Неомения

Начало марта выдалось аномально солнечным — такого ясного неба Форкс не видел с прошлой осени. Воздух ещё хранил зимнюю прохладу, но солнце пригревало так настойчиво, что верилось: весна и правда наступила. В саду Эффи пахло оттаявшей землёй и сочной зеленью — странное сочетание для этого времени года, но не для сада зелёной вис. Они уже укрепили углы изгороди, и теперь Эдвард без малейших усилий удерживал над головой тяжёлую треугольную шпалеру, пока Эффи работала наверху. В сером джинсовом комбинезоне, с пёстрой косынкой-банданой на голове и огромным шуруповёртом в руках, она стояла к нему спиной на садовой стремянке и выглядела так, точно строила не перголу, а как минимум осадное орудие. Она брала из сжатых губ один саморез за другим и вкручивала их в дерево. Движения были не слишком уверенные, но полные усердия. Они мастерили перголу — именно такую, какую он предложил построить год назад, в день, когда они высадили большую часть сада. Тогда она стояла по колено в земле, с комьями грязи в волосах, и говорила, что шпинат — это святое. С тех пор здесь многое изменилось. Она добавила больше трав, подходящих для чайных сборов. Он знал: эти травы для чая, который его невеста делала для его семьи. Каждый раз, когда Эсми заваривала новую порцию и улыбалась, вдыхая аромат, он вспоминал этот сад. Эффи выдохнула. — Вроде… нормально, — заключила она, склонив голову набок. — Что думаешь? Она резко обернулась, тяжёлый шуруповёрт перевесил, и её тело дёрнулось, теряя равновесие. Стремянка пошатнулась. Эдвард среагировал мгновенно — одной рукой отпустил шпалеру и схватил деревянный каркас стремянки, заставляя ту замереть. Всё заняло долю секунды. Эффи застыла, затаив дыхание. Брови взлетели, губы поджались, она виновато захлопала ресницами, попавшись под его молчаливый неодобрительный взгляд. — Осторожнее, — выдохнул он. Вдруг она взглянула вверх — туда, где над его головой, схваченная одной рукой, неподвижно висела тяжёлая шпалера. Эдвард удерживал её без малейшего усилия, как тонкую картонку. И она это видела. И он видел, как она это видела. Эффи резко отвернулась, но он успел заметить: губа закушена, зрачки расширены. Услышал, как сердце пропустило удар и забилось быстрее — частым, сбивчивым ритмом, который он знал наизусть. Уголки его губ дрогнули — совершенно против воли. — Всё в порядке? — спросил он, не в силах сдержать лёгкой усмешки. Он не планировал дразнить её. Но разве можно было удержаться? Она стояла там, на стремянке, в этом своём «рабочем» комбинезоне, краснела, отводя взгляд и делая вид, будто ничего не произошло — а её сердце стучало так красиво. Это было… очаровательно. Эффи осторожно спускалась со стремянки, стараясь дышать ровно — и у неё почти получалось. Он следил за тем, как она берёт себя в руки, как поправляет косынку, не глядя на него. Она переставила стремянку к противоположному углу изгороди. — Расскажи больше про клан Денали, — вдруг попросила она, и Эдвард заморгал от неожиданности. Он уже упоминал о них когда-то — о дружественном клане вампиров-«вегетарианцев» с Аляски, таких же, как его семья. Но это было давно, вскользь: их пятеро, живут у горы Денали, питаются животной кровью. Их семьи были знакомы более полувека. Теперь он понимал — ранее она не спрашивала подробностей не потому, что не хотела знать. Наоборот, очень хотела. Просто не была уверена, имеет ли право. Одно дело — задавать вопросы о нём самом, и совсем другое — о других. О тех, кто не давал ей разрешения знать. Ей казалось, что это нарушило бы какие-то невидимые границы. По той же причине она ни разу не задавала личных вопросов о членах его семьи. Теперь всё изменилось. Она наконец поняла: он расскажет ей ровно столько, сколько можно, не выдавая чужих тайн. И ей хотелось знать — всё, что он готов был дать. И он был счастлив дать ей это. К тому же утром он сообщил ей о скором отъезде к Денали. Нехарактерная для Форкса солнечная погода — редчайший подарок — продлится ещё не менее десяти дней. Так что Карлайл решил воспользоваться шансом и навестить старых друзей. Всей семьёй. Эффи выслушала, понимающе закивала — и тут же