Неомения

С момента возвращения с острова Эффи много времени проводила в лесу. После долгого пребывания в Средиземном море, среди скал, солёных брызг и бескрайнего горизонта, вернуться в настоящую чащу было для неё благодатью — почти как вернуться домой после долгого путешествия, только дом этот состоял из мшистых стволов, папоротников и влажного воздуха. Иногда она уходила в сторону резервации — на поиски ведьмовской добычи. В другой раз просто бродила по тем частям леса, куда Эдвард мог ходить с ней. И он ходил. Она стала больше практиковаться в других видах силы. Эффи объяснила, что врождённый дар, связанный с землёй, по идее должен был давать ей преимущество: она ожидала, что другие стихии поддадутся легче, чем прочим вис. Огонь, например, и правда оказался самым простым — создать искру не так уж сложно, если понимаешь суть. А вот направлять потоки воздуха или воды было куда труднее. Они несколько часов провели на небольшой поляне. В конце сентября, когда пасмурно, но ещё не холодно, земля дышит влагой, а воздух пахнет прелой листвой и хвоей. Эффи осваивала телекинез. Перед ней на старом поваленном бревне лежали в ряд несколько камешков — мелких, серых, самых обыкновенных с виду. Она пыталась поднять их в воздух. Получалось пока только сталкивать — один за другим они скатывались с бревна и падали в мох — но даже так Эдвард был впечатлён. Он знал: сила — это не магия в том смысле, какой вкладывала в это слово человеческая культура. Но для него всё, что она делала, выглядело как чистое, незамутнённое волшебство. — Ты бы видел Власту, — выдохнула она, откидываясь на руки. — Как она это делает. Хотя это даже не её дар. Но она освоила телекинез одним из первых. — Расскажи о ней, — попросил он. Эффи редко упоминала мать — и всегда в контексте «совершенной вис». Эдвард не давил. Она задумалась, откинувшись назад, и он увидел, как мгновенно под её пальцами начал расползаться мох. Земля хотела, чтобы ей было мягко, не дожидаясь просьбы. У Эдварда на миг перехватило дыхание. — Она как будто копия, но в то же время — противоположность Рада, — начала Эффи. — Оба очень холодные внешне. Но Рад на самом деле не такой. Это его сила сделала его таким. А внутри он как костёр — тёплый и щедрый. Он помогает всем, кому может. А Власта… — она помолчала. — Её дар — истина. — Она ясновидящая? — Нет-нет. — Эффи мотнула головой. — Это другое. Похоже на твой дар, но на более глубоком уровне. Ей не нужно читать мысли. Достаточно одного взгляда — на вис, на умбру, человека или артефакт — и она сразу видит саму их суть. Как будто прочитанная за секунду книга по одной лишь обложке. Эдвард попытался это представить. Сам он — да, в каком-то смысле видел истину. Но лишь в моменте, лишь то, что лежало на поверхности сознания. Он не мог увидеть душу — только мысли. — Поэтому она уже почти «там», — пробормотала Эффи, глядя куда-то вверх, в хмурое небо над поляной. Тяжёлые серые облака висели низко, обещая новый дождь, и в их неподвижности было что-то вечное, равнодушное. — Ей скучно. Представь: с самого рождения видеть не только суть всего живого, но даже суть самой силы. Она освоила столько всего в совершенстве за полторы тысяч лет — просто потому, что видела как. И потому, что больше нечем было заняться. — Твоей матери полтора тысячелетия? — Примерно. Она сама точно не помнит. В те времена не было настольных календарей или сотовых телефонов. А считать каждый год после пары сотен уже не имело смысла. — Эффи откинулась спиной на мох, который успел сплести для неё мягкое зелёное покрывало, почти как то, что лежало на её кровати. — Для вис это не так много. Она ещё не «древняя». Но иногда я думаю, что она уйдёт раньше других. Эдвард посмотрел на неё долгим серьёзным взглядом. — Ты не такая. Эффи улыбнулась. — Да. Знаю. Она потянула руки — к нему — и он подался вперёд раньше, чем осознал это. — Помоги мне, — прошептала она. — Остаться. Он поцеловал её, навалившись сверху, и мир вокруг перестал существовать — остались только мох, влажный воздух и её дыхание. Он мог бы закрыть её собой полностью, но она проворно высвободила ноги и обхватила его бёдра. Сердце ударило глухо и тяжко, а эхо этого удара отдалось в ушах. Ткань её разноцветной юбки натянулась, мешая, и он задрал её — нетерпеливым, резким движением. Он прижался вплотную, чувствуя её жар даже сквозь слои одежды, и одного только её стона хватило, чтобы голова пошла кругом. Напряжение внизу живота стало почти невыносимым. С тех пор как они начали заходить всё дальше, Эффи стала требовательнее — и