Неомения

Эффи не кричала. Не требовала. Просто попросила — «Уйди». И от этого было в тысячу раз больнее, чем если бы она запустила в него чайником. Эдвард сглотнул. Каждая клетка тела кричала: «Останься. Обними. Сделай хоть что-нибудь». Она будто почувствовала это раньше, чем он успел пошевелиться. Палец взлетел вверх — простой усталый жест, просящий помолчать. — Эдвард… — Голос стал ниже, и она говорила медленно, контролируя каждое слово, точно ступала по тонкому льду. — Дай мне трое суток. Если повезёт — двое. Он не знал, на что ей нужны трое суток. Или двое, если повезёт. Понятия не имел. Но где-то в глубине её потемневших штормовых глаз теплилось что-то, отдалённо напоминающее план. И всё, на что он мог надеяться — что в этом плане не было насилия. Хотя, видя Эффи сейчас, исключать этот вариант не стоило. Он кивнул. Медленно. Мучительно. Каждое движение давалось с трудом, словно воздух вокруг превратился в патоку. Шаг к двери. Ещё один. Эффи не провожала его — осталась на кухне, и он не оборачивался. Боялся, что если увидит её лицо, то не сможет уйти. У входа, под окном, стояла сумка с одеждой. Которую он принёс сегодня — неужели всего несколько часов назад? Она лежала там с момента его приезда, нетронутая. Эффи не просила забрать её обратно. Не вручила ему сама, не выставила за порог. И он счёл это добрым знаком. Крохотным, едва заметным — но добрым. У входной двери он по-прежнему колебался. Стоял, сжимая ручку, и не мог заставить себя повернуть. С кухни донеслось сдержанное: — Я напишу. И снова наступила тишина. Такая глубокая, что кроме её учащённого сердцебиения он слышал лишь, как за окном ветер гонит по гравию сухие снежинки. Эдвард вышел из дома. Осторожно закрыл за собой дверь и остановился на крыльце. Volvo стоял на привычном месте, серебристый бок тускло поблёскивал в сгустившихся сумерках. Впервые в жизни ему было тошно смотреть на собственную машину. В понедельник он был в школе один. Эффи не пришла. Эдвард подумал, что весь смысл существования школы — этого здания, коридоров, уроков — растворился, как утренний туман. Он сидел на своём месте у окна, на последней парте, и не мог вспомнить, зачем вообще сюда приходил. Учиться? Это было смешно. Он мог сдать любой экзамен ещё полвека назад. Общаться? С кем? С одноклассниками, чьи мысли он слышал, как назойливое радио, и которые всё равно никогда не узнают его настоящего? Потом он вспомнил — хоть и с трудом, пропуская воспоминания сквозь вату апатии. Их семейная «игра в людей». Карлайл называл это иначе — «сохранять связь с миром» — но суть не менялась. Они притворялись, что они — часть человечества. Только вот играли они из рук вон плохо. Внезапно Эдвард подумал о том, как глупо это было. Они не сближались ни с кем. Не отсвечивали. Держались особняком — и тем самым привлекали к себе всеобщее внимание. То есть делали ровно то, чего, по идее, должны были избегать. И ведь он, и его братья и сёстры сами это устроили. Своими руками. Вначале всё было иначе. Карлайл пытался мягко подтолкнуть их к социализации. Эдвард вспоминал редкие дружеские вечера — давно, десятилетия назад, когда их семья была ещё крошечной. Только они втроём: Карлайл, Эсми и он сам. Карлайл обсуждал с коллегами патенты, новые методики в медицине, и его глаза горели тем же огнём, что и в операционной, когда он спасал жизни. Эсми вежливо беседовала со спутницами гостей о домашних делах, об архитектуре, о книгах. А Эдвард время от времени изображал прилежного сына, играя гостям на фортепиано, и ловя на себе любопытные, восхищённые, иногда завистливые взгляды. Тогда это казалось почти нормальным. Почти человеческим. С появлением Розали стало сложнее. Её чрезвычайная красота — настолько совершенная даже