предложила построить перголу. Вот прямо сейчас. Откровенно говоря, Эдварду не особо хотелось заниматься садовыми работами перед долгой разлукой. Ему хотелось… другого. Чего-то, что не требовало её драгоценного внимания, направленного на деревянные балки, а не на него. Но её глаза сияли. Она смотрела на него с таким жаром, с такой искренней радостью от идеи что-то строить вместе, что отказать было невозможно. Он и не пытался. — Ты говорил, главу зовут Таня? — спросила она, проверяя устойчивость стремянки и уже забираясь наверх. — Да, она старшая из трёх сестёр. Он поменял руки: одной всё ещё удерживал крышу перголы над головой, а второй придерживал стремянку, пока Эффи взбиралась с шуруповёртом в руке и горстью саморезов, зажатых в зубах. Она попыталась что-то сказать — кажется, хотела вспомнить имена остальных — но получилось лишь невнятное мычание. Один саморез выскочил из губ и улетел в траву. Эффи проследила за ним трагическим взглядом и издала высокий жалобный писк. Эдвард прыснул. Отвернулся, пряча улыбку. Плечи затряслись — но шпалера и стремянка не сдвинулись ни на дюйм. Он держал крепко. Эффи возмущённо промычала в его адрес бог знает что — что-то длинное, с душой. Но саморезы во рту превратили её недовольную тираду в беспомощное бормотание. Это было так комично, так по-детски, так… по-её, что в груди кольнуло, и он не сдержал короткого вздоха. — Вторую сестру зовут Кейт, — напомнил он, справляясь с голосом, — а младшую — Ирина. Позже к ним присоединились Элеазар и Кармен. Вкрутив один саморез, она снова издала набор звуков — на этот раз с вопросительной интонацией — и он едва удержался от смеха. Она была совершенно невыносима. Он выдохнул и продолжил рассказ. Таня, Кейт и Ирина были сёстрами. Не по крови, не по первой жизни — их связывало иное, куда более прочное: их всех троих обратила Саша, древняя вампирша, жившая на территории, которую сейчас называют Словакией. Она выбрала их за красоту — белокурых, похожих на неё саму — и подарила им вечность. А потом совершила непоправимое. Нарушила один из главных, страшнейших законов вампирского мира: обратила ребёнка. Дети-вампиры ненасытны, неконтролируемы, обречены на вечную жажду — и Василий не стал исключением. Вольтури казнили дитя вместе с создательницей. Три сестры остались сиротами. Таня, самая старшая, взяла на себя бремя лидерства. Эдвард не вдавался в подробности, лишь вскользь рассказал о том, что их горе было бездонным, а способ справляться с ним — разрушительным. Столетиями они топили скорбь в физических удовольствиях, завлекая мужчин своей немыслимой красотой, а после — лишали их жизни. Так рождались легенды о демоницах-суккубах, что соблазняют и убивают. Но со временем Таня, а за ней и сёстры, начала чувствовать тяжесть отнятых жизней. Вина, сначала едва заметная, росла, давила — и однажды она решилась. Отказалась от человеческой крови. Это далось ей не сразу, но она справилась. А потом — уговорила попробовать Кейт и Ирину. И они, к её удивлению, пошли за ней с радостью. Как будто ждали этого. Как будто устали от самих себя. Они перебрались на Аляску, к горе Денали — туда, где можно было жить мирно, не прятаться от солнца и не бояться случайных встреч с людьми. Охота на животных давала им всё необходимое, а уединение — покой. Позже к ним присоединились Кармен и Элеазар — пара из Европы. Элеазар когда-то служил Вольтури, но больше не мог. Он разделял их официальные ценности — законность, порядок, безопасность — но на деле видел слишком много жестокости и не в силах был с этим мириться. Аро лично позволил ему уйти — жест редкий и, пожалуй, подозрительно великодушный. Встретив сестёр с золотыми глазами, Элеазар и Кармен остались с ними. А спустя годы познакомились с Калленами. Эдвард помнил эту встречу. Тёплую. Почти семейную. Клан Денали не верил, что где-то ещё существуют вампиры, выбравшие тот же путь — те, кто отказался от человеческой крови. Это было чудом. Родством не по крови, а по выбору. Таня и Карлайл быстро стали друзьями, и Таня даже взяла моду в шутку называть их всех кузенами. Шутка прижилась, и теперь так они себя и звали. Большая странная