Неомения

Рабочий стол Эффи тонул под тяжестью книг. Они лежали повсюду: высокими стопками у центра, низкими — на краю, на кровати, и даже на полу, аккуратно разложенные по категориям и степеням готовности. Уже оцифрованные — в одной стопке, ждущие проверки — в другой, ещё не тронутые сканером — в третьей. И среди всего этого книжного хаоса, в низком плетёном кресле, с ноутбуком на коленях сидел Эдвард, перечитывавший очередной отрывок. Машинально оцифрованный, сырой текст: современные программы разбирали большую часть рукописных записей, но не больше двух третей — остальное превращалось в бессвязный набор символов. Поэтому Эффи вручную выверяла и правила каждое слово в документе. А раз он сам решил стать частью того, что назвал «проектом» — почему бы не заняться тем же, пока она отсутствует? Тем более что его скорость чтения и печати была в разы выше, и он проверял уже завершённые фрагменты. Дойдя до отрывка о порошках из рога единорога, он невольно замедлился. Эту книгу он уже читал — и помнил глаза и мысли своей семьи, когда пересказывал им об этих странных существах. Полукони-полурептилии, жившие у болот, гордые, чешуйчатые, с щёткой жёстких волос, тянувшейся от рога до самого копчика. Элис потом ещё долго рисовала их — наверняка планировала целую коллекцию одежды с изображениями необычайных животных. В книге говорилось, что единороги вымерли несколько тысяч лет назад, погрузив мир вис в траур: их кости, и особенно рога, обладали уникальными свойствами, утраченными навсегда. Фантазия лишь на мгновение унесла Эдварда во времена, когда эти существа ещё бродили по земле. Но реальность вернулась быстро: свербящее чувство боли, не отпускавшее который день, снова напомнило о себе. Он поморщился, потёр переносицу, заставил себя вернуться к тексту. Не вышло. Пальцы сжали край ноутбука — сильнее, чем следовало. Он отставил его на стол и поднялся. «Переживаешь?» — спросила она тогда. Да. Переживал. Крайне мягко говоря. Но не о её безопасности, как она подумала, пообещав быть осторожнее. Несмотря на неприязнь к вожаку, Эдвард знал: Сэм и Эмбри сделают всё, что в их силах, чтобы она не пострадала. Скорее мир перевернётся, чем эти двое допустят, чтобы с головы ведьмы упал хоть один волос. Кроме того, Эдвард прекрасно знал, на что способна зелёная вис. И мысль о том, что в лесу с ней может приключиться что-то опасное теперь казалась просто нелепой. Нет. Его «переживания» лежали глубже. Мучительнее. Она ушла на охоту. Не просто на охоту — она ушла с теми, кто принимал свою природу. Для кого охота была удовольствием, почти спортом — как она сказала. В отличие от него — для которого охота всегда была проклятием. Необходимостью. Тьмой, которую он нёс в себе и ненавидел каждой клеткой тела. Они разделили то единственное мгновение их совместной охоты — он помнил его до мельчайших деталей: поцелуй на удачу, её спокойный, уверенный взгляд, её руки в крови, совсем рядом с его собственными. Это было откровение. Священное. Но всего один раз. Потому что делить с ней эту тьму всё ещё было невыносимо. Потому что каждый раз, когда он позволял себе быть зверем, часть его умирала от стыда. Он заметался по спальне. Кулаки сжимались и разжимались. Он хотел рассказать ей, хотел попросить: «Не ходи». Но не посмел. Слишком эгоистично. Да и что бы это изменило? Она бы осталась? Пожертвовала бы своей радостью ради его спокойствия? Или ушла бы — а потом мучилась чувством вины за то, что оставила его здесь? Нет. Он не имел права портить ей это. Не после всего, что она сделала для него. Пытаясь успокоиться, Эдвард остановился у окна. Челюсть сжалась до боли, невзирая на тщетные попытки расслабить мышцы лица. Он пялился в сторону чащи, желая отвлечься. И всё же не мог перестать думать. Ни тогда, ни на следующий день, пока охотился сам, в одиночестве, раздирая горло оленю и чувствуя, как с каждым глотком крови стыд становится только гуще. Ни сегодня. Особенно