Неомения

Эффи всё позднее утро перечитывала сообщения мастерицы обольщения, питающейся результатами своих трудов. Краснела, бледнела, снова краснела — и откладывала телефон, чтобы через минуту опять взять в руки. Кая, к её чести, отвечала на каждый уточняющий вопрос с энтузиазмом и дотошностью, достойными университетского профессора. Развёрнуто. Подробно. С примерами. Такими примерами, от которых у Эффи закладывало уши, а воображение выдавало картинки, которые она предпочла бы не видеть. Впрочем, из всего этого потока откровений и личных историй, которые она теперь мечтала забыть, Эффи выделила несколько главных правил. Они были простыми, почти техническими: дышать носом, помогать руками там, где не достают губы, не использовать зубы. Но последний пункт был важнее всех остальных вместе взятых: хотеть самой. Иначе, писала Кая, получится «просто бездушное обслуживание технического оборудования». Формулировка была настолько в её духе, что Эффи фыркнула. Но оценила. Она задумалась: соответствует ли она этому последнему, самому главному пункту? Прислушалась к себе. И поняла — да. Соответствует. Полностью. Рвение у неё, безусловно, присутствовало — как всегда, когда она бралась за что-то новое: будь то чай, новые чары или вот это, неизведанное. В ней проснулся искренний исследовательский, чуть ли не научный интерес. Ей хотелось изучить. Узнать, как это. Попробовать. Выяснить, что почувствует он, а что — она. А потом — выяснить реакцию. Особенно реакцию. Потому что, если верить Кае, реакция могла быть весьма… впечатляющей. Десятки сообщений от других контактов Эффи до этого момента благополучно игнорировала. Поздравления сыпались с раннего утра — одни желали ей «с восемнадцатилетием», другие, кто знал её в другое время и других городах — с иной цифрой. А те, кто был знаком с ней лучше — поздравляли с реальной. Эммет прислал короткий, но старательно срифмованный стишок — про «опытную женщину» и её «молодого ухажёра». Эффи прыснула, и удалять не стала. В конце концов, Эммет старался. В меру своих, прямо скажем, скромных поэтических способностей. Джейкоб спрашивал, точно ли она не хочет приехать к ним на вечерний костёр. И она бы согласилась, но сегодня — Йоль. Её день рождения. И хоть она и говорила всем, что не собирается отмечать, ей хотелось провести его с Эдвардом. Их первый совместный праздник. Сам Эдвард не отмечал практически ничего. Человеческие дни рождения давно потеряли смысл — ещё когда он испустил последний вздох в теле человека. А вампирский день обращения ощущался скорее как издёвка, чем как повод для радости. День благодарения в их семье отмечали своеобразно — общей охотой. А до Рождества ещё нужно было дожить — несколько дней. Хоть они с Эдвардом уже условились провести этот вечер дома — просто посмотреть что-нибудь, побыть вдвоём — Эффи всё равно решила принарядиться. Самую малость, чисто символически. Она стояла перед гардеробом, перебирая вещи, и самой себе не хотела признаваться, что этот вечер — особенный. Выбор пал на простой свободный сарафан цвета какао с коротким рукавом. Он расходился мягким колокольчиком от самой груди, ничего не облегая, ничего не подчёркивая. Плечи и ключицы скрыты — вполне себе целомудренно. Но длина — значительно выше колена — заставляла задуматься: а точно ли это сарафан, а не длинный топ, который притворяется чем-то более приличным? Эффи оглядела себя в зеркале, покрутилась и усмехнулась, предвкушая реакцию. Волосы собрала наверх, открывая шею — ничего замысловатого. Она знала: он оценит. Он всегда оценивал, даже когда она «не старалась». И именно поэтому она старалась — самую малость. Эдвард явился после обеда. Он приехал на машине и вышел из неё не с пустыми руками — в руках была коробка, перетянутая крест-накрест жёлтой лентой. Едва он переступил порог, Эффи почувствовала сладкий аромат и заглянула внутрь: под крышкой оказался небольшой торт — ярко-алый, с белыми украшениями, минималистичный и стильный. Скорее всего, сделанный