Неомения

Ночная трасса от Сиэтла до Форкса пустовала — лишь редкие фары встречных машин выхватывали из темноты мокрый асфальт и размытые силуэты елей вдоль обочины. Ноябрьская тьма висела над дорогой плотно и низко, без единого просвета — ни луны, ни звёзд, только бесконечная пелена облаков. Эффи сидела на водительском сиденье Volvo, поджав под себя левую ногу и безжалостно сминая подол длинного кремового сарафана. Пальцы небрежно лежали на руле, голова покачивалась в такт музыке — той же, что совсем недавно звучала вживую рядом с ними — и весь её вид говорил: «Я знаю, что делаю. Примерно». — Я не совсем это имел в виду, говоря «забудь о левой ноге на автомате», — заметил Эдвард. Эффи захихикала. — Отстань, мне так удобно. Она не отрывала взгляда от влажной трассы, где по обе стороны сгущался осенний чёрный лес — почти осязаемый в темноте. Эдвард откинул голову на подголовник и смотрел вперёд. — Это небезопасно, — добавил он, но голос его был спокойным, даже смиренным. — О, это что — лекция о безопасности вождения от Эдварда Каллена? — мелодично защебетала Эффи. — Который не ездит медленнее девяноста миль в час? Чья машина едва не взлетает на поворотах? Кто однажды обогнал патрульную машину шерифа просто потому, что «она слишком медленно тащилась»? Эдвард улыбнулся одними уголками губ и ничего не ответил. А что тут скажешь? Крыть было нечем. Оставалось только наблюдать, как ведьма за рулём его драгоценного Volvo подпевает песням из магнитолы. К тому же, ему пришлось признать, что она действительно быстро училась, как и заявляла. И сейчас держалась за рулём не хуже опытных водителей. Не так давно, на биологии Эффи, понизив голос и наклонившись к самому его уху, поделилась новостью: Кая подарила ей два билета на крупный музыкальный концерт в Сиэтле. Через неделю. Первый ряд. — Откуда у неё билеты за неделю до концерта? — нахмурился Эдвард. — Не знаю. Наверное, как обычно — подарили. Эдвард поморщился. Он абсолютно, категорически не хотел знать, каким способом эта лисица получила «подарок». Фантазия и так услужливо подбрасывала картинки, от которых хотелось промыть мозги с мылом. — Вы поедете? — Ты не понял. — Эффи качнула головой. — Она мне оба отдала. Я хотела позвать тебя. Эдвард опешил. Принимать что-либо от кицунэ — добровольно, без принуждения, без гарантии, что это не обернётся какой-нибудь лисьей подставой — казалось ему затеей сомнительной. Не говоря уже о том, что он много лет назад зарёкся посещать такие толпы людей. Эффи закусила губу, видя его колебания, и тихо прошептала: — У нас ведь ещё ни разу не было «нормального» свидания. Она легко коснулась его плечом, как будто невзначай, но у него внутри что-то дрогнуло. Это стало неожиданным открытием. Болезненным. Они проводили вместе уйму времени: в лесу, у неё дома, в саду, в школе. Но можно ли считать свиданием поиски грибов? Прополку трав? Неприличные прикосновения за спортзалом? Он ведь даже ни разу не подарил ей цветов. Ни разу не сводил в ресторан. Их единственным совместным выходом «в свет» стал выпускной бал — который, строго говоря, закончился провалом: эмоциональным надломом обоих, рыданиями в беседке и последующим месяцем его паранойи. Отличное свидание, ничего не скажешь. Те немногие капли крови, что ещё оставались в его лице, схлынули окончательно, и он стал белее обычного. Эффи отличалась от большинства — он знал это. Его ведьма не нуждалась ни в широких жестах, ни в грандиозных мероприятиях. Но могло ли быть так, что она просто молчала? Что ей хотелось чего-то простого, обыкновенного — а он даже не подумал спросить? Просто потому что ему самому было тошно находиться в