Неомения

Эффи выругалась. Громко. Грязно. Так, как не должны ругаться леди. Рефлексы Эдварда сработали мгновенно: он оказался за спинкой дивана быстрее, чем она успела договорить первое ругательство. Полуобнажённая Эффи — футболка где-то на полу, шорты едва на месте — была теперь прикрыта от Радована, стоявшего в дверях с огромной дорожной сумкой в руках. Мужчина бесстрастно взирал на открывшуюся картину. Напуганный до полусмерти умбра с расстегнутой ширинкой, который пытается заслонить собой — «защитить честь» — его племянницу, которую он сам же, по всей видимости, только что этой чести чуть не лишил. Сама племянница — полуголая, громко матерящаяся на нескольких языках одновременно, яростно напяливающая найденную на полу футболку и продолжающая нелестно выражаться о Радоване и его чудовищном неумении выбирать время для появления. Только в её версии было что-то непристойное про предков рода и козлов. Радован просто двинулся вперёд — к лестнице. Не вздыхал. Не закатывал глаз. Не хмурился. Его лицо выражало спокойствие, граничащее с сумасшествием. Или с бездной. Или с тем и другим одновременно. Эдвард запаниковал. По-настоящему. — Сэр, я хочу жениться! — выпалил он в спину Радовану. Эффи всхлипнула и спрятала лицо в ладонях. О духи, он только что сделал предложение её дяде. Не ей — дяде. В качестве оправдания. Лучше бы он просто убежал. Лучше бы он разломал ещё одну парту. Что угодно, только не это. Радован остановился. Всего на секунду. Не обернулся. И спокойно продолжил подъём по ступеням, будто ничего не произошло. Дверь наверху закрылась с тихим, но красноречивым щелчком. Эдвард стоял как вкопанный. Он даже не дышал, хотя сердце билось часто и глухо, словно пыталось проломить грудную клетку изнутри. Эффи хныкала на языке вис, и на последних слогах её голос раздваивался — второй завывал вместе с ней. Дверь наверху снова открылась. — Здесь воняет лисой, — холодно произнёс Радован. Эффи обречённо застонала. Подтянула колени к груди и спрятала лицо в них. — Ну почему, — её голос прозвучал приглушённо, но отчётливо, — почему я не могу просто заняться сексом со своим парнем?! Эдвард перевёл взгляд с лестницы на сжавшуюся в комок Эффи и обратно. Где-то наверху Радован снова закрыл дверь — на этот раз, кажется, окончательно. И в наступившей тишине вопрос повис в воздухе, риторический и отчаянный, как крик души. Эффи заперлась в спальне — прорыдаться. Эдвард сидел на жёстком кухонном стуле, и старался не шевелиться. Ему казалось, что любой звук — скрип дерева, стук поставленной кружки, даже собственное дыхание — может сделать только хуже. В голове было пусто и гулко, как в заброшенном доме. Он не мог думать. Только слушал её громкие надрывные всхлипы через потолок — и каждый звук отдавался где-то глубоко внутри, словно кто-то медленно проворачивал нож. К сумеркам она вышла. Глаза опухшие, нос красный, нижняя губа дрожит — она прошла мимо него, даже не взглянув. Эдвард резко встал, стул отъехал назад с противным скрежетом, но она, не оборачиваясь, просто подняла ладонь. Один короткий жест, который говорил яснее любых слов: «Не сейчас». От одного этого движения она снова чуть не расплакалась — он видел, как дёрнулись плечи, как она торопливо смахнула что-то со щеки. Забрала со столешницы телефон и снова ушла в спальню. Дверь закрылась. Эдвард рухнул обратно на стул. Он понятия не имел, что делать. Совершенно. Абсолютно. Катастрофически. Мать учила его быть джентльменом: открывать дамам двери, подавать руку, не говорить громко в присутствии леди. Она не учила его, что делать, если ты чуть не обесчестил девушку на диване в гостиной — при её собственном дяде — а потом в панике выпалил предложение, которое должна была услышать она, а не её наставник. Боже, если бы мать только знала, каким он стал. Приличный чикагский юноша, подававший такие надежды. Сто лет спустя — вампир, телепат, позор семьи. Он вздохнул — тяжело, почти смертельно. Откинулся на спинку стула, запрокинув голову к потолку, и принялся тереть переносицу. Сильно. Методично. Ему казалось, что если тереть достаточно усердно, решение материализуется само собой. Сбоку раздался тихий пшик. Эдвард подскочил и мгновенно оказался у столешницы — подальше от источника звука. Сердце, что обычно билось редко, гулко ухнуло где-то в горле. Радован