на заказ. Она не стала ждать ни чая, ни церемоний, ни — тем более — разрезания на кусочки, потому что делиться с кем-либо не собиралась. Просто запустила палец прямо в центр и отправила его в рот. Вкус горьковатого шоколада, чего-то кисленького и сладость сливок смешались в идеально сбалансированной комбинации. Глаза прикрылись сами собой, ресницы затрепетали от удовольствия, и она издала тихий, почти неприличный звук. Сбоку послышался смешок Эдварда. Эффи открыла глаза и потянулась к нему, поцеловала — в благодарность за торт. Единственный подарок, который она заранее позволила ему сделать на день рождения. Остальное, как она объявила ещё вчера, будет считаться нарушением суверенитета и караться взглядом. Позже, когда торт был убран в холодильник — дожидаться своего часа ближе к ночи — они двинулись в спальню. Эффи вела его за руку и чувствовала: что-то не так. Не плохо — просто иначе. Он не отставал, не сжимал пальцы слишком крепко, но в нём ощущалась какая-то сдержанная, едва заметная нервозность — будто он хотел что-то сказать и не решался. Она решила немного подождать. Неделю назад Эффи приобрела новую плазму и установила её прямо напротив кровати. Телевизор в гостиной уже пару раз опасно помигивал — Радован, хоть и не жил в доме постоянно, и ему было строжайше запрещено проводить время в гостиной, всё равно умудрялся влиять на технику одним своим присутствием где-то поблизости. Но даже не это было главной причиной. Лежать и смотреть кино, устроившись на прохладной груди своего парня, оказалось в сотни раз приятнее, чем сидеть на диване. Правда, этот парень не всегда давал ей досмотреть то, что они включали. Но Эффи это нисколько не беспокоило — а порой даже наоборот, интриговало. Досмотрит ли она очередной эпизод? Или Эдвард сделает что-то, что заставит её забыть, что она вообще что-то смотрела? Каждый раз это была маленькая авантюра с непредсказуемым финалом. И, честно говоря, именно это ей и нравилось. Под плазму Эффи приобрела комод — старинный, реставрированный любителем. Он стоил вдвое дешевле любого нового, но она почувствовала в его плавных, чуть неровных углах характер, которого никогда не бывает в современной мебели — и не смогла пройти мимо. Комод пах деревом, временем и чьей-то заботой, и в её доме он сразу стал своим. Она переложила в него часть своего гардероба, освобождая место для вещей Эдварда. Развешивая его рубашки и футболки рядом со своими, она поймала себя на том, что внутри что-то трепещет — ненавязчиво, но вполне осязаемо. Как крылья бабочки где-то под рёбрами. Пару раз она увлеклась и просто нюхала его одежду, как какое-то дикое животное. Все вещи были чистыми — аромат сирени от стирки перебивал всё остальное — но его собственный, родной запах всё же неуловимо присутствовал на ткани. И она вдыхала его, прикрыв глаза. Пару раз она чуть не примерила его нижнее бельё. Разница в их фигурах была очевидна: плечи у него намного шире, талия — хоть и узкая — всё равно намного объёмнее её собственной. А вот ниже… было неясно, у кого обхваты окажутся больше. Она приложила его боксеры к своим бёдрам, просто посмотреть, но так ничего и не поняла. И решила пока оставить эту загадку неразгаданной. В конце концов, у неё будет целая вечность, чтобы узнать наверняка. Некуда торопиться. В настоящем Эффи уже забиралась на кровать с пультом в руках, когда заметила, что Эдвард уставился куда-то в тюль, свисающий с балок. На мгновение ей показалось, что его голубая рубашка с чёрными пуговицами сидела чуть небрежнее обычного. Будто воротник забыл, как должен лежать на его шее. Или один рукав был закатан чуть сильнее второго. Возможно, виной тому была его поза: он держался напряжённо, но старался это скрыть. Лёгкая волна волнения прокатилась по телу. Она знала, что ничего страшного не случилось: он пришёл, принёс торт, целовал её. Но что-то его точно беспокоило. — Эд, пока ты не скажешь, что хочешь сказать — оно само не выскажется. Она лукаво улыбнулась, пытаясь