сегодня. Она там. Сейчас. С ними. Верхом на одном из них — он мысленно видел это: её пальцы в рыжей шерсти, её смех, разлетающийся между стволов. Лёгкая. Свободная. А они не ненавидят себя. Живут в ладу со своим внутренним зверем. Могут дать ей то, чего не может он. Разделить с ней то, что для него — мука. Зависть — горькая, болезненная— и стыд накатывали волнами. То по очереди, то одновременно, захлёстывая с головой. Дрожащие пальцы прошлись по волосам, сжали затылок. Сердце отбило глухой тяжёлый удар — редкий, но такой, что отозвалось в висках. Напоминание: он ещё жив. Ещё чувствует. И его боль громче, чем этот удар. Внезапно он замер. Шорохи в лесу. Множественные шаги. Волчьи мысли. Сердцебиения. Одно из них — частое, но ровное, такое знакомое, что он узнал бы его из тысячи. Эффи возвращалась. Он выдохнул — только сейчас понял, что не дышал. Эдвард стоял у окна и смотрел, как коричневый волк с тёмной маской на морде — Джаред — осторожно опускает её на землю, а потом быстро исчезает в чаще. Эффи, вся перемазанная чем-то тёмным, абсолютно пьяная от эмоций, шагала к дому. Он отвёл глаза и заставил себя дышать ровно. — Эд? Её голос разлетелся эхом по всему дому. Энергичные шаги взлетели по лестнице. Дверь спальни распахнулась, едва не впечатавшись в стену. — Ты не поверишь, что было! Она стояла на пороге, активно размахивая руками, вся — от растрёпанных волос до пят — в засохшей грязи. Толстовка полурасстёгнута, мешковатые штаны промокли. Глаза горели огнём пережитого приключения, щёки раскраснелись, и от неё пахло лесом, землёй и тем запахом, который вызывал у него чувство брезгливости. Волчий. Эдвард поморщился — рефлекторно, раньше, чем успел себя остановить. Эффи расхохоталась. — Поняла-поняла! — смеялась она, разворачиваясь так же резко, как влетела, и направилась в ванную. А он остался стоять столбом посреди спальни. «Она заслуживает кого-то, кто не ненавидит себя. С кем ей будет хорошо». Эта мысль засела так плотно, что причиняла почти физическую ноющую боль. Он должен стать таким. Обязан. Но как? Как вырвать из себя все те установки, которые он сам вбивал в себя десятилетиями, полными самобичевания? Как перестать быть тем, кем он был сто лет? — Ты слушаешь? — крикнула она восторженно из ванной, прекрасно зная, что именно это он и делает. — Да, — ответил он громче обычного, чтобы она услышала через стены. И остался стоять на месте. Эффи торопливо сбросила грязную одежду на пол, включила душ и, не в силах молчать ни минуты, продолжила рассказ прямо оттуда. — Это просто кошмар! — выпалила она, задыхаясь от смеха. — Они совершенно не умеют охотиться! Эдвард нахмурился. Оборотни не умеют охотиться? — Эти придурки всё время отвлекаются! Пол с Джейкобом подрались прямо под носом у оленя — не могли решить, кто должен напасть! Уголки губ дрогнули против воли, когда он вообразил морду оленя в этот момент. — Никакой стайной организации! — хохотала она, смывая с себя чужой запах. — Полностью игнорировали мои советы. Потом она расхохоталась громче. — Даже вороны над ними смеялись, представляешь? Он представил. И не смог сдержать короткого смешка. — И я ничего не смогла забрать с собой! — возмутилась она. — Они предложили мне заднюю половину оленя. Переломанную. Всю в слюнях. Я, разумеется, отказалась. Он фыркнул. Конечно, отказалась. Предлагать ей объедки? Животные. — С тобой было намного круче, — обронила она совершенно обыденно. — Ты вообще офигенный охотник. Лучше бы я с тобой пошла. Внутри что-то оборвалось — и тут же взмыло вверх. Горячая волна прошла по телу: облегчение, желание, что-то другое — тёмное, собственническое. Её голос звенел эхом в голове, когда он сорвался с места, даже не успев осознать, что делает. Он не помнил, как оказался в ванной. Просто шагнул внутрь — и она взвизгнула, машинально прикрываясь руками. Мокрая, в разводах мыльной пены, с волосами, прилипшими к плечам, она уставилась на него огромными удивлёнными