения между взрослыми, ни того, что её вопрос только что задел что-то очень хрупкое и важное. Эдвард перевернулся на спину и уставился куда-то вверх, в чистое, безоблачное утреннее небо Греции. Вдохнул — медленно. И начал. Он родился в Чикаго в 1901 году. Его родители — Эдвард и Элизабет Мейсон. Отец был преуспевающим адвокатом, человеком строгих правил и острого ума. Мать — домохозяйкой, мягкой и тихой, с тонкими пальцами пианистки, которые она передала сыну вместе с любовью к музыке. Он рос в достатке. Частная школа, уроки фортепиано, чинные воскресные обеды. Но мирная жизнь его не привлекала. Ему едва минуло семнадцать, а он уже мечтал о том дне, когда ему исполнится восемнадцать и он сможет наконец записаться в армию. Стать солдатом. Увидеть мир не через нотные строки, а через прицел винтовки. Даже не понимая до конца, что это вообще значит. В 1918 году в их дом пришла «испанка». Сначала слёг отец. Болезнь сожрала его за несколько дней, не оставив и следа от прежнего сильного мужчины. Мать держалась дольше, но вскоре слегла и она. А потом заболел и он сам. Его мать умирала, когда к ней пришёл доктор. Бледный, прекрасный, с медовыми глазами, полными сострадания, какого Эдвард никогда не видел у людей. И Элизабет, уже едва способная говорить, умоляла сделать всё возможное и невозможное. Спасти её сына. Тот врач был вампиром. Его звали Карлайл. И он выполнил обещание. Когда Эдвард умирал, Карлайл был рядом. И сделал единственное, что мог — обратил его. Грудь Эффи тяжело вздымалась. Сердце колотилось где-то у самого горла, пока она глазела на Эдварда. Его рассказ не был поэтичным. Не был полным эмоций. Он излагал биографию своей короткой человеческой жизни почти как второстепенную газетную сводку — сухо, ровно. Будто это ничего не значило. Но Эффи знала: это не так. Совсем не так. Он говорил так просто, чтобы не напугать ребёнка. А может — её. А может — самого себя. Талиа спокойно кивнула и продолжила расспросы так, словно они обсуждали погоду. — Ты правда пьёшь кровь только животных? — Правда. — А пробовал когда-нибудь человеческую кровь? Она меняла местами камешки и ягоды принесённого винограда, накладывала иллюзии, пытаясь запутать — где настоящее, а где обман. Эффи хотела остановить маленькую вис. Хотела сказать: «Хватит. Не сейчас. Не его». Но слова застряли в горле, образуя неприятный колючий ком. — Пробовал, — просто ответил Эдвард. — Те люди умирали? — Да. Глаза Эффи наполнились слезами. Плечи начали мелко дрожать. — Но перестал? Талиа взяла в руки камешек, замаскированный под виноградину, и осторожно попробовала на зуб — проверить, что иллюзия всё ещё только зрительная. — Перестал. — Ясно. — Она отбросила камешек в сторону, и на лету он снова стал просто камнем. — Это хорошо. Лита говорит, что вредить людям — нехорошо. — Она права. Эдвард всё так же бесстрастно глядел в небо, и оно отвечало ему взаимностью — бескрайней равнодушной синевой. А Эффи отвернулась к морю, вглядываясь в горизонт, стараясь не выдать себя. — Тебе нравится Эффи? — спросила Талиа. Эдвард улыбнулся — впервые за весь разговор. — Нравится. Талиа прищурилась, разглядывая его с той же цепкостью, с какой только что изучала свои иллюзорные камешки. — Ты даже любишь её? — Люблю. Больше всего на свете. Эффи громко всхлипнула. Эдвард мгновенно переключился: сел, развернулся к ней. Она сидела, обхватив колени, и тихо тряслась, делая вид, что рассматривает кончики собственных волос. Её сердце стучало быстро, неровно. Он осторожно коснулся её плеча. Эффи не обернулась. Только всхлипнула снова — чуть тише, чем в первый раз. Талиа вдруг поднялась и с абсолютно невозмутимым видом начала собираться обратно к дому. — Я хочу в туалет, — деловито сообщила она, ни на кого не глядя. И ушла — маленькая босая фигурка, удаляющаяся по тропе вверх, к каменному дому. Эдвард проводил её тревожным взглядом ровно секунду, а потом снова перевёл на Эффи. Она по-прежнему дрожала, и он понял: она не хочет показывать ему слёз. Не сейчас. Тогда он осторожно сел позади неё, обхватил руками и без малейшего усилия осторожно притянул к себе. Она легла спиной на его грудь — напряжённая, но не сопротивляющаяся. Он обнимал её, не видя лица, чувствуя только, как затихает дрожь в хрупком теле. — Я был честен, — прошептал он в длинные, влажные от морской воды волосы. — Я люблю тебя больше всего на свете, Эффи. Она только сдавленно вздохнула и вцепилась пальцами в его прохладные руки — так, словно он был единственной опорой посреди бескрайнего океана.