Неомения

Эффи ворвалась в музыкальный класс. Эдвард сидел за пианино и легонько наигрывал что-то, проверяя звучание инструмента. С тех пор, как они стали здесь бывать, кто-то начал настраивать пианино регулярно — хоть и не очень профессионально, но с явной заботой. Она увидела, как подрагивают уголки его губ. Он всё слышал. Конечно, слышал. Тем более, что Джессику, вероятно, было слышно и за пределами Форкса. — Кажется, я только что видела плачущую миссис Гофф, — сообщила Эффи, проходя мимо него и забираясь на широкий подоконник. Помолчала и добавила тише: — А ещё кажется, Анджела на меня обиделась. Сильно. — Не думаю, что это навсегда, — отозвался Эдвард, не отрывая взгляда от клавиш. Он заиграл, и музыка полилась. Эффи уже слышала эту мелодию. Эдвард писал её несколько недель: то добавлял новые партии, то безжалостно выбрасывал лишние. Композиция менялась от раза к разу — по тональности, по настроению. Эффи знала: он нащупывает что-то внутри себя. И она это ощущала — в каждой ноте, в каждом аккорде. Она откинулась на откос, закрыла глаза и стала слушать. Вот этот отрывок — он не изменил его ни разу. Самый дорогой. Эмоциональный, идущий откуда-то из самой глубины. Следом — другой, который Эдвард то замедлял, то ускорял, никак не находя для него правильного ритма. Потом шли разные партии — старые, новые, в разном порядке — и она чувствовала, как он перебирает их, словно драгоценности, решая, какая достойна остаться. Пальцы Эффи сами поднялись в воздух. Она чертила невидимые волны, точно дирижёр, и даже не замечала этого. Она привыкла считать, что люди переоценивают значение церемоний. Что все эти ритуалы — не более чем красивая мишура, раздутая киноиндустрией в маркетинговых целях. «Смотрите! Вот ваше идеальное рождество! Покупайте больше всякого хлама, чтобы соответствовать!». Однако же… Рождественский вечер в доме Калленов заставил её усомниться. Человеческие жизни такие короткие. И, порой, такие печальные. Поэтому людям нужны вечеринки, церемонии и красивые слова — они помогают справляться с несчастьем. Держаться за радость, когда горе слишком велико. И не только людям, да? Перед закрытыми глазами всплыл образ Эсми. Улыбающейся. Радующейся каждому школьному выпуску, каждому поступлению в колледж, каждому семейному празднику. Помолвке Эдварда и свадьбам других детей. Всему тому, чему она никогда не станет свидетельницей для своего мальчика. И Эффи вдруг подумала: разве Каллены празднуют всё это просто ради игры в людей? Может, они отыгрываются — за те несчастные человеческие жизни, которые у них украли? За то, чего они были лишены? Эсми стала матерью другим, и каждый «бессмысленный праздник» был для неё не просто традицией. Он был всем. Вероятно, Эффи и правда была паршивой подругой, раз не сообщила о помолвке тем, кого считала частью своей жизни. Для них, смертных, это значило гораздо больше, чем для неё. Они мерили время годами, а не веками. И то, что для неё было «ещё успеется», для них могло оказаться «слишком поздно». Чувство вины засвербило в затылке — мерзкое, как паутина, которую не стряхнуть. Рука, только что дирижировавшая музыкой, безвольно упала. Эффи стукнулась затылком об оконное стекло, но не почувствовала боли — только глухой стук, отозвавшийся эхом в висках. Эдвард перестал играть. Его внимательный взгляд она ощутила кожей. Он смотрел на неё — и Эффи машинально расслабила лицо, убрала складку между бровями, но Эдвард цокнул языком. Разумеется, он успел прочесть с неё всё. Эффи слышала неторопливые шаги. Он приблизился к подоконнику, и она, не открывая глаз, протянула руки. Ладони наткнулись на прохладные пальцы — и приятное тепло разлилось в груди, там, где под одеждой лежало кольцо. Она переплела свои пальцы с его и потянула на себя — ближе. Ей было мало. Она потянула ещё, заводя его руки себе за шею. Эдвард тихо усмехнулся, и обнял