глазами. — Эд? Он ничего не ответил. Просто подхватил её на руки — она снова пискнула и вцепилась в его шею, а мокрые волосы хлестнули по его плечам, заливая пол и серую ткань поло. Путь до кровати занял мгновение. Она оказалась на смятых простынях — мокрая, смеющаяся — а он уже нависал над ней, смахивая древние книги на пол одним резким, нетерпеливым движением. Не мог ждать. Ни секунды. Он плотно прижался к ней всем телом — так жадно, словно хотел слиться, исчезнуть в ней. Ладони скользили по мокрой коже, пока её пальцы судорожно хватались за ткань его одежды. Их губы соединились в глубоком поцелуе, она отвечала с той же голодной отдачей, прикусив его нижнюю губу. Он зарычал. Она попыталась потянуть серую ткань футболки вверх, но он опередил — сорвал с себя поло одним рывком. Треск ткани заставил её ахнуть. Пуговица джинсов подалась следом, и он высвободил себя — уже твёрдого, уже готового. Она громко застонала от нетерпения, и он прижался к ней. Туда, где она текла для него. Он вошёл жёстко, до упора. Под её громкий, сладкий стон, от которого у него потемнело в глазах. Дрожь удовольствия прошибла всё тело — от паха до затылка. Сдавленный рык вырвался из груди. Эффи обжигала его изнутри, и он готов был — нет, желал — сгореть дотла. Она обхватила его мокрыми ногами, впиваясь ногтями в спину. Он схватил её за бедро — крепко, собственнически. И сорвался. Двигался быстро, жёстко, совершенно не сдерживаясь. Не мог. Не хотел. Её стоны, переходящие в сбивчивые крики, звучали у самого уха. Он чувствовал, как её пальцы соскальзывают с его спины. Она выгибалась, извивалась, и лишь его твёрдая рука удерживала её на месте. «Моя», — пульсировало где-то глубоко внутри. Не мысль — инстинкт. Древний, всепоглощающий. Стоны Эффи стали совсем рваными. Он ощущал, как напряжены её живот и бёдра, как внутри неё становится тесно. Она упёрлась ладонью ему в грудь — знак, которым всегда просила замедлиться. Продлить. Растянуть удовольствие. Он не смог. — Эд… — всхлипнула она. — Я сейчас… Его контроль рухнул окончательно. Не сбавляя темпа, он прижался щекой к её щеке и низко, утробно прорычал: — Кончи для меня. И двинулся мощнее — глубоко, отдавая всего себя. Эффи выгнулась дугой. Голос сорвался на фальцет. Она вздрогнула всем телом, и он чувствовал, как она сжимается вокруг него — сильно, ритмично. Он сам задыхался, его стоны превращались в низкие животные вибрации. Он не мог насытиться. Не мог остановиться. Замедлился всего на пару секунд, чтобы вглядеться в любимое лицо. Её глаза прикрылись, она дышала тяжело, дрожащие руки безвольно упали по бокам. Но ему нужно было ещё. Он поднялся на колени — не выходя из неё. И замер — всего на миг. Его Эффи лежала перед ним, раскрытая, дрожащая, ещё не отошедшая от первой волны. Мокрые волосы разметались по подушке тёмным веером. Грудь вздымалась часто и глубоко. Она была так прекрасна. С ним. Его. Голова пошла кругом, мысли спутались в один сплошной оглушительный гул желания. Он задвигался снова, схватив её бёдра — крепче, чем обычно — и сила его желания вырвалась наружу жёсткими, глубокими толчками. Её стоны были тихими, почти беззвучными. Он опустил взгляд. Видел, как его плоть входит в неё — снова и снова. Как она принимает его, сливаясь с ним воедино. Это зрелище сводило с ума. Он не мог оторваться — смотрел, заворожённый, чувствуя, как внутри всё закручивается в тугую, болезненно-сладкую спираль. И тут он услышал. Её второй голос. Совсем тихий, как и её собственный. Её сила внутри него завибрировала — сильнее, чем обычно. Но не чтобы остановить. Он чувствовал в этой силе желание. Такое же бесконтрольное, такое же всеобъемлющее, как и его. Она всматривалась в него полуприкрытыми, тёмными глазами, в уголках которых дрожали слёзы. Всё её тело содрогалось от наслаждения. Она была не в силах даже стонать, но оба голоса тихо прошептали: — Ещё… И его мир схлопнулся до этой просьбы. Он впивался в неё