Неомения

Эдвард сидел на постели, откинувшись к массивному ровному изголовью. В руках — «Собор Парижской Богоматери» — издание, подаренное Эффи. Он читал медленно, как читал бы человек: слово за словом, осторожно переворачивая хрупкие страницы, задерживаясь на иллюстрациях. Он любил эту книгу. И любил то, что она значила. Новенький блестящий Nokia 8800, лежавший у подушки, издал вибрирующий звук. Эдвард спокойно отложил книгу и потянулся к телефону. Он уже знал: это Эффи. В это время она как раз заканчивала с делами, и либо садилась к телевизору, либо устраивалась в постели с книгой. Теперь они часто переписывались по вечерам. Он открыл сообщение и не сразу понял. «я такая растяпа» Следом пришло второе. «представляешь, я случайно вылила на себя целый стакан воды» Эдвард замер. Эффи не пила воду. Почти никогда. Чай, иногда какао или сок — но не вода. Странно. Телефон снова пиликнул. «ужас, вся мокрая» Он перестал дышать. Это что — заигрывание? Проверка? Или она и правда просто рассказывает, как прошёл вечер? Он перечитал сообщения. «Вся мокрая». Нет, она определённо знала, что делает. Эдвард заставил себя ответить — коротко, сдержанно: «Что ты творишь?» «рассказываю, как у меня дела, а что?» Она точно заигрывала. Эдвард медленно выдохнул, чувствуя, как фантазия — предательская, мгновенная — уже рисует перед глазами образ: мокрые волосы, блестящая от влаги кожа, такая же, как тогда, на острове, когда она выходила из моря… «ещё и футболка белая была» Сердце качнуло кровь быстрее. Он почти увидел это — мокрую белую ткань, прилипшую к телу. Пальцы дрогнули на корпусе телефона. «ой, снова разлила…» Пауза. А затем: «ну вот, теперь ещё и трусики намокли…» Эдвард сглотнул так тяжело, словно в горле застрял камень. Он хотел написать что-то — что угодно — но не знал, что. Руки тряслись, и он изо всех сил старался не сжимать телефон, как все предыдущие. Корпус жалобно пискнул под давлением пальцев. Он сосредоточился и смог набрать только одно слово: «Эффи» Она ответила мгновенно: «обожаю, когда ты зовёшь меня по имени» А вскоре пришло ещё одно: «ох, прости, не могу писать, рука занята» «Что ты делаешь?» «не знаю, но мне так хорошо» В джинсах стало так тесно, что пришлось сменить позу. Он пялился на экран, чувствуя, как жар разливается по телу. Она была одна. В своей постели. И делала что-то, о чём он боялся даже думать, потому что мысли тут же превращались в картины, одна ярче другой. Её пальцы. Её дыхание. Её стоны — те, что он слышал на диване, на поляне, везде, где они заходили дальше обычного. Он не знал, была ли она серьёзна. Не подозревал, что она вообще занимается подобным, когда остаётся одна. Что касается себя, думая о нём. Эта мысль — о том, что она представляет его, фантазирует об их соединённых телах — ударила его, как молния. Он хотел узнать. Хотел сорваться с места и оказаться у её дома за считанные минуты. Но не смог встать с кровати. Буквы на маленьком экране плыли. Телефон отозвался снова — сообщение открылось автоматически. «жаль, что это моя рука, а не твоя» Мир рухнул. Окончательно и бесповоротно. Рука двигалась сама, он не мог остановиться. Закрывал глаза — видел её. Открывал — всё равно видел. В её постели. С рукой между бёдер. Извивающуюся. Её вздохи переходили в стоны. Запах её тела, казалось, заполнил всю комнату. Все мышцы напряглись. Он чувствовал, как пульсирует в собственной ладони. Голова запрокинулась. А потом — за болезненным напряжением последовало высвобождение. Яркое, желанное, вырвавшее из груди глухой, сдавленный стон. Эдвард не мог двинуться с места. Тело, только что сотрясавшееся от напряжения, теперь стало тяжёлым, ватным. Зрение медленно возвращалось, и он обнаружил, что просто пялится в потолок своей спальни. Идеально белый — не считая маленьких нарисованных символов в углу. Дыхание постепенно выравнивалось. Впервые за долгое время он почувствовал расслабление. Настоящее, глубокое. Он просто лежал, не двигаясь. Ему показалось — или это было правдой? — что до этого он полгода таскал на себе огромный булыжник. И только сейчас, в эту самую минуту, камень наконец свалился с плеч и ухнул куда-то вниз, разбившись о невидимый пол. Конечно, он знал: это расслабление продлится недолго. Но сейчас — в моменте — ему было всё равно. Вдруг в голову пришла мысль — простая и ясная. Должно быть, именно поэтому Эффи всё ещё терпеливо ждала, пока он будет готов. Потому что делала «это». Сбрасывала часть напряжения, которое копилось между ними, искавшее выхода, но не находившего. Чтобы не терять