Неомения

Следующий день выдался хмурым — впрочем, как и любой уважающий себя день в Форксе. За окном было серо и слишком темно, хотя солнце по всем законам логики уже должно было стоять в зените. Эффи проспала почти до обеда. Проснувшись, она долго лежала, уставившись на прозрачные кристаллики, висящие на нитях у дальнего окна. Когда-то она сама вплела их в тюль с радостной надеждой: они должны были ловить лучи солнца, отбрасывая разноцветные блики на стены спальни. В Форксе, где солнце выдавалось по талонам — строго пару раз в месяц — эти кристаллики выглядели откровенной издевкой. Маленькие прозрачные насмешники. В целом Эффи стало легче. Ночь без сновидений сделала своё дело: тело больше не звенело от напряжения, дыхание выровнялось, мысли перестали метаться. Но где-то на задворках сознания по-прежнему скреблось настырное чувство вины. Она прокручивала в голове собственные слова. «Не мучай меня». «Не могу больше терпеть». «Взорвусь». Звучало… отчаянно. Да что там — звучало как ультиматум. Как будто она обвиняла его в том, что он недостаточно старается. Как будто все его усилия, все эти месяцы, полные страха и борьбы с собой — ничего не значили. А ведь она знала его. Её милый, вечно виноватый Эдвард — он же наверняка уже всё это прокрутил в голове. Раз сто. С разными интонациями. И пришёл к выводу, что подвёл её. Что не справился. Что она заслуживает большего, а он — чудовище, которое даже этого дать не может. И теперь сидит где-нибудь в лесу, глядя на оленью тушу, и мысленно убивается о том, как он перед ней виноват. Эффи застонала и накрыла лицо подушкой. Вот же дура. Нетерпеливая дура. Надо было просто подождать. Надо было держать себя в руках. Не вываливать на него всё это, когда он и так балансировал на грани. Она решительно отбросила подушку и села на кровати. Вечером, когда они увидятся, она извинится. Спокойно — без драмы. Объяснит, что её слова были не упрёком, а просто… криком души. Громким. И, возможно, слегка истеричным. Но не упрёком. Она обязательно скажет ему это. Просто нужно подобрать правильные слова. Не найдя ничего приличного из приготовленного в холодильнике, Эффи принялась без энтузиазма жевать стебли ревеня. Перед этим она методично отделила листья: те пойдут в висовские жижи, а сочные хрустящие стебли — в рот. Хоть какое-то подобие завтрака. Или обеда. Она вдруг вспомнила, как Джаспер однажды спросил, почему она называет зелья «жижами». Эффи тогда задумалась — и не смогла вспомнить. Радован называл их «пойлом», что звучало ничуть не лучше. Возможно, она просто хотела придумать что-то ещё более нелепое, чтобы подколоть наставника? Это было бы похоже на неё. Вероятно, так и было… Не выпуская пурпурного стебля изо рта — он торчал, как сигарета в старом нуарном фильме — Эффи проделала отверстия в листьях, продела нить и подвесила их сушиться на стену между окнами. Там уже висели прочие травы и грибы. Она вытащила стебель изо рта на манер мундштука, оглядела заполненную стену с видом художника, оценивающего своё творение, и откусила добрую половину импровизированной «сигареты». И тут зазвонил телефон. Не завибрировал. Не пиликнул стандартной мелодией. Вместо этого из динамика послышался размеренный стук сердца — звук, который она установила только на один контакт в своей телефонной книге. Тот, что значился как «<3». Эффи замерла с недожёванным ревенём во рту. Эдвард звонил раньше времени. — Привет? — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я буду через десять минут. — Голос был негромким, но в нём послышалась взволнованность. — Нет, через семь, — поправил он сам себя. — О! — только и выдала она. — Ладно. Звонок оборвался. Ни «пока», ни «до встречи». Просто короткие гудки. Эффи уставилась на телефон. Эдвард, который считает минуты — это взволнованный Эдвард. Эдвард, который поправляет сам себя на три минуты — это Эдвард на грани. Она понятия не имела, чего ожидать, но на всякий случай приготовила пару чашек для чая. Руки двигались на автомате, пока мысли неслись