Неомения

В школе Эффи всё возможное время проводила с Анджелой. Все перемены, обед, несколько общих предметов — каждая свободная минута была отдана разговорам, которые то и дело прерывались только затем, чтобы возобновиться с новой силой. У Анджелы накопились десятки вопросов, и каждый ответ порождал ещё больше — как гидра, у которой на месте одной отрубленной головы вырастали три новых. Эффи отвечала на большую часть из них — спокойно и дружелюбно, иногда с усмешкой. После школы Анджела стала частым гостем в ведьмином доме. И по совместительству именно сад Эффи превратился в негласное место встреч школьницы и оборотня — старая скамья у изгороди, увитой хмелем и виргинским виноградом, стала свидетелем большего количества откровенных разговоров, чем иная семейная кухня. Анджеле открылся новый мир. Эффи рассказала ей о вис — не всё, лишь то, что лежало на поверхности. Анджела нервно кивала, то и дело произнося: «Теперь понятно». Она сопоставляла то, что уже знала об Эффи — все её шутки про колдовство, странные предметы в бездонной сумке, череп сыча на столе в кафетерии и школьные слухи, которые, оказывается, были вовсе не слухами. Поэтому поверила быстро и приняла легко: да, её подруга — ведьма. Разумеется, Эффи не упустила возможности похвастаться и устроила маленькое шоу прямо в саду. Магония, которая уже начал менять листву на осеннюю, вдруг зазеленела, покрывшись молодыми почками, как в середине мая — тёплый оттенок сменился яркой, почти неестественной зеленью. Анджела пялилась на это зрелище, приоткрыв рот рукой. Об Эдварде Анджеле никто ничего не рассказал. У вампиров было строгое правило — хранить тайну о своей природе. Но ни у оборотней, ни у вис такого правила не было. И Эффи, и Эмбри при желании могли свободно трепаться о вампирах, однако не стали. Эффи лишь пожала плечами и сказала: «Это не моя тайна, чтобы рассказывать». А Эмбри ограничился коротким: «Тебе не нужно его бояться». Эдварда это откровенно поразило. Он прекрасно знал, что чувствуют оборотни к таким, как он: инстинктивную, вшитую в саму их ДНК неприязнь, которая порой перерастала в слепую, неконтролируемую ярость. Но даже так Эмбри удавалось сдерживать свои природные позывы. Возможно, так влияла на него Анджела, на которой он запечатлелся — якорь, удерживающий его в человечности. Или же это было его собственной особенностью. Эффи рассказывала, что Эмбри всегда был тихим и спокойным и даже после первого превращения на удивление хорошо контролировал себя. Анджела тем временем строила догадки насчёт Эдварда самостоятельно. Самые разные — от откровенно нелепых до весьма продуманных. Верный вариант тоже приходил ей на ум, но она мысленно отметала его по множеству причин, половина из которых были чистейшими голливудскими клише. Так что впервые за свою долгую жизнь Эдвард даже порадовался тому, какими глупыми и неточными были фильмы о вампирах. Хоть какая-то польза от кинематографа. Эффи потянулась к Анджеле сильнее, чем раньше. Прежде у неё просто появилась подруга среди смертных — это было приятно, интересно, но всегда оставалась невидимая стена. Теперь, когда Анджела узнала, каков мир на самом деле, стена рухнула. Эффи могла говорить с ней намного откровеннее, и Эдвард чувствовал её радость — искрящуюся, почти детскую — когда она рассказывала что-то, от чего у школьницы глаза становились размером с блюдца. Анджела слушала, затаив дыхание, и не перебивала. А потом задавала следующий вопрос — умный, неожиданный, показывающий, что она не просто слушает, но и осмысливает. И она не сбегала. Не впадала в истерики. Не пыталась раскопать то, что ей не положено было знать. У неё было удивительное чутьё — она спрашивала и чувствовала, когда ей говорят всё, а когда уходят от ответа. И тогда осторожно меняла тему. Эффи находила это качество невероятно ценным. Редким даже среди людей. Особенно среди людей. Однажды Анджела спросила — робко, теребя