рассудок. Чтобы не сойти с ума от желания — как все эти месяцы сходил с ума он сам. Внезапно его накрыло горячее, совершенно иррациональное чувство стыда. Оно подкралось незаметно и ударило под дых, заставив зажмуриться. Он снова почувствовал себя мальчишкой. Смертным подростком, который прятал грязные простыни от матери, сгорая от унижения при одной мысли, что кто-то может узнать. Спустя столько лет он мог с уверенностью сказать: его мать, конечно, всё знала. Понимала — как понимают матери взрослеющих мальчиков — и тактично молчала, не подавая виду. Но тело помнило. Помнило тот стыд, тот жар, то отчаянное желание провалиться сквозь землю. Он перекатился на бок и зарылся лицом в подушки — безупречно белые, пахнущие льном и сиренью, которую Эсми добавляла при стирке. От одной мысли, что приёмная мать может найти покрывало, его передёрнуло. И джинсы. Придётся сжечь и то, и другое где-нибудь в лесу. Без свидетелей. Без улик. Позже пришло другое чувство. Глупое, абсолютно идиотское — и оттого ещё более жгучее. Ревность. Он знал, что это нелепо. Смешно. Абсурдно до последней степени. Ревновать свою женщину к её собственным рукам — какой надо быть самовлюблённой развалиной, чтобы вообще до такого додуматься? Но ничего не мог с собой поделать. Мысль о том, что не он доставляет ей наслаждение — что она сама, одна, в своей постели — подрывала его мужское самомнение с методичностью хорошо заточенного ножа. Он лежал, глядя в потолок, и ворочал эту мысль, как занозу, которую невозможно вытащить. Не он. Её пальцы. Её дыхание. Её удовольствие — без него. Это было глупо. Это было по-детски. Но от этого не становилось легче. Он не сомкнул глаз до самого рассвета. Не спал. Не читал. Просто лежал без движения и перебирал в голове одно и то же — пока первые серые лучи не просочились сквозь высокие окна, напоминая, что ночь кончилась, а мир никуда не делся. И только тогда, повернув голову, он заметил рядом с собой абсолютно нетронутый, целехонький телефон. Который он вчера не сломал. Который пережил эту ночь. Эдвард уставился на него с таким выражением, будто телефон только что спас ему жизнь. Эффи была невероятно горда собой. После случая с расколотым бревном она боялась прикоснуться к Эдварду сама. Не потому, что не хотела — наоборот, хотела до безумия. Но страх оказался сильнее желания: страх, что она не сможет остановиться, что из-за неё он снова испугается, снова решит, что он — чудовище, которое вот-вот сломает ту, кого любит. Она не могла допустить этого снова. А потом — наткнулась на какой-то глупый сериал, начав с середины и даже не запомнив названия — где героини оживлённо делились опытом флирта по телефону. И прозвучало слово, которое Эффи раньше не слышала: «секстинг». Она уставилась в экран. Это показалось идеальным выходом. Никаких рисков. Конечно, это было совсем не то, чего бы ей на самом деле хотелось. Она хотела его — рядом, без этого проклятого расстояния, которое он сам же и создал. Но это было лучше, чем ничего. Лучше, чем боль в потемневших от ужаса глазах. Лучше, чем его желание сбежать. Поначалу она не была уверена, что сработает. И была права. Она замечала, как он переставал отвечать, а потом — как менялся его телефон. Сначала — вроде тот же, но более блестящий, словно только из коробки. Потом вдруг коричневый. А потом снова чёрный. Она не спрашивала, но догадывалась: старые погибали под натиском напряжённых пальцев. Но она всё равно пыталась: флиртовала, намекала, заходила то с одной стороны, то с другой. А потом решилась. Пошла ва-банк. Радована не было в городе — она осталась одна. Идеальное время. Сначала написала про стакан воды. Когда он ответил — сердце пропустило удар: телефон был жив, а значит, у неё были все шансы. Потом — её имя. А потом — его вопрос, осторожный, но уже вовлечённый. У неё получилось заманить его, втянуть в эту игру. От одной мысли о том, чем он мог быть занят в этот момент — из-за неё, из-за её слов — собственное тело отозвалось жаром. А на следующее утро, когда она вошла в кабинет истории и увидела его горящие, пунцовые уши и до безобразия милый, смущённый взгляд — она поняла: у них получилось. Всё получилось. Она едва не выпрыгнула из ботинок от радости. И ей не терпелось повторить. Снова. И снова. Она хотела его — до боли в груди, до дрожи в коленках, до бессонных ночей, заполненных только мыслями о нём. И если сейчас это был единственный способ быть с ним — пусть не вживую, пусть только через слова на экране — её это более чем устраивало. Она не ведала, что натворила.