какофонии из тысяч чужих мыслей. — Ты хотела бы? — осторожно спросил он. — Чаще выбираться куда-то? Эффи смущённо опустила глаза. — Я просто хочу на концерт. А если бы ты был рядом — мне было бы намного веселее… Но я пойму, если не хочешь. Она виновато захлопала русыми ресницами, и в этом была такая невинная робость, что Эдвард едва не поцеловал её. Прямо на уроке. Прямо перед мистером Баннером, который что-то увлечённо чертил на доске. Он согласился моментально. Даже не спросив, кто выступает. А Эффи, которая явно ждала этого вопроса, не выдержала первой: — Это Depeche Mode, — сообщила она ровно, но в глазах плясали огоньки. — С новым альбомом. Эффи прекрасно знала, что ему понравился их последний альбом. Знала, что пару мелодий с него Эдвард подобрал на слух, потому что однажды сыграл их для неё в музыкальном классе. И она запомнила — как всегда. Теперь он хотел не просто поцеловать её. Он хотел уложить её на парту, прямо здесь и сейчас, и сделать что-то, за что его точно, безоговорочно, с треском исключили бы из школы. Его янтарные глаза, видимо, были достаточно красноречивыми, потому что Эффи сдерживала улыбку из последних сил, и у неё откровенно не получалось. Рука сама потянулась к её бедру — под парту, где было темно и, теоретически, никто не видел. Пальцы уже начали задирать длинную юбку, но Эффи одарила его скептическим взглядом и продемонстрировала раскрытую ладонь — аккурат ту, которой она готова была шлёпнуть его. Громко. От души. На весь класс. Если он не остановится немедленно. Он остановился. Но ладонь убрал не сразу — а потом переместил поверх стола, на безопасную территорию, и переплёл свои пальцы с её. Так, на всякий случай. Чтобы снова не сорваться. Неделю спустя, у большого многофункционального спортивного комплекса в Сиэтле было не протолкнуться: с наступлением темноты толпы людей стекались к ярко освещённому входу, и гул сотен голосов перекрывал даже шум ветра. Эдвард оставил её ровно на две минуты — только чтобы припарковаться, пока Эффи займёт очередь. Две минуты. Сто двадцать секунд. Но этого оказалось достаточно, чтобы какой-то тупица уже нарисовался рядом — самоуверенный, с прилизанными волосами и выражением лица «я тут самый обаятельный». Эффи стояла, дрожа в своём укороченном коричневом кардигане поверх светлого сарафана, и тупица, разумеется, сделал неверные выводы. Эдвард-то знал, что она тряслась вовсе не от холода. А от предвкушения. Потому что давно не была на живом концерте и теперь подпрыгивала на месте, как ребёнок перед рождественской ёлкой. Но тупица этого знать не мог. В его голове, которую Эдвард отчётливо слышал насквозь, крутилась одна мысль: «Девушка, одна, дрожит, выглядит хрупкой, беззащитной и брошенной — идеальный расклад для знакомства». Неосознанно — ну, не совсем — Эдвард ускорил шаг. Никакой угрозы, разумеется, не было. И тем не менее желание отбить тупице спесь оказалось на удивление острым. Почти звериным. Он возник за спиной Эффи — бесшумно и внезапно, как материализовавшийся из воздуха ночной кошмар. Осмотрел тупицу сверху вниз — тот был едва выше самой Эффи, что делало сцену чуть комичной — и ничего не сказал. Даже не нахмурился. Просто посмотрел. Тупица вздрогнул, что-то пробормотал — кажется, даже не слова, а просто набор звуков, обозначающих панику — и ретировался с завидной скоростью. — Ты его напугал, — заметила Эффи с ухмылкой, оборачиваясь. — Переживёт, — сухо обронил Эдвард. Эффи замялась, и вдруг взяла его под руку, прижавшись к плечу. Её взгляд стал серьёзным. — Ты уверен? — спросила она. — Можем поехать домой. Он покачал головой. Нет, Эдвард не был уверен. Но он попытается. Эдвард