Неомения

Они провели на острове больше двух месяцев. Радован так и не смог разгадать загадку — как улучшить оберег. Что бы он ни делал, Талиа надевала камень, но Эдвард по-прежнему видел её. Чары ускользали от тёмного ведьмака, как вода сквозь пальцы, и он всё чаще сидел на веранде, задумчиво вертя в руках белый лунный камень, бормоча что-то на родном языке. За это время Эффи с Литой и Талией не меньше раза в неделю уходили одни на другую часть острова. Эффи объяснила просто: они собираются купаться. Как вис — обнажёнными. Только стихия и их тела, ничего лишнего. Эдвард тогда кивнул, сохраняя самое невозмутимое выражение лица, какое только мог изобразить. Но пару раз — совершенно против воли — очень живо представлял себе эту картину. Правда, в его фантазиях Лита и Талиа куда-то исчезали, и оставалась только Эффи. А когда он засыпал ночью, к этим фантазиям присоединялся он сам. Вообще, Эдвард поражался тому, как много спал за эти два месяца. То ли чистый морской воздух делал своё дело, то ли защищённые земли, пропитанные духом силы множества вис — но что-то заставляло его чувствовать себя легче. Сон приходил каждую ночь, как старый друг, и забирал в свои объятия без борьбы и тревог, без привычного внутреннего сопротивления. Пару раз они с Эффи выбирались на материк вдвоём — только он и она. Эдвард управлял катером уверенно, просто — будто делал это каждый день. В какой-то момент даже показал ей, как это делается: встал позади, накрыл её руки своими на штурвале и вёл вместе с ней, пока она смеялась. А потом они гуляли по вечернему и ночному Пелиону, шатались по узким мостовым, где старые каменные дома почти касались друг друга черепичными крышами, а из открытых ставен тянуло запахом оливкового масла и нагретой за день листвы. Эдвард всегда держал её за руку, и в этом простом жесте было больше слов, чем они могли бы сказать друг другу за целый день. В последний такой вечер — когда они вернулись — Радован сидел за столом во время позднего ужина и тяжело вздыхал. — Я не понимаю, чего я не учёл… — Он потёр переносицу. — Нужно больше времени. — Нам нужно домой, Рад. — Голос Эффи прозвучал твёрдо, как факт. — Мы и так слишком долго здесь. — Она права, — поддержала Лита. — К осени должны прибыть другие сёстры — знакомиться с Талией. Я не могу гарантировать безопасность Эдварда. Последние недели Лита называла его по имени. Не «эй», не «умбра», не «спутник Эффи» — Эдвард. Со временем что-то сдвинулось, растопилось, и теперь это имя, произнесённое спокойным, будничным тоном, прозвучало как самое важное признание. У Эффи внутри разлилось невероятное, щемящее тепло — одна из сестёр доверилась им. И в итоге приняла его. Талиа плакала, когда они стояли у порога — полностью одетые, с сумками наперевес. Слёзы бежали по оливковым щекам крупными беззвучными каплями, и она не вытирала их, словно считала ниже своего достоинства. Эффи тоже растрогалась, чувствуя, как к горлу подступает предательский ком. Она успела привязаться к этой крохотной, не по годам серьёзной девочке, и они пообещали друг другу обязательно встретиться снова — когда Талиа станет достаточно взрослой для путешествий. Потом девочка подошла к Эдварду и обняла его. Крепко, по-детски неуклюже. Эдвард неловко, но бережно потрепал малышку по голове, чувствуя её ускользающий изменчивый лимонный аромат — то сладковатый, то кислый, но сейчас такой горький. Он не ожидал, что ребёнок может так привязаться к кому-то вроде него. К тому, о ком узнала что-то страшное — к монстру. Но, кажется, он был единственным, кого это удивило. Лита не сдержала смешка, когда её дочь сквозь слёзы поведала, что будет скучать, потому что без его прохладной кожи ей будет жарко. Акцент Талии стал заметно мягче за время, проведённое вместе — она впитывала всё, как губка, и английский теперь звучал почти свободно. На прощание Лита наклонилась к Эффи и шепнула что-то на языке вис. Эффи покраснела мгновенно, до кончиков волос, и ответила голосом на целую октаву выше обычного. Лита открыто рассмеялась. С Эдвардом она тоже попрощалась иначе. Не так, как встретила. Она протянула руку — простой человеческий жест, но самый красноречивый из всех возможных. Он