среди вампиров — привлекала слишком много внимания. И вот уже половина знакомых Карлайла пыталась пригласить его с семьёй на ужин. Обязательно — с очаровательной дочерью. Когда к их семье присоединился Эммет, дружеские вечера в их доме фактически сошли на нет. Эммет был умирающим юношей, растерзанным медведем, которого Розали нашла на охоте и умоляла Карлайла спасти — и после его обращения всё изменилось. Карлайл с Эсми продолжили посещать вечерние рауты, но дети предпочитали оставаться в стороне. Несмотря на натянутые отношения Эдварда с Розали, Эммет стал для них связующим звеном. Его грубоватый юмор, неспособность долго злиться, искренняя, почти детская радость от жизни — всё это разряжало обстановку. Троица сплотилась — по-своему, нетипично, и всё же они стали частью чего-то целого. Они ходили в школу, потому что их отец этого от них хотел. Не принуждал — нет. Карлайл никогда не принуждал. Он хотел дать им смысл. Повод не запираться в четырёх стенах. Причину хотя бы иногда чувствовать себя частью мира, за который они держались. Розали согласилась моментально. Она ненавидела своё новое существование так яростно, как никто из них. Ненавидела быть вампиром даже больше, чем сам Эдвард ненавидел себя. Её самоконтроль был совершенным. Абсолютным. Она ни разу не попробовала и капли человеческой крови с момента обращения — настолько ей было отвратительно то, кем она стала. Эдвард завидовал сестре, потому что рядом с ней и Карлайлом, чей самоконтроль был таким же безупречным, он чувствовал себя животным. Монстром. Тем, кто когда-то ушёл и охотился на людей — пусть и на тех, кого считал недостойным жизни: непойманных преступников, душегубов. Розали знала. Она никогда не упрекала его. Ни разу. Ни словом, ни взглядом. Но он знал, что она знает — и этого было достаточно. Вот так, втроём, они изображали учеников раз за разом. Но общение с людьми тогда ещё было соблазном и вызывало раздражение. В школе подростки теряли головы от их «вампирских чар» — и общение сводилось к восторженным вздохам одних и зависти других. Ни дружбы, ни понимания. Только бесконечное, утомительное притворство. Позже к их растущему клану присоединились Элис и Джаспер. Элис нашла их с помощью своего дара — явилась, словно всегда была частью семьи. С ней пришёл Джаспер — самый голодный, самый опасный. Он хотел питаться людьми. Отчаянно хотел. Но Элис стала для него всем в этом мире, и лишь ради неё он держался — хотя и крайне скверно, балансируя на самой грани. И тогда стало ясно: теперь им точно не светит налаживать «социальные мосты». Ни в школе, ни где-либо ещё. Когда как минимум один из них готов броситься на любого, кто подойдёт слишком близко, речи о дружеских вечеринках не шло. Из-за этого в школе Эммет всегда был где-то рядом с Джаспером — в одном классе, в одном коридоре — чтобы в нужный момент сжать плечо брата чуть сильнее. Удержать. Напомнить, ради чего он терпит. Эдвард уставился в окно на серое ноябрьское небо, и все эти воспоминания проплывали перед ним, как старые, выцветшие фотографии. Когда-то школа была обязанностью. Потом — привычкой. А потом в неё вошла Эффи — и всё изменилось. Он и сам не заметил, как это произошло — как что-то сдвинулось, перестроилось, стало иначе. Не вдруг. Не громко. Медленно, незаметно. Его братья и сёстры как и раньше держались от людей на безопасном расстоянии — проверенном десятилетиями, отточенном до автоматизма. Но Эдвард иногда ловил себя на том, что стоит рядом с другими учениками. Просто стоит. Пока Эффи болтает с девочкой классом младше, пока она обсуждает снимки с Анджелой, пока она спорит с Эриком о каком-то фильме, которого Эдвард никогда не видел. Он просто был рядом. Пару раз он даже сидел за одним столом