семья посреди мира, где остальные вампиры смотрят на тебя как на безумца. Эффи заслушалась, забыв о работе. Она просто повисла на стремянке, подперев голову рукой, и смотрела на него так, словно он рассказывал не историю чужого клана, а самую захватывающую легенду на свете. Он видел, как горят её глаза, как ей хочется знать больше — больше, чем он успевал говорить. Она не могла выбрать, какой вопрос задать первым: губы то приоткрывались, то снова смыкались. Похоже, она перебирала варианты и отметала один за другим. Убедившись, что шпалера надёжно закреплена, Эдвард отпустил деревянную конструкцию. Теперь оставалось укрепить крышу на стыке и вдоль граней изгороди. Он подошёл к Эффи, обхватил за талию — она ахнула от неожиданности — и легко снял со стремянки, поставив на землю. Затем деловито отобрал шуруповёрт и вместе с лестницей двинулся за изгородь, чтобы продолжить начатое. Эффи, разумеется, двинулась следом — с коробочкой саморезов в руках и с выражением лица, которое он узнавал безошибочно: «У меня ещё есть вопросы». — А зачем Саша создала бессмертного ребёнка? — спросила она, догоняя его. — Она знала о запрете? — Знала, — кивнул он, устанавливая стремянку на новом месте. — Но её это не остановило. — Он помолчал мгновение, подбирая слова. — Полагаю, она очень хотела быть матерью. — Троих дочерей было недостаточно? Эдвард не знал, что ответить. Он сам не до конца понимал эту всепоглощающую жажду, способную толкнуть на нарушение древнейшего закона. Но он знал другое. Вампиры были бесплодны. Обращённые женщины навсегда теряли возможность стать матерями в том смысле, который вкладывали в это люди: рождение, воспитание с пелёнок до зрелости, наблюдение за тем, как ребёнок растёт и меняется. Розали страдала от этого десятилетиями — он видел её боль, чувствовал в её мыслях, даже когда она старалась замаскировать их от него ветреными размышлениями. Материнство было её самой заветной, самой невозможной мечтой. И женщины среди ему подобных иногда срывались. Создавали бессмертных детей — в отчаянной попытке осуществить то, чего были лишены навсегда. Но результат всегда был одним и тем же. Такие дети не менялись. Не взрослели. Не усваивали правил. Они были дикими, бездушными — крохотные ненасытные демоны, чей разум застыл на стадии, когда организм требует лишь одного: поглощать. Один ребёнок-вампир мог за ночь истребить целое поселение, и к рассвету он всё ещё был голоден. Всё ещё хотел только крови. Насыщение никогда не наступало — потому что его мозг не развился достаточно, чтобы понимать: можно остановиться. Эдвард знал, что мозг вампира не превращался в камень при обращении. Они не были мертвецами, несмотря на то что на миг погибали при обращении. Но для значительных изменений в строении мозга требовались столетия. А для ребёнка-вампира счёт шёл на тысячи лет — и никаких гарантий, что это вообще произойдёт. Никто не проверял. Никто не ждал так долго. Таких детей просто уничтожали раньше — и правильно делали. Даже Эдварду приходилось признавать собственную неполноценность. Прожив в теле вампира почти сто лет, он всё ещё чувствовал себя мальчишкой. Карлайл, посвятивший столетия изучению их анатомии — в том числе строения мозга и происходящих в нём процессов — уверял: развитие продолжается. Просто невыносимо медленно. Кора больших полушарий, ответственная за контроль импульсов и принятие решений, у таких как он формировалась веками, а не годами. Так что технически он давно уже не был подростком — и всё же порой ощущал себя именно им. С гормонами, которые никуда не делись. С реакциями на внешние раздражители, которые по-прежнему соответствовали тем, что бывали у его смертных одноклассников. Бурные. Эмоциональные. Плохо контролируемые. Ему не нравилось об этом думать. Он хотел верить, что прожитый вековой опыт всё-таки дал ему хоть какое-то преимущество. Хоть какое-то подобие зрелости. Но временами, особенно в моменты, когда тело опережало разум, вера эта трещала по швам. Он бросил взгляд на Эффи. Она стояла у стремянки, прижимая к груди коробочку с саморезами, и глядела на него снизу вверх. Большие зелёные глаза распахнуты, губы