приободрить, настроить его на весёлый лад. Срабатывало это далеко не всегда: его хмурость и задумчивость никуда не делись за все месяцы, проведённые вместе, хоть и перестали быть его постоянным состоянием. Эдвард коротко выдохнул, явно приняв решение. — У меня кое-что есть для тебя, — произнёс он тихо и медленно подошёл к кровати. Рука потянулась к заднему карману джинсов. Эффи нахмурилась. Они договорились: никаких подарков. Если он нарушил обещание — она точно не обрадуется. Но она заставила себя промолчать и дать ему договорить. — Это не на день рождения, — тут же добавил он, заметив её сведённые брови. Присев на край низкой кровати, он протянул ей чёрную атласную коробочку. Эффи уставилась на неё. Она видела такие коробочки в романтических комедиях и мелодрамах — в руках голливудских актёров, пока те стояли на одном колене. Брови сами собой взлетели вверх. Любопытство заскреблось где-то внутри, выцарапывая когтями вопросы, ответы на которые ей требовались немедленно. Она взяла коробочку и открыла. Из паза, обтянутого чёрным бархатом, на неё смотрело кольцо. Овальная основа из жёлтого золота, покрытая россыпью драгоценных камней, переливающихся даже в слабом дневном освещении. Эффи плохо разбиралась в украшениях, но могла сказать наверняка: кольцо было старинным и, вероятно, сделанным на заказ. На эту мысль её навела внутренняя сторона крышки, где золотой вышивкой красовалась буква «Э.» — красиво, каллиграфически. Она перевела взгляд на Эдварда. Он наблюдал за ней — очень пристально, с долей тревоги в глазах. — Я знаю, что ты не носишь такие украшения, — его голос упал до вкрадчивого шёпота, словно ему было страшно заговорить громче, — но я хочу, чтобы оно было у тебя. Эффи и правда не носила колец. Когда-то пробовала, но вечно теряла их или уродовала, занимаясь садом, и со временем просто перестала. Но сейчас — сейчас всё было иначе. Это было другое. То, с каким придыханием Эдвард глядел на неё поверх открытой коробочки, и эта золотистая буква «Э.» заставили её занервничать. — Это… кольцо твоей мамы? — спросила она тихо, сама не зная почему. Эдвард медленно кивнул. — Я всё думал, что мне делать, — он коснулся её пальцев, которыми она осторожно держала коробочку, — все эти семь лет. До того дня, когда смогу дать тебе клятву. Пусть до тех пор это кольцо будет моим обещанием. — Он робко улыбнулся. Мурашки пробежали по всему телу Эффи. Её бесконечно романтичный Эдвард каждый раз пробивал её убеждения с той же лёгкостью, с какой она сама — его самоконтроль. Ей всегда было глубоко всё равно на все эти условности и церемонии — раньше. Пока это было не с ней, пока это был не он. Но когда Эдвард говорил о тех вещах, которые никогда раньше не имели для неё значения, и она чувствовала жар в его словах, ей становилось плевать, что там у кого принято. У вис, у людей, у умбр. Значение имели только они двое. Только их чувства. Он дарил ей не кольцо. Он отдавал ей своё сердце. Свой дух. Эффи захлопнула коробочку резким движением и вскочила с постели. Подбежала к гардеробу, молча зарылась в полке с картонными коробками и шкатулками — под молчаливым, но пристальным взглядом янтарных глаз. Так же быстро, как сбежала, вернулась на кровать — со шнурком. Старым, местами потрескавшимся кожаным шнурком — тем самым, который когда-то подарил ей Радован вместе с оберегом и который она носила почти две сотни лет. Дрожащие пальцы снова схватили коробочку и осторожно извлекли кольцо. Кое-как справившись с волнением, Эффи продела шнурок в украшение. Натянула его через голову — как делала сотни, тысячи раз — и быстрым отточенным движением спрятала кольцо под тканью сарафана. Почувствовала прохладу металла на коже — там, где билось сердце — и наконец подняла глаза. Он смотрел на неё без слов. Рот то приоткрывался, то снова смыкался. Челюсть сжималась, желваки ходили под бледной кожей. Брови жили своей жизнью: сходились, вздрагивали. Дышал он тихо, но отрывисто. Кажется, она сломала его. — С ума