край фиолетовой кофты — может ли она стать ведьмой как Эффи. И Эффи с искренним, глубоким сожалением покачала головой: нет, это невозможно. Вис рождаются, а не становятся. Потом она взглянула на подругу долгим, оценивающим взглядом и добавила тихо: «Ты была бы отличной вис». Анджела познакомилась и с Радованом — когда тот вернулся на неделю. И, прежде, чем он снова исчез по своим загадочным делам, Эффи честно рассказала наставнику обо всём, что произошло за время его отсутствия: об Анджеле, об Эмбри, о том, что смертная теперь знает. Радован только вздыхал, но ничего не говорил. Кажется, его не слишком заботило, что ещё одна смертная узнала о существовании вис. Эдвард, который всё это наблюдал, не выдержал. Он помнил слова Эффи о «правилах» Ковена, на которые всем вис было начхать. Так что он собрался с мыслями, и спросил у тёмного ведьмака напрямую — как оно на самом деле? Он не против, что Анджела теперь знает их секрет? — По-твоему, она первая смертная, кто узнала? — спросил Радован в ответ, и одна его бровь слегка дрогнула. — И что, ты думаешь, она будет делать с этим знанием? Эдвард опешил. Он никогда не подвергал сомнениям правила своего мира. Им было запрещено выдавать себя — и точка. Независимо от причин. Но правда… А что могло случиться? Возможно, это могло быть опасно — раньше, века назад. Но сейчас? Кто вообще поверит Анджеле, расскажи она про ведьм и оборотней? А даже если найдутся те, кто поверят — что с того? Что они сделают? Голова Эдварда пошла кругом. Он решил пока не думать об этом. В вечер перед отъездом Радован внезапно — без всяких предисловий, без объяснений — предложил сделать Анджеле татуировку защиты. Если она захочет, конечно. Не такую, как у Эффи — не выжженные на костях символы — а на коже. Как те десятки знаков, что покрывали его собственное тело. Анджела посмотрела на узоры, проступающие из-под рукавов рубашки, на мгновение задумалась и ответила, что подумает. А однажды к саду Эффи пришла вся стая оборотней — знакомиться с Анджелой. У волков тоже были свои правила, и одно из них, нерушимое, гласило: вредить тому, на кого запечатлён член стаи, запрещено. Категорически. Без исключений. Теперь Анджела была под полной протекцией квилетов — хотела она того или нет. Она дрожала, вцепившись в руку Эмбри, когда из леса бесшумно вышли три огромных волка — каждый из них был заметно крупнее Эмбри в фазе. Сэм, Джаред и Пол. Эмбри тихо представил собратьев по именам, и Анджела, стараясь сохранять ровность голоса, поздоровалась. Получилось не идеально, но вполне достойно для человека, который впервые видит стаю гигантских оборотней на расстоянии вытянутой руки. Волки по очереди кивнули — очень человеческим жестом — и это поразило её едва ли не больше, чем сам факт их существования. Через какое-то время Анджела осмелела. Совсем. Она рассказывала Эффи — чуть смущённо, но с явной гордостью — что во время прогулки по лесу сама попросила Эмбри обратиться при ней. Когда она в себе, а не под действием зачарованного успокаивающего чая. Тот поначалу отказывался — мялся, отводил глаза, бормотал что-то про «слишком опасно». Но Анджела, с лёгкой хитринкой в голосе, призналась подруге, что использовала «грязный приём»: обняла парня и поцеловала. Эмбри обратился мгновенно, успев лишь отскочить на безопасное расстояние — чтобы не задеть её в процессе. Эффи рассмеялась, а Анджела краснела, но улыбалась. Эдвард, слышавший этот разговор краем уха, на мгновение замер. А потом поймал себя на мысли — колючей, неудобной — что это, должно быть, самая глупая женская черта: слишком сильно доверять тому, кто может тебя уничтожить. Эдвард часто наблюдал за этой новой дружбой ведьмы и смертной: у Эффи дома, в школе, на опушке леса. Но иногда он не знал, что они делают и о чём говорят, потому что оставался дома. И занимался тем, что принадлежало только ему одному. Учил русский. Играл на фортепиано — часами. Пытался писать свои композиции, хотя они выходили либо до отвращения простыми, либо невыносимо вычурными — будто он разучился находить середину. Охотился с семьёй. Разбирал движок красного BMW M3 Розали, потому что тот однажды издал подозрительный звук, и Эммет заявил: «либо ты починишь, либо я его добью». Он старался делать то, о чём они с Эффи договорились ещё весной. У него должна быть своя жизнь. Что-то, не имеющее к ней прямого отношения. Поначалу было тяжело. Скорее даже — невыносимо. Но со временем — медленно, незаметно, как прорастает трава сквозь асфальт — у него стало получаться. Иногда он даже ловил себя на том, что искренне наслаждается моментом, не думая о том, как сейчас хочет быть рядом с Эффи. И в первый раз, когда это случилось, его накрыло чувство вины — острое, тошнотворное. Ему показалось, что это неправильно. Что это почти предательство. Но он слышал мысли своей семьи. Эсми, которая глядела в его сторону с тихой радостью. Эммета, который думал: «Ну наконец-то». Даже Розали отмечала перемены и не находила в них ничего дурного. Они радовались за него. За его независимость. За то, что он «живёт», а не просто ждёт встречи. И тогда он вспомнил: именно этого хотела для него Эффи. Ей не нужна была его одержимость. Ей нужен был он — настоящий. Полноценный. Не половина, не тень, не отражение её самой. А он сам. И он начал радоваться своим изменениям. По-настоящему. Но было и то, что беспокоило. Разумеется. Всегда находилось что-то, что не давало спать по ночам и заставляло в сотый раз прокручивать в голове одни и те же мысли. Что-то, что он пока не мог — или не хотел — произносить вслух. С того случая на поляне что-то изменилось. Эдвард не мог понять, связано ли это с тем, что Эффи просто стала больше времени проводить с Анджелой, или с тем, что случилось на мху, под хмурым сентябрьским небом. Как никогда прежде он желал заглянуть в её мысли — просто чтобы понять, не мучается ли она, не винит ли его, не ждёт ли чего-то, чего он не даёт. Но знал, что не сможет. Никогда. А спросить прямо не хватало духу. Эффи как обычно сидела с ним на истории и английском. По-прежнему ездила с ним домой после школы. Улыбалась, шутила, рассказывала о том, что они с Анджелой обсуждали на фотографии, или какую косточку нашла в чаще резервации. Она была рядом — и в то же время чуть дальше, чем обычно. Теперь она как будто не старалась сама прикоснуться к нему. Редко тянулась первой для поцелуя — раньше она делала это то небрежно, то жадно. Нет, она не отшатывалась. Всегда отвечала на его осторожную близость, и в её ответе были мягкость, тепло и та тихая улыбка, от которой у него перехватывало горло. Её тело всё так же отзывалось на поцелуи и прикосновения. Но сама она не начинала. Словно давала ему пространство. Или ждала чего-то. Или — и эта мысль пугала больше всего — оберегала его от самой себя. Хотя, отметил Эдвард, она стала больше писать. Гораздо больше. За день он получал от неё по десятку сообщений — если не больше — стоило им оказаться дальше пятнадцати футов друг от друга. Эффи писала как дышала — никогда не заморачивалась с заглавными буквами, просто начинала печатать сразу, как есть. Эдвард же всякий раз нажимал кнопку смены регистра, даже ради одного слова. Она шутила, присылала странные фотографии: размытый снимок белки, спрятанные под мхом грибы, облако, подозрительно похожее на профиль Карлайла, фото домашних растений с разных ракурсов и подписями вроде «это Филл». И заигрывала. Порой так откровенно, что Эдварду пару раз пришлось сменить телефон, потому что старые трескались прямо в руке. Эммет как-то подколол брата, заявив, что вся прибыль Nokia теперь держится на одном только Эдварде. Эдварду захотелось врезать ему — не сильно, так, для профилактики. Но он знал: Эммет ответит. Просто потому, что это Эммет. И Эдварду это точно не понравится. Так что он просто сжал челюсть и промолчал.