Неомения

Эффи пришлось объяснить Анджеле и волкам, что её дом временно закрыт для дружеских визитов. «Для всеобщего блага», — пояснила она, и по её тону все сразу поняли: лучше не спорить и просто подождать. Эдвард честно старался быть сдержанным и вежливым по отношению к кицунэ — хотя бы ради своей девушки-ведьмы. Но Кая делала всё, чтобы превратить эту задачу в невыполнимую. Её вызывающее поведение усугублялось с каждой минутой. Достаточно было Эффи просто отвернуться — и лиса тут же подбиралась ближе, понижала голос до интимного шёпота, бросала взгляды, от которых хотелось отойти на безопасное расстояние. Когда же Эффи выходила из комнаты, Кая становилась откровенно невыносимой: заигрывания переходили всякую черту, превращаясь практически в домогательства. Однажды, когда оба сидели на диване, она просто закинула на него свои тонкие длинные ноги, обтянутые бордовой кожей. Эдвард сумел не выдать неприязни — ни единым мускулом — и сбросил их. Не грубо, но достаточно твёрдо. Голоса в её голове тут же зароптали. Одни злились, что её обаяние не работает на этого вампира. Другой — ехидный, насмешливый — заметил, что, мол, ничего удивительного: её ноги слишком тонкие, а «этому» явно по душе более налитые, мягкие и упругие формы одной конкретной вис. Третий голос просто засмеялся — высоко, противно. Эдвард тогда смутился до кончиков ушей и был вынужден физически дистанцироваться от лисицы — скрыться на кухне, поближе к Эффи. Но даже оттуда он слышал посмеивание её голосов, обсуждавших его потрясающую реакцию. Один раз им все же удалось поговорить почти нормально. Он спросил об ультрамариновом маслкаре — хотя бы для того, чтобы сменить тему с опасной на относительно безопасную. — Ford Mustang Fastback 1968 года выпуска, — уточнила кицунэ, и в её голосе мелькнула искорка гордости. Разумеется, Эдвард это знал. Он знал об этой машине всё: американская классика, хищный и динамичный маслкар, один из тех, что заставляли сердце любого автолюбителя биться чаще. Он вынужден был признать — хотя бы мысленно — что Кае этот автомобиль подходил. Идеально. Они обсудили двигатель, салон, подвеску, и Эдвард почти расслабился — почти поверил, что можно общаться с этой лисицей без риска для собственного душевного спокойствия. Но Кая быстро сменила тему: предложила прокатить его «с ветерком», сопроводив предложение таким взглядом, что смысл у него оказался как минимум двойным. Эдвард холодно отказался без пояснений. Иногда Кая срывалась куда-то по вечерам — в Порт-Анджелес, а то и в Сиэтл. Возвращалась под утро, а порой аж к обеду следующего дня: потрёпанная, довольная и сытая. От неё пахло чужим желанием и дешёвым барным дымом. И в каждый такой вечер, едва за Каей закрывалась дверь, Эффи писала Эдварду: «я одна». Он появлялся у её крыльца быстрее, чем она успевала заварить чай — и они наконец могли побыть вдвоём. Без лишних голосов. Без двусмысленных взглядов. Без хищных улыбок, от которых у него сводило челюсть. После каникул они стали время от времени спать в одной постели. Не часто, ведь Радован то и дело гостил у Эффи. Она, конечно, пыталась донести до Эдварда, что ничего страшного не случится, если он останется ночевать, пока наставник спит в гостевой спальне. Но его моральные устои не позволяли ему подобного — и точка. Никакие уговоры не помогали. А в последнее недели спать вместе стало практически невозможно. Потому что все попытки неизбежно кончались одним и тем же: тяжёлым дыханием, прерывистыми поцелуями и слабыми, заранее обречёнными попытками оторваться друг от друга. Что плохо сказывалось на бодрости Эффи последующим днём. Ну а теперь — эта лисица. Кая, которая всё время прижималась к Эффи, обнимала её за талию, закидывала на неё ноги, ехидно хихикала и бросала многозначительные взгляды на Эдварда. Один раз она даже предложила им поспать втроём — «просто поспать», уточнила она с самой невинной улыбкой, и ни один из её голосов не удержался от внутреннего смеха. Кая мысленно рассказывала Эдварду, каково это — спать с Эффи «на самом деле». В подробностях. Потому что обычно Эффи спала в одном белье, а порой и вовсе без него. Но Эдвард этого не знал — при нём она всегда