сойти, — выдохнула она, чувствуя, как загораются щёки. — Никогда не видела, чтобы эмоции сменялись с такой скоростью. Потрясающе… и немного пугающе. Она захихикала, схватила его за ладонь, безвольно лежащую на кровати, и вплела свои пальцы между его. Эдвард склонился вперёд, плечи упали, и он выдохнул — глубоко, всем телом. Словно только что протащил на плечах целый лайнер и теперь мог наконец отдохнуть. Эффи тихо рассмеялась и запустила руку в его волосы, поглаживая. — Как ты это делаешь? — спросил он севшим голосом, который каждый раз заставлял её вздрагивать. Прохладные пальцы сжали её ладонь, и он поднял взгляд — глубокий и полный нежности. — Как ты каждый раз сводишь меня с ума? Эдвард потянулся к ней всем телом. Руки обвили её фигуру, беря в захват — всю целиком. Он улёгся среди её подушек, прижимая к себе крепче обычного. Эффи не возражала. Парадоксально, но чем сильнее он сжимал её, тем расслабленнее она себя чувствовала. В его объятиях ей ничего не грозило — только любовь и забота. Она чуть отстранилась — самую малость, чтобы набрать воздуха. — Так это подарок на помолвку? — спросила она, и смешинка в голосе показалась слишком шаловливой даже ей самой. Эдвард усмехнулся, и она почувствовала вибрацию его грудной клетки всем телом. Голова немного закружилась, но Эффи проигнорировала реакцию своего тела. — Да, — выдохнул он ей в макушку. — Ты уже сказал семье? — Сегодня утром. Когда они возвращались из горного убежища, Эдвард обещал сообщить родственникам позже. Он знал, что начнётся после этого — бурная реакция семьи растянется не на одну неделю — и хотел пока избежать этого, чтобы спокойно провести время с Эффи. Побыть с ней, пока новость принадлежала только им двоим. Он оказался прав. Стоило только рассказать, как родня словно с цепи сорвалась. Поздравляли, суетились, будто свадьба должна была состояться следующим же утром. Элис стукнула его кулаком в плечо — ощутимо, от души — и обиженно заявила, что видела что-то неопределённое, но похожее на церемонию, а он, когда она спросила напрямую, обманул её. Эдвард не стал оправдываться. Просто молча принял удар — и плечом, и совестью. Эсми не могла надышаться. Ей казалось, что она задыхается от счастья — за сына, который столько лет страдал, ненавидя себя, и наконец позволил себе быть любимым. Карлайл тоже испытывал странное, какое-то незнакомое облегчение, и его улыбка, зачастую сдержанная, была чуть шире обычного, когда он пожимал руку Эдварда. Розали ничего не говорила. Но губы её разъехались в лёгкой усмешке, и в мыслях, которые он прочёл, было не то, чтобы ликование, но как минимум одобрение. Молчаливое, сдержанное — в её стиле. Эммет и Джаспер уже планировали мальчишник. Эдварду пришлось объяснять семье, что свадьба пока откладывается — и почему. Карлайл кивал, соглашаясь, что это здравый подход. Он был согласен с Эффи: если они хотят, чтобы Ковен — её вид, вис — воспринял их союз всерьёз и считался с ним, нужно подождать. К удивлению, Элис обрадовалась такому долгому ожиданию. Семь лет на планирование — это же натуральный подарок для планировщика, а она была лучшим из всех, кого Эдвард знал. Он тут же осадил её: это будет не типичная человеческая свадьба. Никаких священников. Никакой передачи невесты у алтаря. Будет ритуал — обмен клятвами. Элис задержала дыхание, глаза прикрылись, и фантазия унесла её куда-то далеко. Эдварда ментально накрыло потоком образов — таких ярких, что на мгновение голова пошла кругом. Она уже продумывала каждую мелочь, параллельно планирую допрашивать Эффи о том, что уместно, а что нет. Эсми предложила отметить помолвку, совместив с Рождеством. Все горячо поддержали. Эффи согласилась не раздумывая. «Рождество с вампирами» — хоть сейчас пиши сценарий и отправляй в Голливуд. Такого она бы не пропустила ни за что на свете. Тем более теперь — когда один из этих умбр стал её женихом. Женихом. Она мысленно прокатила это слово на языке, пробуя на вкус — и улыбнулась. Кажется, оно ей нравилось.