честно ожидал ада. Когда-то, лет шестьдесят назад, он решился на посещение кинотеатра на двести человек. Ему хватило десяти минут, чтобы сбежать оттуда с ощущением, что его черепную коробку использовали как барабан. С тех пор он избегал больших скоплений людей, как чумы — и не без оснований. Но за прошедшие десятилетия многое изменилось. Он больше не был тем юным вампиром, который шарахался от каждого чужого сознания, как от удара током. За десятки лет он отточил свой дар до искусства: научился заглушать гул толпы, выхватывая отдельные голоса и фокусироваться на них, как на свете прожектора в тёмном зале. Это требовало дисциплины, и в школе, где на весь кампус было меньше четырёх сотен душ, этого хватало. Но стадион на шестнадцать с половиной тысяч? Это было испытание совершенно иного порядка. Для его самоконтроля. И для его духа. Почему-то люди в очереди — и даже организаторы — принимали его за кого-то знаменитого. Причём, из их мыслей он выхватывал идею о том, что они сами не помнили — кто же он, но уверенность в его известности их не покидала. Эффи с невозмутимым видом подбрасывала поленья в огонь: «Ну да, вы не знаете, кто он?» — и Эдвард даже не заметил, как они быстро оказались в зале, в первом ряду, бок о бок с теми, кто явно принадлежал к местной общественной элите. В тот момент, когда они уселись, он продолжил хвататься за мысли случайных людей, как за спасательный круг: «Я не забыла достать бельё из стирки?» — «Как же тут душно, боже» — «Вот бы вышло попасть за кулисы!» Гул нарастал, давил на виски, и Эдвард уже был готов признать поражение. Эффи держала его за руку и нервно вглядывалась в лицо, ища признаки того, что им срочно нужно уйти. Он сжал челюсть до скрежета и приготовился к худшему. А потом свет потух. Музыка полилась. И что-то изменилось. Он понял это не сразу — потребовалось несколько тактов, чтобы до него дошло. Гул мыслей растворялся. Тысячи голосов — и вслух, и мысленно — сливались в унисон, напевая одни и те же слова. Это была не какофония. Это был хор. Грандиозный, многотысячный хор, который дышал одной мелодией. Как вспышки с разных сторон — образы воспоминаний, всколыхнутых строчками песен. У кого-то — первая любовь, у кого-то — потеря, у кого-то — ночная дорога под дождём. Всё то, что он привык выхватывать как шум, вдруг обрело ритм, смысл, гармонию. А потом он сглотнул, осознав: он слышит мысли исполнителей. Тех, кто стоял на сцене. Он мог прочесть, о чём думает создатель, исполняя собственное творение перед стадионом. И это были не слова. Образы из памяти. Чувства, выложенные на бумагу когда-то давно — теперь ожившие, звучащие, проживаемые заново. Чистые эмоции, не замутнённые языком. Это не было адом. Даже близко. Это было невероятно, неописуемо. Прекрасно. Эдвард почувствовал, как задрожали его пальцы — но сам он улыбался. Эффи, заметив это, сжала его руку, и он ответил тем же, не отрывая взгляда от сцены. Сегодня он не сбежит. Сегодня он останется до конца. Когда всё закончилось, уставший до полусмерти Эдвард ждал Эффи снаружи — прислонившись к Volvo, с закрытыми глазами, пытаясь перезагрузить свой многострадальный разум, пока Эффи нужно было «отлучиться по дамским делам». Дамским делом оказался молниеносный налёт на сувенирную лавку. Эффи влетела туда одной из первых — благо место в первом ряду давало преимущество не только в обзоре, но и в скорости передвижения. Она выхватила диск — такой же, как у Эдварда, но с одним существенным отличием. Автографы всех участников группы. Свежие, только что выведенные маркером, ещё пахнущие типографской краской и чужой славой. Она победно шлёпнула диском по его груди