с её друзьями — в кафетерии, где воздух всегда был пропитан запахами еды и чужого волнения. Парни тогда становились тихими, будто присутствие Каллена лишало их дара речи. Джессика, напротив, щебетала вдвое больше обычного, бросая на него взгляды, которые он старательно игнорировал — как и её порочные мысли. Это было неловко. Но не опасно. Не критично. Почти… нормально. Как будто он и правда был просто парнем, сидящим со своей девушкой и её друзьями. Иногда он разговаривал с Анджелой. Не только об Эффи — хотя та, конечно, была частой темой. Однажды Анджела узнала от подруги, что миссис Каллен когда-то занималась фотографией. И что её снимки были совершенно невероятными — так сказала Эффи. Анджела несколько дней набиралась смелости, а потом всё же тихо спросила: можно ли где-то увидеть эти снимки? На следующий день Эдвард принёс ей несколько копий в школу. Молча положил на парту. И увидел, как у неё загорелись глаза — таким светом, который бывает у тех, кто смотрит на чудо. Она не проронила ни слова, только быстро закивала, и он вдруг понял, что сделал что-то правильное. Что-то маленькое, но важное. И это тоже было — почти нормально. Эдвард думал, что без Эффи школа станет пустой. Бессмысленной. Просто набором стен, парт и гудящих ламп, в которых нет ни тепла, ни цвета. Он приготовился к трём дням — или двум, если повезёт — серого, вязкого существования, где единственным смыслом будет отсчитывать минуты до её сообщения. Но что-то пошло не по плану. В коридоре ему кивнул Тайлер. Просто так. Без страха, без зависти или попытки произвести впечатление. Короткий кивок — «я тебя вижу, ты в порядке» — и он пошёл дальше. Эдвард так удивился, что не сразу вспомнил, как реагировать. Но вроде бы кивнул в ответ. Кажется. А потом, на биологии, к нему подошла Анджела. Она спросила — тихо, буднично — можно ли сесть рядом. И в её мыслях не было ни скрытого подтекста, ни тайных намерений, ни трепета перед «загадочным Калленом». Только учёба, разбавленная мыслями об Эмбри, и лёгкое, едва ощутимое беспокойство: Эффи не отвечает на сообщения. Она волновалась за подругу — и это было так по-человечески, так искренне, что Эдвард на мгновение забыл о собственной тревоге. Она села рядом, ничего не говорила. Просто открыла тетрадь и принялась записывать тему урока. Это было странно. Не то, чтобы волнительно, и уж точно не тревожно — просто… неожиданно. Точно мир, который Эдвард уже списал со счетов, вдруг напомнил: «Вообще-то ты всё ещё здесь. И я тебя вижу. Даже без неё». И если бы он не знал, что его Эффи сейчас вне себя где-то у себя дома — злая, заплаканная и, вероятно, изобретающая план мести вселенского масштаба — он бы, наверное, даже мог расслабиться. Самую малость. Вторник прошёл напряжённее. Не то, чтобы что-то случилось — просто тишина стала громче. Он знал, что ещё рано. Знал, что она просила трое суток, и что вторник в этот срок не входил. Но всё равно то и дело посматривал на телефон. Экран оставался тёмным. Безразличным. Будто обиделся и не желал подавать признаков жизни. Дома Эммет предложил небольшой забег по периметру территории. Уверял, что в этот раз точно обгонит брата — говорил это каждый раз и каждый раз искренне верил. Эдварда немного напрягало то, что Эммет, Розали и Джаспер торчали дома, потому что коллективно решили пропустить год учёбы — чтобы поступить всем вместе — с ним и Элис. Джаспер — понятно: без Элис ему вообще не нужны были ни лекции, ни дипломы, ни сама идея сидеть в аудитории с десятками смертных, чей запах дразнил и мучил. Розали поддержала брата, и Эдвард уловил в её мыслях то, что она вряд ли сказала бы вслух: она просто устала. Ей захотелось перерыва. Передышки от людского общества, в которое она когда-то, сразу