осторожно пожал ладонь, чувствуя, как прохладная вода — где-то там, под слоями кожи — отвечает на его прикосновение едва уловимым движением. Когда они отплывали, вода у острова билась о борт катера, словно пытаясь обнять их на прощание. Эдвард поймал себя на этой мысли и улыбнулся уголками губ. Теперь он знал, что это была не просто вода. Эффи жалела только об одном: она не могла набрать гостинцев и сувениров для тех, кто ждал дома. Радован запретил. Любая мелочь, любой намёк, способный косвенно указать на место, где они были — под запретом. Это не было в его духе — запрещать. Но Эффи знала, как Ковен бережёт убежища, в которых подрастают их дети. Поэтому Эффи послушалась, и Эдвард тоже. И хотя оба знали — его семья никоим образом не могла бы навредить ребёнку — спорить не стали. Просто приняли условия пакта о молчании. Так было правильно. Единственным намёком на пережитое остался загар Эффи. Её кожа на острове менялась медленнее, чем у человека, но всё же успела приобрести лёгкий, едва заметный тёмный оттенок — словно само солнце Греции решило оставить на ней свой поцелуй на память. Кожа Эдварда не взяла от солнца ничего: его сияние отбрасывало лучи обратно, и загар просто не мог к нему пристать. Он остался таким же бледным, каким улетал. В самолёте Эдвард серьёзно обсуждал с Радованом, какие детали путешествия он может раскрыть семье, а какие — нет. Например, ему разрешалось рассказать, на кого он охотился на материке: перечень видов был достаточно обычным не только для Средиземноморья, но и для большей части Европы. Единственное исключение — встреча со стаей волков, о которой Радован велел молчать. Так как они встречались не так часто. Эдвард задавал всё больше вопросов — ему жизненно необходимо было отвлечься. Потому что в хвосте самолёта его ждала кровать, а на ней — Эффи, которая снова хотела обниматься. И это было серьёзной проблемой. Очень серьёзной. За время на острове они сблизились эмоционально — так глубоко, как никогда раньше. Но физически отдалились. Большую часть времени рядом с Эдвардом находилась Талиа. Так что они могли позволить себе лишь украденные поцелуи, короткие и осторожные, да ненавязчивые прикосновения, которые только разжигали желание. Пару раз им удавалось целоваться на материке: когда поток туристов спадал и до возвращения на остров оставалось немного времени, они прятались в переулках ночного Пелиона и торопливо, жадно прижимались друг к другу, пока кто-нибудь из местных не прогонял их. Однажды Эдвард предложил выбраться ночью на другой конец острова — «просто погулять», только вдвоём. Но Эффи напомнила ему, что ночью остров переходит в режим охраны, и рисковать не стоит. Он понял. И не настаивал. Она была рядом практически постоянно, и всё же Эдвард отчаянно скучал по её телу. От этого он испытывал голод — но вовсе не вампирский. Пожалуй сейчас, когда Эффи снова позвала его лечь с ней на постель в хвосте самолёта, а его руки едва заметно задрожали, он мысленно поблагодарил её за тот закрытый купальник. Боже, если бы он был таким, каким он представлял себе его до поездки… он бы давно обезумел. И Лите пришлось бы утопить его — если не из чувства опасности, то хотя бы в качестве акта милосердия. И даже так, в этот момент, вид её босых открытых ног на свежем белье — Эффи оделась ровно так же, как по пути на остров — в сочетании с близким, обволакивающим ароматом её тела, заставлял Эдварда терять рассудок. Поэтому он болтал с Радованом. Без остановки. И ведьмак спокойно отвечал на все вопросы — даже на те, что казались чересчур глупыми. Возможно, он понял его без слов. А возможно, просто убивал время, разговаривая с умброй. Радован и сам задавал вопросы: про дар, про то, как Эдвард с ним справляется, почему не может отключить. А потом — среди прочих, будто невзначай — спросил, как тому живётся с этим. И этот вопрос прозвучал иначе, чем все предыдущие. Не технический. Личный. Словно он спрашивал не о таланте — о самом Эдварде, о его душе. А когда зашла речь о других телепатах, Эдвард ответил осторожно: — Аро. И пояснил: Аро — один из верхушки Вольтури, не самого древнего, но — на сегодняшний день — самого могущественного вампирского клана. Жестокого