отчаянно, под затихающие вздохи двух голосов. Его же звучал громко, оглушающе. Вибрация от её силы нарастала, пульсировала, заструилась по всему его телу — от кончиков пальцев до самого сердца. Эффи тихо всхлипнула. Её тело изогнулось резкой дугой и стиснуло его с такой силой, что он сам вскрикнул. Перед глазами взорвались искры. Горячая волна её удовольствия накрыла его вместе с собственной, заставляя согнуться над ней, дрожа всем телом, изливаясь до последней капли. В тишине, лёжа на ней, Эдвард медленно возвращался к реальности. Тело ещё гудело от пережитого, но разум уже начинал свою безжалостную работу. Он вышел из неё — только сейчас — медленно, нехотя, и она вздрогнула, почувствовав пустоту. Этот короткий спазм её тела отозвался в нём острой, невыносимой нежностью. Он потянулся за одеялом и накрыл её — трясущуюся, не способную пошевелиться. Укрыл, как укрывают самое дорогое, что есть на свете. Сердце Эффи постепенно замедлялось. Она не открывала глаз. По щекам тянулись влажные дорожки от слёз. Он смотрел на них и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он пересёк черту. Не прислушался к ней, когда она просила замедлиться. Взял своё — слишком сильно, слишком жадно. И одновременно — испытывал тёмное, стыдное, совершенно животное удовлетворение от того, как она откликнулась. Как выгнулась под ним. Как она сжалась вокруг него, когда он молил её кончить. Кажется, он совершенно утратил рассудок. — Прости, — прошептал он, и слово это было наполнено такой мукой, словно он признавался в преступлении. Эффи не ответила. Но уголки её губ дрогнули. А потом — тихий хриплый смешок, прозвучавший в тишине спальни как самая прекрасная музыка. — Духи… — выдохнула она, — только ты можешь извиняться за то, что довёл меня два раза подряд… Она слабо захихикала, и этот смех отозвался теплом в его груди, разжимая ледяные тиски вины. Она медленно прижалась к нему, уткнувшись острым носом в плечо. Эдвард прерывисто выдохнул и благоговейно поцеловал её в висок. Когда силы вернулись к ней и она удостоверилась, что Эдвард не спит, а лежит рядом и смотрит в потолок, Эффи спросила: — Что случилось? О чём ты думал, когда я вернулась? Она поняла. Конечно, поняла. С ним что-то было не так — с того самого момента, как она переступила порог спальни. И то, что он делал потом… Он никогда не поступал против её воли. Всегда давал ей время на передышку. И никогда — никогда — не позволял себе быть настолько вампиром. Он был сильнее и быстрее обычного. Разумеется, она почувствовала. Эдвард рассказал ей всё. Даже самые постыдные детали. Он не хотел скрывать от неё ничего. Рассказал, как испугался — что с другими ей лучше. Что его может быть недостаточно. О том, что он не знает, как ему измениться, имея за плечами столетний опыт самоистязания, въевшийся в каждую клетку. Эффи слушала внимательно. Её глаза цвета леса всматривались в его лицо — изучая, улавливая каждое изменение. Он видел, как подрагивают её брови. Она не перебивала, медленно усваивая услышанное. И только когда он закончил, глубоко выдохнула, приложив ладонь к его лицу. — Эд, — произнесла она серьёзно, и голос её был твёрдым, лишённым привычной игривости, — с тобой всё иначе. Та наша охота не была для меня развлечением. Это было всем. Тихий судорожный стон сорвался с его губ. Он схватил её и крепко прижал к себе, уткнувшись лицом в мокрые волосы, пряча глаза, пряча всё, что не мог высказать словами. — К тому же, я уверена: со временем мы вместе сможем веселиться и на охоте, — продолжила она, и в её словах он услышал ту самую хулиганскую нотку, которую так любил. — Я не тороплюсь, знаешь ли. У него вырвался смешок. Она будет рядом. Будет ждать. Будет направлять, когда ему снова станет страшно. И они справятся. Вместе. — Не выбрасывай, что осталось от поло, — буркнула Эффи, медленно проваливаясь в сон. — Сделаю из него подушечку. Он удивлённо рассмеялся и устроился поудобнее, обнимая свою ведьму.