её. Подавшись вперёд, Эффи упёрлась лбом в его грудь. Его запах окутывал и согревал, как и прохладные руки. На улице был январь, но здесь, в его объятиях, она сидела посреди медового луга под летним солнцем. — Пригласи её на свадьбу, — предложил он негромко. Голос прозвучал где-то над макушкой. — Но она же только через семь лет. Вдруг она забудет о нашей дружбе? Для людей это большой срок. Эдвард фыркнул. — Забыть тебя? Шутишь? Его длинные пальцы скользнули по распущенным волосам. Сама Эффи нервно схватилась за подоконник обеими руками. — К тому же, — продолжил он, — это и не важно. Важен сам жест — сейчас. Она точно оценит. — Она не подумает, что я так просто хочу загладить вину? — Собственный голос прозвучал устало и чуть обречённо. — Ты всегда была честна с ней. — Его глубокий тембр обволакивал, убаюкивал, и сознание Эффи начало уплывать куда-то в дрёму. — Анджела хорошо чувствует людей. И за год она наверняка достаточно узнала тебя. — Год… Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Вроде бы — ничто для бессмертного. И всё же она оглянулась назад — и поразилась. Как много всего уместилось в этот краткий миг. — Мы познакомились год назад, — проронила она и впервые за весь диалог открыла глаза. Она подняла взгляд на Эдварда. Янтарные глаза смотрели спокойно и уверенно — и это был совсем не тот взгляд, что год назад. Тогда он был тяжёлым, полным непонимания и тревоги. Теперь же — такой тёплый и родной. И она подумала: её собственный взгляд — на него, на людей, на вещи, в которые она верила, даже на саму себя — тоже изменился. Она не стала другой. Но столько всего теперь виделось иначе. Словно кто-то переставил линзу и мир приобрёл новые оттенки. Внутри что-то трепыхнулось — и по телу прошла мелкая дрожь. — Я люблю тебя. Она произнесла это просто. Впервые — без надрыва, без выплеска силы и без языка вис. Не от переполняющей страсти и не от страха. Она констатировала факт. Она любит его. Любит всё, чем он был до неё, и чем стал рядом с ней. Этот умбра… нет. Этот мужчина. Её Эдвард. Он стал для неё чем-то незаменимым — тем, что открыло ей новые грани мира. Тем, кто учил её человечности. Она не знала, как передать это иначе, кроме этой простой фразы из трёх слов. Его брови дрогнули. Он выдохнул — судорожно, почти болезненно — и притянул её ближе. Губы коснулись её волос, потом спустились ниже, к самому уху. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он так тихо, что она скорее угадала эти слова, чем услышала. Его дыхание стало глубже, и Эффи против воли расплылась в широкой улыбке. Ей пришлось сдержаться, чтобы не рассмеяться. — Мы не будем заниматься сексом в школе, Эд, — обронила она, не скрывая игривости в голосе. — Конечно, нет, — выдал он, но прозвучало это на октаву ниже обычного. — Я бы никогда себе такого не позволил. — Ты пытался уложить меня на заднее сиденье машины на школьной парковке две недели назад. Эффи отпустила край подоконника и коснулась его джемпера подушечками пальцев — совсем слегка, лишь ткани, не тела. Эдвард издал низкий сдавленный звук и сам подался вперёд, под её касание. Она хихикнула: дурной, сам себя дразнит. — Эдвард, — она старалась изобразить строгость, но выходило сплошное кокетство, — что бы сказал Карлайл, если бы увидел, чем ты занимаешься в школе? Он вздрогнул, поведя плечом. Кажется, упоминание главы семьи подействовало даже сильнее, чем она рассчитывала. Эдвард немного отстранился и выглядел как провинившийся ребёнок, пойманный за руку. Эффи сдавленно рассмеялась, не в силах сдерживаться. — Останешься у меня до завтра? — спросила она, и смешинка всё ещё звенела в голосе. Эдвард мягко улыбнулся. — Как пожелаешь. Он взял её за руку и поцеловал пальцы. Его губы задержались чуть дольше нужного, и Эффи почувствовала трепет — от кончиков пальцев до самого сердца, туда, где на старом кожаном шнурке висело его обещание.