и властолюбивого. Большинство вампиров подчиняются их законам. Вольтури ревностно следят за соблюдением правил и с наслаждением наказывают тех, кто осмеливается ослушаться. Аро отличался от Эдварда во многом, включая сам дар. Он мог читать мысли только при прямом физическом контакте, но, в отличие от Эдварда, видел не сиюминутные размышления, а всё, что когда-либо побывало в сознании человека или вампира за всю его жизнь. Радован слушал внимательно, не перебивая. Потом сообщил, что он и некоторые другие вис знают о Вольтури. Но никто из них никогда не стремился узнавать подробностей. Эдвард добавил, что Карлайл когда-то жил с Вольтури. Всего два десятка лет, но узнал достаточно, чтобы рассказать, если Радован попросит. Ведьмак коротко кивнул. В хвосте самолёта Эффи слушала их разговор, рассеянно крутя в пальцах маленький камешек с бухты острова. Единственное, что ей позволили принять в дар от Талии — и лишь при условии, что она никому не расскажет, откуда он. Камешек был гладким, тёплым, и хранил в себе шёпот волн, которых больше никто не услышит. Они приземлились в аэропорту Сиэтла ранним утром, ещё до зари, и к завтраку уже вернулись в Форкс. Серое, привычно затянутое облаками небо встретило их тихо и буднично, словно они никуда не уезжали, словно не было в их жизни этих долгих, наполненных солнцем и морем двух месяцев. Эдвард прощался с Эффи у крыльца её дома. Стоял близко — слишком близко для простого «до встречи». Эффи шепнула, что обязательно даст знать, когда Радован отлучится, чтобы они наконец могли побыть вдвоём. Без украденных минут, без детского голоса за спиной, без невозможности коснуться друг друга. Она говорила, а её палец медленно скользил вниз — по его груди, по животу, по тонкой ткани футболки — пока не добрался до пояса брюк. Там она задержалась. И чуть оттянула край ткани. Эдвард издал тихий животный звук. Эффи услышала его только потому, что их лбы соприкасались, и её дыхание смешивалось с его. Она закусила губу, не позволяя себе ничего больше, хотя хотелось — до дрожи, до темноты в глазах. Духи, она так скучала... По его жадным губам, по сильным, но таким нежным рукам. По тому, как он шептал её имя, и забывал собственное, когда она оказывалась слишком близко. Ей было прекрасно известно, что он тоже соскучился по их близости. Просто она держалась лучше него. Чуть-чуть. Воспоминание о его внезапном признании — сразу после того тихого, страшного рассказа о прошлом — всё ещё жило внутри. Бабочки в её животе устраивали вечеринку с перфораторами, пробиваясь куда-то ниже, заставляя сходить с ума. Эффи бросила дорожную сумку прямо у двери спальни и сразу метнулась к телефону, оставленному дома. Включила — и экран ожил, замигал десятками непрочитанных сообщений. Сев на край кровати, принялась читать, жадно проглатывая строчки, соскучившись по голосам из прежней жизни. Она тут же принялась писать сама. Сначала — короткое «я вернулась» нескольким контактам. А потом, в течение нескольких часов, сообщения полились в ответ. Эмбри написал, что за лето наконец решился рассказать Анджеле всё — и просит помощи Эффи с планом. Анджела следом: скучала, переживала, что подруга не отвечала так долго. И коротко добавила, что они с Эмбри вроде как вместе, а вроде и нет, и она ужасно хочет обсудить это — но не с Джессикой. Только не с Джессикой. Сэм ответил уже после обеда. Одно слово: «Ок». Эффи хмыкнула — для него это было почти поэмой. От Эммета пришло: «спасибо, что вернули брата. мы думали создавать поисковый отряд». Эффи прыснула и быстро набрала в ответ: «и кого бы вы запрягли в намордник с ошейником для роли поисковой собаки?» Эммет прислал простое «lol», и она живо представила, как его гулкий смех сотрясает стены дома Калленов. Позже пришло сообщение от Эдварда: «Меня допрашивают. На помощь». Эффи захихикала, забыв на миг о заваривании чая на кухне. На лице медленно проступила хулиганская ухмылочка. Она подумала секунду и напечатала: «возможно, тебе следовало бы спрятаться у меня в спальне». Эдвард не ответил. Она глядела на экран, ждала — но тишина. И почему-то эта тишина казалась ей красноречивее любых слов. Что-то подсказывало: реакция была забавной. Очень.