после обращения, так отчаянно пыталась вписаться — как человек, а не как чудовище. Не вышло. И теперь она хотела тишины. Эммет, разумеется, даже не думал. Просто последовал за Розали. Для него это был не выбор, а закон природы. Эдвард согласился на забег. К ним присоединилась Элис — лёгкая, стремительная, с вечной полуулыбкой на губах. У неё совершенно отсутствовал соревновательный дух, но ей нравилось время от времени прощупывать границы своих способностей. Если она замечала, что стала хоть в чём-то быстрее или точнее, она деловито кивала сама себе, а порой даже похлопывала себя по плечу, мысленно приговаривая: «Вот умничка». Эдвард это слышал — и это всегда вызывало у него сдержанную усмешку. Пожалуй, Элис была единственной из них, кто искренне наслаждался своей второй жизнью. Ей было всё равно на правила — она соблюдала каждое, без единой придирки, но не потому, что была согласна. Она просто принимала правила игры. Любой игры. Как если бы жизнь была бесконечной шахматной партией, в которой не важно, какие фигуры у тебя в руках — важно, как ты ими ходишь. Эдвард не знал, что это: сила духа или чистое безумие, которое она пронесла с собой из той, первой жизни, которую не помнила. Может, и то, и другое вместе. Может, именно это и позволяло ей быть счастливой. Даже когда всё летело к чертям. В среду Эдвард начал постукивать пальцами по парте. Сначала — редко, едва заметно. Потом — чаще. К середине урока ритм стал таким, что сидящий впереди ученик обернулся с недоумением. На переменах он пару раз зажимал Элис в коридорах — в прямом смысле: возникал перед ней, как скала перед травинкой, едва она выходила из класса, и практически умолял увидеть хоть что-нибудь. Та лишь качала головой и пожимала плечами. Её видения были смазанными, ни к чему не привязанными: золотой орёл на фоне облаков — взмах крыла, и всё исчезло. Дым костра, поднимающийся в серое небо. Журчание ручья где-то между ущельями. Эдвард видел эти образы в её голове и злился. Почему орёл? Почему ручей? Какое отношение это имеет к Эффи? Почему дар сестры — такой острый, когда дело касалось прогноза погоды или чужих неприятностей — сейчас, когда это было по-настоящему важно, выдавал какую-то бессмысленную, разрозненную череду картинок? Но он быстро понял, что злиться на Элис — нелепо. Её дар не был инструментом, который можно настроить по желанию. Она сама страдала от этого больше всех. Так что он бросил тихое — но искреннее — «извини» и оставил сестру в покое. Телефон завибрировал в кармане, когда он поднимался по лестнице на второй этаж. Вампир, проживший на свете больше ста лет, вздрогнул всем телом и вцепился в перила. Сердце бухнуло где-то в горле. «приезжай после уроков». Кровь в венах ускорилась. Он уставился на экран и перечитал сообщение. Одно короткое предложение. Без смайликов. Без «я соскучилась». Просто: «приезжай после уроков». И этого было достаточно, чтобы мир перестал быть серым. Он подумал — не пропустить ли испанский? Просто сорваться с места, выбежать на парковку и погнать к старому коттеджу на границе лесов. Но тут же осёкся: Эффи бы не одобрила. Она просила трое суток — он выдержал трое. Она сказала, что напишет — написала. Теперь он сделает всё правильно. До конца. Даже если это означало ещё сто минут пытки в четырёх стенах. Потому что она сказала — «после уроков». Он отсидел все. Отстучал каждую секунду по парте. Миссис Гофф делала замечания — он не слышал. Повышала голос — он не замечал. Она давно потеряла самообладание, хоть и продолжала считать его «очень симпатичным юношей». С места он сорвался ровно за секунду до звонка. Никто не заметил — только Элис бросила короткий взгляд и улыбнулась уголками губ. До парковки он практически бежал, позволяя