чуть приоткрыты — она слушала его рассказы о бессмертных детях и дружественных кланах так, словно он открывал ей тайны мироздания. На автопилоте подавала ему саморезы — один за другим — даже не глядя на руки. Она была так красива в этот момент. И в любой другой. Желание проснулось мгновенно — как вспыхнувший и тут же сгоревший хлопок. Резко. Жадно. Да уж... Он как никогда прежде ощутил себя незрелым юнцом. Сама Эффи была старше него почти в два раза. Он знал: вис взрослеют медленнее людей — буквально в десять раз — и сейчас они находились примерно на одном уровне развития. Примерно. Но что будет дальше? Она рассказывала, что в двести лет активный рост прекращается, а дальше всё индивидуально. Некоторые вис застывали, не развивая ни силу, ни умения — по сути, добровольно отказываясь от саморазвития. Но Эффи была не такой. От слова совсем. Она росла и тянулась к знаниям — он видел это своими глазами. И от этого становилось не по себе. Что, если однажды — через пятьдесят, сто лет — она проснётся рядом с ним и подумает: «Почему я рядом с этим мальчишкой?». Что, если её рост критично обгонит его? Что, если однажды она посмотрит на него не с любовью, а с жалостью? Снисходительно. Как на того, кто не смог за ней угнаться. Эдвард сглотнул. Пальцы сжали очередной саморез крепче, чем нужно, чуть не погнув. Тревога накрыла его так внезапно, что плечи дёрнулись сами собой, вырывая из вязкого потока неприятных фантазий. Хватит. Здесь, в реальности, Эффи любила его — он знал это каждой клеткой, каждым нервом. И он принял решение — твёрдое, как сталь: не думать об этом как минимум ближайшие лет двести. А там — посмотрим. Как она говорила время от времени: «Будем решать проблемы по мере их поступления». Так что вместо разрушительных размышлений он продолжил рассказывать о Денали. О даре Кейт — она могла проводить электрический ток через кожу, и Эдвард до сих пор помнил, как однажды она случайно шарахнула Эммета, когда тот слишком громко рассмеялся над её шуткой. И о даре Элеазара: он чувствовал способности других вампиров, а при сильной концентрации улавливал что-то даже в людях. Эффи немедленно загорелась. Она долго выуживала из Эдварда подробности, пытаясь понять принцип работы этого дара. Вопросы сыпались один за другим, и в какой-то момент они уже вместе, перебивая друг друга, пришли к выводу: Элеазар чувствовал не силу — не то, чем обладали вис — а обострённые личностные качества, которые при обращении превращались в дары. Дар Эдварда по сути был утрированной проницательностью, которой он обладал при жизни. Божественная красота Розали, всепоглощающая материнская любовь Эсми, эмпатия Джаспера, лидерское влияние Карлайла, даже приумноженная физическая сила Эммета — всё это было у них и до обращения. Просто смертная оболочка не позволяла этим качествам раскрыться в полную силу. Сила вис была иной. Она зарождалась ещё в утробе, её «тип» был предопределён до появления на свет — и не имел ничего общего с характером или образом жизни. Не говоря уже о том, что вис со временем могли освоить и другие виды силы, что вампирам было не под силу. Стало быть, Элеазар вряд ли сумел бы определить стихию Эффи. Но ей всё равно было до безумия любопытно. Она уже спрашивала — практически требовала — не может ли Эдвард передать этому вампиру её номер телефона. — Я буду мучить его расспросами на расстоянии, это же идеально! — заявила она, и светлячки горели в её глазах. Эдвард отмахнулся. Все саморезы были вкручены. Изгородь официально стала перголой. А он больше не мог — просто не мог — спокойно смотреть на эти глаза. На эти искры, пляшущие в зелёной глубине. На эту улыбку, от которой у него перехватывало дыхание. Ему было всё равно, что тому виной: гормоны, вампирская натура или что-то иное — то, что заставляло его терять дар речи, когда она смеялась. То, что сжимало грудную клетку с невыносимой, болезненной нежностью, когда она говорила об их совместном будущем. Неважно. Важно было только одно: сейчас она здесь, с ним. Он схватил её, легко забросил на плечо и под её возмущённый, но счастливый смех неспешно направился к дому. Он ждал достаточно.