с таким торжествующим видом, с каким древние воительницы, вероятно, бросали к ногам трофеи. Эдвард не ответил. Вместо этого он притянул её к себе, приподнимая, прижал крепко, поцеловал, и отказался опускать на землю. Просто стоял, обнимая её на весу, уткнувшись лицом куда-то в спутанные волосы. Глаза его потемнели от усталости — почти чёрные, с едва заметным золотым ободком. Эффи не спросила — заявила: назад поведёт она. Никаких возражений не принималось. Эдвард так вымотался от ментального перегруза, что даже не запомнил, как согласился. Кажется, он просто кивнул и через минуту уже сидел на пассажирском сиденье собственного авто, пока Эффи за рулём напевала себе под нос ту самую песню, которую они только что слушали. На трассе, сделав музыку потише — с нового диска — Эффи спросила: — Как твоя голова? Голос звучал задорно и даже легкомысленно, но Эдвард уже научился различать то, что она обычно умело маскировала: крохотные нотки беспокойства, спрятанные под бодростью, как трещинки под свежей краской. Он промычал тихое, неопределённое «м-м-м», пытаясь изобразить тот гул тишины, который образовался в черепной коробке с тех пор, как они покинули город. Эффи тихо засмеялась — поняла. — Мне понравилось, — заявил он, прикрывая глаза. — Когда все мысли пели в унисон. Это было странно. Почти… — Волшебство, — закончила Эффи за него и тепло улыбнулась куда-то вперёд, в ночную трассу, убегающую под колёса. Эдвард взглянул на неё. Она любила музыку едва ли не так же сильно, как свою силу. Он знал это по тому, как она замирала, когда он играл. По тому, как закрывала глаза в машине, когда из магнитолы звучало что-то особенно красивое. По тому, как её лицо сейчас, в полумраке салона, светилось тихим нездешним счастьем. — У людей она тоже есть — сила, — вдруг сказала она мягко. Эдвард тут же оживился, приподнялся в кресле. Она редко говорила о таких вещах просто так, если он сам не спрашивал. — Я думал, у людей ничего такого нет. — Это не такая сила, как у меня или у тебя. — Она поудобнее устроилась в водительском кресле. — Но и у тебя её бы не было, если бы люди были совсем пусты. — Разве это не остатки магии вис? — Так и есть. Когда вис создавали умбр, они вложили часть своей силы. Но она бы не пробудилась в виде даров, если бы люди были к ней невосприимчивы. Понимаешь? Семя не прорастёт в мёртвой почве. Она сделала паузу — ровно настолько, чтобы он мог переварить услышанное — а потом спросила тихо: — Ты ведь почувствовал её сегодня? На концерте. Эдвард напрягся. То чувство — эмоциональной эйфории, единения, растворения в чём-то большем — это была… сила? Та самая, о которой она говорила? Так она это ощущает — каждый раз, когда слушает музыку? Поэтому она так любит её? Поэтому готова была тащить его, вампира-телепата, на стадион с шестнадцатью тысячами смертных — не ради билетов, не ради автографов, а ради этого? — Сильнее всего человеческая сила проявляется в сильных эмоциях, — продолжала она, — и соответственно — в творчестве. Особенно в живой музыке. Это не совсем так, как у меня. — Она пожала плечами, отвечая на его незаданный вопрос. — Но тоже очень красиво. — Ты хотела показать мне это? — спросил он, и голос прозвучал глухо. Эффи улыбнулась — как в тот день, когда у него впервые перехватило дыхание. — Я просто хотела на крутой концерт со своим крутым парнем. Она сказала это небрежно, но Эдвард видел: в её глазах плясали те самые искры, что и тогда, на биологии, когда она назвала ему группу. Она всё продумала. И он не понимал — как она это делает, что даже самые эгоистичные её желания всегда каким-то непостижимым образом оказывались подарком для него.