себе ровно столько скорости, сколько могло сойти за человеческую. Впервые в жизни он был искренне рад своим длинным ногам, которые несли его вперёд — быстро, но всё равно недостаточно быстро по сравнению с вампирской скоростью. Он не мог использовать её здесь. Но мог — через минуту, за поворотом, там, где никто не увидит. Volvo взревел и рванул с парковки. Он гнал по дороге, нарушая все ограничения — слишком быстро, слишком отчаянно для того, кто сто лет учился себя контролировать. Потом резко затормозил, развернул машину, заехал в магазин и купил печенье с арахисовой пастой. Эффи любила это печенье. Не так, как мясо, конечно — ничто не могло сравниться с мясом — но заниматься приготовлением оленьей вырезки прямо сейчас Эдвард не собирался. Он сел обратно за руль, бросил пачку на пассажирское сиденье и набрал короткое: «Буду через 5». Отправил и снова вдавил газ. Пикап Радована стоял у дома — поодаль, будто сам ведьмак не хотел мешать, но и не собирался уезжать. Эдвард припарковался и выскочил из машины, сжимая в руке упаковку печенья. Он уже почти взлетел на крыльцо — но застыл раньше. Эффи вышла ему навстречу. На ней была только длинная футболка, прикрывавшая ровно то, что следовало прикрыть — и ни дюймом больше. Волосы собраны в небрежный пучок, та самая выбившаяся прядь, которую он так любил поправлять. Мелкий мокрый снег за крыльцом её совершенно не волновал — она стояла босиком, скрестив руки на груди и широко расставив ноги — холод не имел над ней власти. Выглядела она абсолютно серьёзно. — Тебе нужно быть здесь завтра перед рассветом, — выпалила она вместо «привет». — На машине. Лучше на внедорожнике. Эдвард опешил. Моргнул. — Ладно? — ответил он неуверенно, и это прозвучало скорее как вопрос. — Мы едем в горы. До конца недели. Она не спрашивала, не предлагала. Она утверждала. Факт, не подлежащий обсуждению. Эдвард почувствовал, как уголки его губ против воли поползли вверх. Она старалась держать лицо, но он видел, как розовеют круглые щёки. Это было до невозможности мило. И немного забавно. — Куда мы едем? — спросил он и сам удивился, как спокойно и даже расслабленно это прозвучало. — Заниматься сексом. Она произнесла это с той же интонацией, с какой отдают приказы в армии. Серьёзно. Чётко. И кивнула — коротко, точно ставила печать на документе. Эдвард не выдержал. Громкий смешок вырвался раньше, чем он успел его остановить. Его ведьма — дикая, необузданная — трое суток искала место и готовилась к выезду на природу, чтобы наконец побыть с ним наедине. Но подошла к этому так, словно планировала военную операцию. Тактический выезд. Стратегическое уединение. Цель: секс. Сроки: до конца недели. Он смеялся, не в силах остановиться, и даже слегка согнулся — самую малость. — Эд! Он поднял взгляд. Она стояла перед ним — сама серьёзность. А потом, будто в замедленной съёмке: взялась за края футболки, резким движением задрала ткань — до самого лица. Под футболкой ничего не было. Совсем. Только мягкие формы и лёгкие тени. Пачка печенья выпала из рук и с глухим стуком приземлилась на гравий перед крыльцом. Эдвард тупо уставился на неё — а в голове был только белый шум. Все мысли исчезли разом. Эффи опустила футболку так же резко, как задрала. — Это бонус, — сообщила она всё тем же деловым тоном. — За ожидание в три дня. До завтра. И скрылась за дверью. Эдвард не двигался. Его мозг перестал функционировать — отключился, как перегоревшая лампочка. Перед глазами ещё стояло изображение того, что он только что видел. Потребовалось добрых десять минут, чтобы серая, холодная реальность вернулась обратно. Печенье так и лежало на земле. Он поднял его машинально. Всё так же не до конца осознавая, кто он, где и как его вообще зовут.