галопом. Она попыталась доесть оставшиеся пурпурные стебли — чисто из принципа — но не смогла. Кусок в горло не лез. Вместо этого она стояла у кухонного стола, сжимая в пальцах пустую кружку, и мысленно репетировала. Нет, не репетировала — готовила Речь. С большой буквы. В которой она объяснит, что вчера была неправа, что он ни в чём не виноват, что она никуда не торопится, что всё хорошо… Она собирала волосы в высокий хвост, когда услышала знакомый звук: шины по гравию, двигатель, затихающий на привычном месте — у самого крыльца. Там, где в конце лета на капот и лобовое стекло Volvo долетали лепестки сирени — которую они с Эдвардом высадили вместе. Идя к двери, Эффи отчаянно пыталась удержать в голове порядок слов. Чёткий, прорепетированный мысленно уже раз десять. Она даже продумала интонации и структуру. Вступление, основная часть, заключение. Как в школьном эссе. «Дорогой Эдвард, я хочу извиниться за вчерашнее…» — нет, слишком формально. «Эд, прости, я вчера была не в себе…» — но это неправда, она как раз была в себе, в том-то и проблема. Она распахнула дверь и застыла. Эдвард стоял на пороге с двумя сумками. В одной руке — большая дорожная, видавшая виды. В другой — поменьше, из плотной ткани. Эффи уставилась на его «багаж» и вмиг забыла всё: и вступление, и основную часть, и заключение. — Ты уезжаешь? — выпалила она, и голос предательски дрогнул. В голове мгновенно пронеслась картинка: он, один, с сумками, где-то на трассе в Южную Америку. Из-за неё. Из-за её дурацких слов. Из-за того, что она не сдержалась и вывалила на него свой голод, как ведро ледяной воды. Пальцы затряслись, но она изо всех сил старалась сохранять лицо. Получалось скверно. — Что? Нет, — бросил он и даже слегка дёрнул плечами, словно отгоняя нелепое предположение. Он тоже нервничал. Это было видно по тому, как он стоял: неестественно прямо, будто аршин проглотил, и всё ещё на крыльце, потому что Эффи забыла его впустить. Она спохватилась и отступила в сторону, освобождая проход. Едва переступив порог, он протянул ей сумку поменьше. Эффи приоткрыла ткань — и в нос ударил густой, дикий аромат меха и свежей крови. Зайцы. О духи, зайцы! Она так нервничала, что напрочь забыла о собственной просьбе. А он — не забыл. Принёс. Как обещал. Она перевела взгляд на большую сумку. Лиса? Барсук? Треть кабана? Что там ещё могло поместиться? — Это… вещи, — рассеяно пояснил он, заметив взволнованный взгляд. Глаза Эффи расширились. Она, конечно, не шутила, предлагая ему оставить у неё что-то из одежды. Но, откровенно говоря, не ожидала, что он согласится. Тем более — так скоро. Без уговоров. Без списка аргументов и недели на размышления. Она даже не продумала заранее, куда девать его одежду. Эдвард тем временем медленно вдохнул воздух. — Мустанга нет, — констатировал он. — Запаха тоже. Он осматривал гостиную с таким видом, будто кицунэ могла замаскироваться под торшер и ждать удачного момента, чтобы спрыгнуть на него — смеха ради. — Она уехала вчера. Просила передать тебе «пока». На самом деле Кая просила передать много чего ещё, но Эффи благоразумно решила ограничиться кратким содержанием. Они замерли друг напротив друга. В гостиной повисла тишина. Такая, в которой обычно рождаются либо великие признания, либо страшные неловкости. — Эд… — Эффи… Начали одновременно — и тут же оба замолчали. Эффи внутренне застонала. Сейчас. Сейчас он начнёт извиняться. За то, что она сама же и устроила. За её собственные слова. За её несдержанность. Этого она не выдержит — и тогда точно скажет что-нибудь ещё более идиотское. Она решила высказаться первой. Пока он не опередил. — Эд, прости, — быстро, на одном дыхании, выпалила она. — То, что я сказала вчера… я не хотела… ну, то есть, не подумай, что… — Эффи. — Он мягко перебил её и взял за руку. — Не надо. — Надо, — покачала она головой, чувствуя, как к глазам подступает предательская влага. — Это было эгоистично, и глупо, и… — Я могу остаться на ночь? Она осеклась на полуслове. Оторвала взгляд от их сцепленных