он не мог, не хотел ей отказывать. Её проворные руки теперь оказывались под его футболками и рубашками раньше, чем он успевал это заметить. Она гладила рельеф его спины, переключалась на грудь, на живот. А когда пальцы спускались ниже — к поясу джинсов, как сейчас — у него темнело в глазах. Он не помнил, как схватил ткань чёрного кружевного топа и приспустил, освобождая грудь. Губы нашли её сами, и он целовал, не сдерживаясь. Эффи вскрикнула. Но в этот раз он не остановился — теперь он знал. Это была не боль. Это была сила её желания, вырывавшаяся наружу единственным доступным способом. Он не делал этого специально — касался её зубами — но сдержаться не получалось. И когда они мимолётно коснулись её соска, голос Эффи взлетел на фальцет. Она выгнулась всем телом, вжимаясь в него, ища ещё, больше. Её бёдра шевельнулись — совсем немного, но этого хватило, чтобы она почувствовала твёрдую плоть через грубую ткань джинсов. Двинулась снова. И ещё. Что-то треснуло. Звук был резким, сухим. И Эдвард оказался в десяти футах от неё. Он стоял, дыша рывками, не понимая, как перенёс себя сюда — тело сработало быстрее разума, вырвав из опасной близости. Руки дрожали. В глазах стоял испуг. Эффи приподнялась на локтях — волосы растрёпаны, щёки горят. Топ приспущен. Она непонимающе моргала, пытаясь осознать, что произошло. Секунду назад он был рядом — его вес, его губы и руки — а теперь стоял в десяти футах, вжимаясь спиной в ствол многолетней пихты. Он тяжело дышал, уставившись куда-то рядом с её локтем, и в потемневших янтарных глазах застыл такой ужас, какого она не видела даже в тот день, когда Джеймс вышел из леса. Она опустила взгляд. Рядом с её рукой, вплотную к предплечью, лежало бревно. Вернее, то, что от него осталось. Щепки, обломки, раздробленная труха. Одно из тех брёвен, которые она использовала для тренировок по телекинезу. Толщиной не больше её собственной руки — и расколотое вдоль, будто по нему ударили чем-то невероятно тяжёлым. У Эффи пробежал холодок по спине. Она резко подняла глаза на Эдварда. Его лицо исказилось от боли — он согнулся пополам, словно его ударили под дых. — Нет, — отрезала она. Голос был низким, твёрдым. Она встала так быстро, как только могла, и ринулась к нему. Он хотел увернуться — отдёрнуться, исчезнуть — но она схватила его за запястья. — Эдвард, нет. Она заговорила двумя голосами. Своим и тем — другим. Голосом силы, который звучал как сама земля — та, что была здесь задолго до них и будет ещё столько же. Который вторил её словам, делая их не просьбой — законом. Он больше не боялся этого голоса. Совсем не он пугал его сейчас. Больше всего на свете он испугался, что это было не бревно. Что он сломал её. Потому что мог бы. Вот так легко. Она впилась в него своими тёмными, почти чёрными глазами. — Это не я, — твердили голоса. Она перехватила его дрожащую ладонь другой рукой и прижала к своему предплечью — к тому самому месту, рядом с которым только что лежало расколотое бревно. — Это не я, — повторила она уже тем голосом, к которому он привык. Который он так любил. Её губы тряслись, но она держалась. — Я в порядке. Я цела. — Я подумал… — Ты ошибся. Она улыбнулась — слабо, сдерживая слёзы, которые уже стояли в глазах. — Пожалуйста, Эд… Он не двигался. Прижимался спиной к стволу, будто боялся, что стоит отойти — и что-то случится. Что-то непоправимое. Тогда Эффи быстро вернулась к зелёной перине из мха, нагнулась и подобрала то, что осталось от полена. Оно было трухлявым внутри — достаточно было сжать посильнее, чтобы из него посыпалась влажная коричневая труха. — Видишь? — Она надавила, и полено снова треснуло. — Даже я могу его разломать. Просто старое дерево. Может, это я его и сломала? Она нервно крутила остатки полена в руках, и голос её звучал почти легкомысленно — почти. Эдвард закрыл лицо руками. Страх отступил так резко, что ему стало плохо. Грудь сдавило, горло обожгло. Он почувствовал, как в глазах скапливается влага — вампиры не могли плакать, как люди, но всё ещё могли. И это было мучительно, до скрежета зубов, до боли в висках. Железы пылали, точно наполнялись раскаленной лавой. Эффи снова оказалась рядом. Обняла его за голову, притянула к себе, гладила по волосам. Приблизилась к самому уху — так близко, что он почувствовал тепло её дыхания. — Я тебя тоже, — прошептала она. — Больше всего на свете… Он замер. Всего на секунду. А потом отрывисто выдохнул — звук вышел сдавленным стоном — и схватил её. Всю, целиком, будто она была единственным, что имело значение. Потому что так оно и было.