оставалась в чём-то: в длинной футболке, в топе и домашних шароварах, в хлопковых шортах. И теперь лиса услужливо заполнила пробелы в его воображении. Укол ревности пришёлся ровно туда, куда и хотела попасть Кая. Она видела его лицо и ликовала. Смаковала его эмоции, пила его нереализованные желания, как дорогой ликёр. И Эдвард ничего не мог с этим поделать. И вот, Эффи попросила его остаться на ночь. На ней была простая майка и те самые лёгкие свободные шорты бледно-зелёного оттенка — домашние и такие знакомые. Но теперь Эдвард смотрел на них иначе. Как на врага. Эти шорты были для него. Чтобы не смущать, не провоцировать, не давать воображению ни единого лишнего повода. А с лисой она могла спать и ходить по дому абсолютно без одежды — и он знал об этом. Не потому, что видел. Потому что Кая позаботилась, чтобы он узнал. Он помнил её голоса, описывающие аппетитные формы Эффи с таким смаком, будто речь шла о самом изысканном деликатесе. Помнил, как облизывалась эта хищница от собственных воспоминаний. И Эдвард был благодарен хотя бы за то, что из-за какофонии голосов в её голове он не мог увидеть визуальные образы. Только звук. Только слова. Меньше всего на свете он хотел увидеть Эффи так — через чужие, хищные, голодные воспоминания. Это было той чертой, за которую он не хотел заходить. Даже мысленно. Они лежали на покрывале, под медленным мерцанием гирлянд, оплетавших балки потолка. В доме было тихо — только ветер за окном, и едва различимый шелест многочисленных растений — и Эдвард наслаждался запахом Эффи, стараясь не думать о том, что в последнее время по утрам она иногда пахла дикой лисой. — Как вы вообще сдружились? — спросил он вдруг. Эффи захихикала, уткнувшись острым носом в его плечо. — Лет пятьдесят назад она запала на Рада. Сильно. Стала таскаться за ним время от времени. Хотела сблизиться с ним через меня. А потом как-то само вышло, что я стала ей интереснее, чем он. — Она усмехнулась. — Не думаю, что Рад когда-нибудь простит мне это. — Как ты это выносишь? Её постоянное давление. — Не знаю. — Она повела плечом. — Я просто не воспринимаю это всерьёз. Это её природа. Она не выбирала этого. Эдварда восхищало то, как Эффи смотрела на жизнь и на всех живых существ. Она принимала их природу — любой, какая бы ни была. Безоговорочно, без прикрас, без попыток оправдать или осудить. Точно так же, как приняла его: холод и твёрдость его кожи, его силу и скорость, его голод, его тревожность и страхи. Всё, что он сам в себе ненавидел, она просто взяла — и приняла. Как данность. Он крепче прижал её к себе. Очень скоро его рука сама скользнула по мягкой ноге, которую она буднично закинула на него. Эффи резко вздохнула и шлёпнула его по руке. — Нет, — твёрдо отрезала она. Эдвард опешил. Она практически никогда не отказывала ему в физической близости. Во всяком случае — не так резко. Внутри мгновенно вспыхнул холодный, липкий страх: что изменилось? Почему она его отвергает? Но Эдварду даже не пришлось спрашивать. Эффи сама всё объяснила: — Не хочу так — когда неясно, когда Кая вернётся. Понимание настигло его быстро. Эффи не отвергала его. Она просто не хотела вслушиваться в шорохи дома, отвлекаться, напрягаться, ждать, что в любой момент в спальню ворвётся хитрая лиса. Не хотела, чтобы то, чем они могли бы быть заняты, превратилось в гонку на время. У Эдварда появилась очередная причина испытывать неприязнь к кицунэ. Теперь, даже когда она ушла шататься по ночным барам, его ведьма всё равно не могла быть с ним полностью. — Выгони её, — неожиданно сказал он до удивления серьёзно. Эффи прыснула. Привстала на локте, посмеиваясь, и в полумраке её глаза блестели. — Это ревность? — Да. Он даже не стал отрицать. Эффи залилась искренним, переливчатым хохотом, упав ему на руку, а потом вдруг подалась вперёд и поцеловала в мочку уха. Эдвард замер. Уставился на неё, чувствуя в животе шевеление, которое люди называли «бабочками». Эффи одарила его своей самой озорной ухмылкой и улеглась обратно к нему на грудь — словно только что не свела его с ума. Словно это было самым обычным делом. Словно он не был готов выставить лисицу за дверь прямо сейчас, немедленно, сию секунду.