рук и всмотрелась в его лицо. Челюсть стиснута. Желваки ходят ходуном. Он был очень серьёзен. Слишком серьёзен для простого вопроса о ночлеге. Эффи решила, что он просто хочет закрыть тему — сделать вид, что ничего не было, забыть, как страшный сон. И её это, в общем-то, устраивало. — Конечно, почему ты спрашиваешь? — Она уже отвернулась — отнести сумку с зайцами в холодильник. — Давай отнесём… Эдвард остановил её. Пальцы сжались чуть крепче — не больно, но достаточно, чтобы она замерла на месте. Он отнял сумку с дичью, отложил на каменный пол. — Эффи… И тут она заметила. Алый румянец, проступивший на скулах. Нахмуренные брови чуть дрогнули. Он смотрел на неё так, словно собирался прыгнуть с обрыва и надеялся, что она прыгнет вместе с ним. — Я хочу быть с тобой, — произнёс он, и голос упал до низкого шёпота. — Этой ночью. Электрический шок прошиб всё тело Эффи — от макушки до кончиков пальцев. Она заморгала. Быстро, растерянно, пытаясь осознать. Рот приоткрылся от изумления. Он спрашивал разрешения не на ночёвку. Он спрашивал разрешения на ночь с ней. Она кивнула. Медленно. Потом ещё раз. И ещё. Голова двигалась сама по себе, опережая мысли. — Да… — выдохнула она и почувствовала, как щёки заливает жаром, а пальцы начинают дрожать. Не от страха. От предвкушения. От неверия, что этот момент, наконец, настанет. Они так и стояли перед входом, держась за руки, и каждый боялся шевельнуться. Пространство между ними наэлектризовалось, воздух стал густым и вязким, как перед грозой. Но стоило Эффи только вздохнуть — всего лишь вздохнуть — и протянуть к нему вторую руку, как Эдвард сорвался с места. Она даже не заметила, как оказалась на диване, под ним. Он ещё даже не коснулся её — просто впивался янтарными глазами, тяжело дыша — а из её груди уже вырвался громкий прерывистый вздох. Её затрясло. Впервые в жизни она не знала, что делать с собственным телом: как согнуть ноги? Куда девать руки? Как вообще дышать, когда он так смотрит? Эдвард знал. Лёгким, едва уловимым движением он развёл её колени в стороны и прильнул всем телом — так естественно, словно делал это тысячу раз. И Эффи не понимала, почему всё это происходит только сейчас. Почему между ними до сих пор было столько страха, столько сомнений, когда всё могло быть вот так — просто, правильно. Их губы соединились, и она наконец вспомнила про руки — вцепилась в его рубашку, сжала ткань в кулаках, чтобы не упасть. Ей казалось, что мир закружился, что диван под ней сейчас опрокинется и они полетят куда-то в пропасть. Они целовались жадно, отчаянно — будто завтра не наступит. Оба задыхались, и каждый отказывался разъединять губы, словно это было вопросом жизни и смерти. Прохладные руки Эдварда уже лежали на её талии, и вдруг он приподнял её. Самую малость. Она не сразу поняла зачем, пока он с тихим животным звуком не потянул ткань её футболки вверх. Эффи громко застонала, нетерпеливо поднимая руки и освобождаясь от лишней ткани. Он припал к груди — губами к одной, рукой лаская другую — и Эффи выгнулась дугой. Высокий стон сорвался с губ, когда его прохладный язык коснулся затвердевшего соска. Она запустила пальцы в бронзовые волосы и притянула ближе, требовательно, без слов приказывая: ещё. Эдвард послушался — впился сильнее, жаднее, и его зубы слегка коснулись чувствительной кожи. Её голос сорвался на фальцет. Сильная рука двинулась вниз — по животу, по поясу тех самых дурацких домашних шортов, которые она надевала только дома, только когда он был рядом. Он запустил пальцы под ткань, спускаясь ниже, и в глазах у Эффи потемнело. Когда она почувствовала его пальцы внутри — сначала один, потом второй, медленно, осторожно, но так глубоко, что дыхание перехватило — её голос взлетел до предела. Она извивалась под ним, вжимаясь бёдрами в его ладонь, пока её собственные руки лихорадочно потянулись к его джинсам. Пальцы дрожали, но она была полна решимости. Расстегнуть. Сейчас. Немедленно. Она больше не могла ждать ни секунды. Входная дверь резко открылась.