стоял у кухонного шкафа и отпивал из тёмной стеклянной бутылки. Густой сладковатый запах медовухи разлился в воздухе, а следом за ним поползло то, что Эдвард уже научился узнавать: пепел и дым ритуальных костров. Тьма. Мышцы вампира напряглись сами собой, до каменной твёрдости. — Извини, — сухо произнёс Радован, даже не взглянув на вампира, — но моё сердце уже занято. Эдвард моргнул. Потребовалась секунда, чтобы осознать: это была шутка. Мрачная. Своеобразная. Но шутка. Он не нашёлся, что ответить, и вместо этого задал вопрос, который мучил его с той самой секунды, как ведьмак появился на пороге: — Почему я тебя не слышу? Голос Эдварда прозвучал осторожно, словно он не был уверен, имеет ли право вообще о чём-то спрашивать. Но это было важно. Второй раз за день Радован оказывался рядом, а Эдвард не замечал его приближения. Ни шагов, ни шороха одежды, ни запаха. Даже звука старого пикапа — Эдвард не слышал. А должен был. Обязан. — Усовершенствовал защиту, — просто ответил Радован и небрежно осмотрел кухню, будто оценивал, нет ли и здесь следов бывшей гостьи. — Не знаешь, почему моя постель воняет лисой? — Кая, — только и выдавил Эдвард. Радован пару раз кивнул — не то удовлетворённо, не то обречённо. Потом прошёл вперёд и уселся за стол. Эдвард инстинктивно выпрямился, будто его позвоночник внезапно стал стальным. Ведьмак вздохнул. Эдвард попытался понять, что это было: усталость? Злость? Разочарование? Лицо Радована оставалось непроницаемым, как у статуи, которой надоело быть статуей. — Присядь, — сказал он, глядя на свою бутылку, а не на Эдварда. Эдвард осторожно подтянул второй стул и молча сел, не сводя янтарных глаз с ведьмака. — Знаешь, что вис не заключают браков? — спросил Радован, по-прежнему не глядя на него. Челюсть сжалась. Эдвард кивнул. Очевидно, этот разговор состоится — нравится ему это или нет. — Знаешь, почему? — Самое важное для вис, кроме их силы — их свобода. Радован кивнул — коротко, одобрительно. — Браки придумали люди: скреплять союзы, передавать имущество по наследству, — продолжил он. — Это сделка, обёрнутая в красивые слова. Ненужные узы. Эдвард молчал. Он знал: когда-то так и было. Браки заключались по расчёту, по договору, по необходимости. Историю не перепишешь. Да что там, и сейчас такое было сплошь и рядом. Но для него самого брак никогда не был сделкой. Его родители любили друг друга — он помнил это, пусть и смутно. Помнил, как мать глядела на отца. Помнил, как отец держал её за руку, когда думал, что никто не видит. Для Эдварда брак был… священным. И сейчас, сидя перед тёмным ведьмаком, он чувствовал себя так, словно его самые сокровенные убеждения вот-вот разберут по косточкам. — А знаешь о клятвах? — спросил вдруг Радован, глядя теперь куда-то вдаль. Эдвард нахмурился. Нет. Он не знал. Ведьмак бросил быстрый взгляд и всё понял без слов. — Клятвы, которые дают брачующиеся — подобное у вис есть. Радован замолчал и покосился на вампира, ожидая реакции. Эдвард нахмурился сильнее. — Это разве не то же самое, что брак? — Нет, — отрезал он. — Почему? — Клятва вис — это не просто слова. Не просто обещание. — Радован снова отпил из бутылки и поставил её на стол с глухим стуком. — Это клятва на силе. «Магический пакт», если хочешь. От такой клятвы нельзя отмахнуться. Нельзя передумать. Эдвард замер. Тишина в кухне стала почти осязаемой. — Что будет с вис, которая нарушила клятву? — Сила начнёт покидать её. Вис угаснет. Слова упали, как камни в воду, и круги от них расходились медленно, неотвратимо. Эдвард не шевелился. — Похоже на добровольный импринтинг? — спросил он наконец. — Грубо. Отдалённо. Но да. — И вис дают такие клятвы? При всей своей любви к свободе? — Невзирая на любовь к свободе. Эдвард замолчал, переваривая. А потом тихо, но требовательно спросил: — Зачем ты всё это рассказываешь? Радован вздохнул. Впервые за весь разговор он по-настоящему посмотрел на Эдварда. — Эдвард, — начал он, и звук его имени в устах ведьмака заставил вампира выпрямиться ещё сильнее, — Эффи плевать на бумажки и людские церемонии. Как и мне. Как и другим вис. Ей не нужны кольца и священники. Но клятвы — это ценно. Он встал — медленно, тяжело — и двинулся к выходу, на ходу доставая ключи от пикапа из кармана. У самой двери остановился и, не оборачиваясь, добавил: — И кстати. Эффи — вис, и ей решать, с кем и чем заниматься. Это не моё дело. Так что хватит от меня шарахаться. Эдварду показалось, что на последних словах Радована в его голосе промелькнуло что-то до подозрительного похожее на смешок. Дверь за Радованом закрылась с тихим щелчком. Эдвард остался за столом — неподвижный, как изваяние — и пытался осознать произошедшее. Получалось не сразу. Слишком много всего обрушилось за последние полчаса, и разум, обычно работающий с вампирской скоростью, сейчас напоминал заевший проектор: одна и та же картинка, дрожащая на экране. Радован не злился. Мало того — казалось, он откровенно веселился. А ещё — попытался подбодрить его, Эдварда. Тёмный вис, голос смерти, ходячий кошмар для любого, кто способен чувствовать страх — только что успокаивал вампира, которого застукал с полуголой племянницей. Хотя — если подумать — Эдвард уже давно понял: Радован ведь не злодей. Он видел, с какой страстью ведьмак бился над загадкой оберега Талии — не просто потому, что это был интересный вызов его уму, а потому, что от этого зависела безопасность детей его вида. Видел, как он позволил Эдварду приблизиться к девочке — жест, который говорил громче любых слов. Видел, как он слушал Эсми с тем особым, почтительным вниманием, которое приберегают только для тех, кого действительно уважают. И всё равно — услышать от Радована чуть ли не отцовское «расслабься» было… неожиданно. А потом, как удар молнии, пришло осознание. Яркое. Оглушительное. Радован никогда не был против их с Эффи отношений. Ни с первой встречи, когда проверял рукопожатием на прочность, ни сейчас. Он просто наблюдал. Ждал. А сегодня — поддержал. Не словом вроде «ты мне нравишься» или «я одобряю», а делом: объяснил. Дал ключ. Показал, как подступиться к Эффи, когда Эдвард будет готов вернуться к этому идиотскому, выпаленному в панике предложению. Не к браку — к клятве. К тому, что действительно имело для неё значение. Глухой стук сердца отозвался эхом в груди. Эдвард почти улыбнулся. Почти. Потому что сверху раздался грохот. Что-то тяжёлое упало, проехалось по полу, и стены старого дома отозвались глухим негодующим стоном. Эдвард уже был на ногах раньше, чем осознал это. Эффи хлопала дверьми. Спальня — бух. Ванная — бух. Звук воды из умывальника — короткий, резкий, будто она плескала в лицо холодом, пытаясь привести себя в чувство. Потом снова грохот: дверь в гостевую спальню распахнулась и тут же захлопнулась с такой силой, что, кажется, штукатурка посыпалась с потолка. Громкие яростные шаги на лестнице заставили Эдварда собраться. Он выпрямился и приготовился. Она влетела в кухню — и воздух вокруг неё сгустился и потемнел. Глаза — цвета леса во время шторма: не просто тёмные, а бурлящие, готовые разразиться молниями. Волосы, собранные в хвост, давно растрепались и теперь метались по плечам, как змеи, готовые ужалить. Лицо залилось розовым — не румянцем, а жаром едва сдерживаемой ярости. Плечи напряглись так, словно Эффи собиралась броситься в бой голыми руками. Эдвард не видел её такой. Ни разу. За всё время — за все месяцы, за все их ссоры, страхи и примирения — она ни разу не выглядела так. Она не была «не в духе». Не была «раздражена». «Разъярённая фурия, желающая страшных мук любому, кто на неё взглянет» — вот что подходило ей сейчас. Абсолютно точно. Без преувеличений. Её фото можно было вставлять в словарь в качестве иллюстрации. Только вот фотограф мог бы не пережить этого действия. — Где он? — тихо процедила она. Эдвард увидел, как запульсировала вена у неё на лбу — тонкая, напряжённая — и ему стало страшно. Самую малость. Ровно настолько, чтобы инстинкты забили тревогу, но недостаточно, чтобы сдвинуться с места. — Уехал, — ответил он осторожно, почти шёпотом. Эффи заметалась между кухней и гостиной. Шаги были резкими, рваными, она старалась дышать медленно — как через соломинку — но выходило скверно. Грудь вздымалась, пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались. Потом она остановилась прямо перед Эдвардом. Закрыла глаза. Медленно, очень медленно выдохнула через нос. Он видел, чего ей это стоило: плечи дрожали, челюсть была сжата до скрежета, а губы сомкнуты в тонкую линию. — Эдвард, — произнесла она, и он слышал, как она старается сохранить спокойствие хотя бы в голосе. — Сейчас тебе лучше уйти.