Неомения

Просторная библиотека-кабинет была заставлена книгами — они заполняли высокие стеллажи от пола до потолка, теснились на тумбах, лежали стопками на главном письменном столе. Кроме этого стола и большого кожаного кресла здесь стояли небольшой диван и пара кресел, которые сейчас занимали двое — отец и сын. Они были одни во всём доме. Эдвард сидел, сжав пальцы в замок так, что костяшки белели даже на фоне бледной кожи. Карлайл сидел в кресле напротив, чуть подавшись вперёд. Он не перебивал, не задавал вопросов — ждал. И Эдвард рассказал ему всё. Всё, что должен был, чтобы Карлайл понял. Чтобы увидел картину целиком, а не отдельные, вырванные из контекста фрагменты. О том, как они заходили всё дальше. О том, как он терял контроль. О треске бревна, которое могло бы быть её костью. О том, как он отшатнулся, вжался в ствол пихты и был готов бежать — бежать от неё, от себя, от того, что едва не натворил. Эдвард не знал, как ему быть дальше. Он и правда чуть не сбежал. А если бы сбежал — потерял бы Эффи навсегда. Она не стала бы злиться. Не стала бы кричать или обвинять. Она бы просто взглянула на него своими зелёными глазами и тихо сказала: «Ты ушёл». И это стало бы концом. Потому что он дал слово — что останется. Карлайл слушал молча, не отводя спокойного, внимательного взгляда. А Эдварда всего трясло. Голос то и дело срывался, пальцы никак не могли найти покоя. Он и предположить не мог, как тяжело будет произносить это вслух — превращать в слова то, что до сих пор существовало лишь внутри, в темноте, в липком страхе, с которым он просыпался и засыпал. Если вообще спал. Карлайл помолчал, собираясь с мыслями, прежде чем заговорить. Когда он наконец произнёс первые слова, голос его был мягким, но в нём чувствовалась та особая настойчивость, которая появлялась только тогда, когда он говорил не как врач, а как отец. — Ты боишься её сломать, — проговорил он. — Это понятно. Я понимаю. Но она — не игрушка, Эдвард. И не смертная. Она — ведьма. И она гораздо крепче, чем тебе кажется. — Я мог бы её убить, — глухо отозвался Эдвард, не поднимая головы. — Но не убил. — Карлайл чуть подался вперёд, сокращая расстояние между ними. — Ты боишься причинить ей боль — но посмотри, что происходит сейчас. Ты уже причиняешь боль своим страхом. Она не боится твоей силы, Эдвард. Она боится, что ты уйдёшь. Эдвард уткнулся лбом в сцепленные ладони и шумно, прерывисто выдохнул. Плечи его дрогнули. — Что, если я и должен уйти? — прошептал он. — Что, если так будет лучше? — Ты этого хочешь? — спросил Карлайл просто, без напора. — Или она? Это принесёт кому-то из вас счастье? Эдвард не ответил. Да и не нужно было. Он знал: если уйдёт, то перестанет жить. Останется только существование — бесконечное, пустое, лишённое смысла. Как раньше. Только хуже. Потому что раньше он хотя бы не знал, каково это — быть счастливым. А Эффи? Сможет ли она жить без него? Карлайл, словно поменявшись с сыном местами, и, заглянув в его сознание, сообщил то, что Эдвард раньше не улавливал в мыслях отца. То, что ранее тот скрывал. — Радован кое-что сказал мне перед вашим отъездом, — признался он тихо. — Я не хотел повторять это тебе. Он сказал так: «Если он струсит — я просто сотру его из её памяти. Будто никогда и не было. И она будет жить дальше». Эдвард поднял голову. Медленно. С лица схлынули все краски, даже вампирская бледность стала какой-то другой — глубже, смертельнее. Он глядел на отца, и в почти чёрных глазах читалось то, что словами выразить было невозможно. Карлайл выдержал его взгляд. — Это не угроза, Эдвард. Это правда. Ты нужен ей. Но если ты решишь уйти — она не будет страдать. Потому что забудет. А ты… ты останешься один. С этим. Навсегда. Эдвард оцепенел. Он не знал этого. Никто не говорил ему. Словно эта тема была закрыта для него одного, заперта за дверью, к которой у него не было ключа. Он машинально скользнул в разум Карлайла. В его мыслях прозвучал тот разговор. Спокойный голос ведьмака, его прямой, ничего не выражающий взгляд. Ни злобы, ни угрозы — только выверенная, холодная констатация факта. Радован говорил это не для того, чтобы запугать. Он просто сообщал, как всё будет. И от этого становилось только страшнее. От одной мысли, что Эффи может забыть его, у Эдварда всё сжалось внутри — туго, до рези под рёбрами. Она была единственной, кто смотрел на него так. Без страха. Без обожания. Без желания обладать или подчиниться. Она видела его — настоящего, спрятанного за всеми слоями вежливости, вины и самоконтроля. Только она. И стереть его из её памяти означало стереть его из этого мира. — Ты можешь уйти в любой момент, — произнёс Карлайл тихо, но отчётливо. — Когда захочешь. Никто не станет тебя держать. Но… — он помедлил, и в этом «но» повисло всё, что не требовало слов, — вернуться ты уже не сможешь. Он крепко, по-отцовски сжал плечо Эдварда. В этом жесте не было приказа, не было попытки надавить или заставить. Только поддержка. Та самая, которую Эдвард чувствовал с первого дня их знакомства — с той самой больничной койки, где умирал человек и рождался кто-то другой. Карлайл не мог сказать ему, как поступить. Не имел права. Никто не имел. Он мог лишь указать на то, куда приведёт каждый из путей — и отпустить. Эдвард это понимал. И был благодарен. До дрожи, до невысказанных слов, которые теснились в груди и никак не хотели выходить наружу. Только сейчас, услышав это, он понял, насколько сильно ему нужно было услышать именно это. Не совет. Не утешение. А правду, произнесённую вслух.