Эклипсис

Эдвард был в ярости. Всепоглощающей, неотступной — она сжимала виски, стискивала шею, давила на грудную клетку, и это давление не ослабевало ни на час. Сутками. Он почти не спал. Эффи приходилось уговаривать его хотя бы попытаться — закрыть глаза, дать телу передышку — но он не мог. Каждый раз, стоило ему опустить веки, перед внутренним взором вспыхивало одно и то же: её сад, пропавший плед — и чужой запах на изгороди. Запах того, кто посмел туда проникнуть. Когда он вернулся с охоты две недели назад — вместе с Элис и Эсми, сытый и спокойный — первое, что он услышал, были мысли Карлайла. О постороннем. В саду Эффи. Спокойствие исчезло в ту же секунду, сметённое ледяной волной ужаса и гнева. Розали позвонила сразу же, как только обнаружила след, и Эммет с Джаспером рванули по нему немедленно — но опоздали. Запах уходил в чащу, петлял, обрывался у реки. Они потеряли его. Элис была в полной растерянности — и это пугало едва ли не сильнее самого вторжения. Каждый день она часами сидела, замерев, пытаясь уловить хоть проблеск, хоть тень будущего, связанного с Викторией. Но видения не приходили. Только белый шум. Пустота. Другие подтвердили её догадку: запах, оставленный в саду, не принадлежал Виктории. Это был кто-то другой. — Кто-то действует за неё! — раздражённо выпалила Элис. — Поэтому я не вижу! Это не её решения! Очевидно, у Виктории появился сообщник. Не Лоран — кто-то ещё. Кто-то, о ком они ничего не знали. Всю неделю Каллены провели как на иголках, не зная, чего ожидать в следующую минуту. Атмосфера в доме сгустилась до предела: даже Эммет едва шутил, Эсми всё чаще хмурилась. Ситуация в Сиэтле за это время только усугубилась — новостные каналы заговорили о возможных разборках банд, о сектах, о серийных маньяках. И к этому моменту уже никто не сомневался: догадки Джаспера с огромной долей вероятности были верны. Виктория создавала армию. И тот, кто проник в сад Эффи, был одним из её солдат. Он взял плед, в который она куталась несколько вечеров подряд — сидя под навесом, прижавшись к Эдварду, слушая его рассказы о звёздах, едва различимых за ночными тучами. Плед, который хранил её запах. И теперь он был у них — и они могли выследить её где угодно. От этой мысли Эдварда захлёстывало такой чёрной, беспомощной яростью, что даже говорить ему было сложно. Внешне — в школе и у Калленов дома — Эффи держалась куда лучше него. Улыбалась, шутила, даже вбрасывала свои привычные колкости, и со стороны могло показаться, что всё в порядке. Но как только они оставались одни в каменном коттедже, Эдвард замечал: то она залипала в стену, покусывая губу, то глубоко вздыхала, то задерживалась в душе, просто стоя под струями горячей воды. Ему не нужно было спрашивать, чтобы понять, о чём она думает. Тем более что она и сама делилась с ним — честно и открыто, не пряча тревоги. Рассуждала о возможных тактиках, перебирала варианты, как шахматные фигуры. И Эдвард заметил: большинство её мыслей было направлено не на защиту, а на провокацию нападения. Когда он сказал ей об этом вслух, она горько усмехнулась. — Да, — признала она, — чем скорее эта дрянь что-то сделает, тем скорее всё это закончится и мы сможем выдохнуть. — Ты говоришь так, будто мы уже победили… — Он смотрел на неё и не мог понять, откуда в ней столько уверенности. Или это была вовсе не уверенность, а что-то другое? — Разумеется! — притворно возмутилась она, легонько толкая его в плечо. — Я даже не рассматриваю другого исхода. Эдвард знал: Эффи не глупа. Она прекрасно осознавала риски и допускала возможность того, что кто-то может пострадать. Серьёзно пострадать. И всё же она отказывалась терять веру в положительный исход. Не из наивности — из упрямства. Из той несгибаемой и безрассудной воли, которую он так любил и которая так его пугала временами. Эдвард тоже делился с Эффи — не скрывая того, что творилось у него внутри. Рассказывал, как гнев сжимает грудную клетку, как скручивает внутренности в тугой узел, стоит только подумать о Виктории. Он держал себя в руках — большую часть времени — но это стоило ему колоссальных усилий. Рыжая кочевница, даже не находясь рядом, заставляла страдать всю его семью. От одной мысли о том, через что она вынуждала их проходить, у Эдварда начинали трястись руки и скрипеть зубы. Она сделала то, чего он боялся больше всего: загнала Эффи ровно в то положение, которого та всегда старалась избегать. Под постоянный присмотр. В бесконечную, выматывающую тревогу. В клетку. И Эдвард ненавидел Викторию за это. Ненавидел той беспощадной, чёрной ненавистью, которую не испытывал ни к кому со времён своей тёмной полосы. Но ещё сильнее он ненавидел себя — за то, что вынужден был стать тем, кем поклялся никогда не быть. Тюремщиком. Тем, кто не даёт Эффи дышать. Тем, кто всегда рядом — не потому что она хочет, а потому что иначе нельзя. В школе. Дома. В лесу. Ей больше нельзя было оставаться одной. Ни на минуту. Он извинялся перед ней каждый раз, когда замечал её усталость, которую она так старательно прятала за улыбкой. Порой предлагал оставить её одну в доме, а самому посидеть в саду — просто чтобы она могла вздохнуть. Чтобы хотя бы притвориться, что всё как обычно. Она только хихикала в ответ, прижималась к нему всем телом и обвиняла лишь в том, что он снова говорит глупости. Что снова винит себя в том, в чём не виноват. И в эти моменты — когда она обнимала его, когда её пальцы гладили его по спине, когда её голос звучал мягко и чуть насмешливо — злость немного отпускала. Не исчезала. Но отступала. Ровно настолько, чтобы можно было сделать вдох. Ровно настолько, чтобы не сорваться. Кроме признания в озлобленности, Эдвард говорил и о страхе. О том страхе, что не утихал ни на минуту, даже когда Эффи была рядом — тёплая и живая. Страхе, что он потеряет её. Что она потеряет его. Что кто-то из его близких пострадает слишком сильно, и этого нельзя будет исправить. Он мечтал научиться думать как Эффи: настраиваться на хорошее, верить в счастливый конец. Но его воображение — вечный враг — раз за разом рисовало другое: худшие из возможных исходов. Яркие. Детальные. Эффи в такие моменты не спорила. Не убеждала его, что всё будет хорошо. Она просто вздыхала — и касалась его. Она стала более тактильной, чем обычно. Её пальцы то и дело блуждали по его телу — не с целью соблазнить, а чтобы успокоить. Напомнить: «Я здесь». Часто она рисовала на его коже невидимые узоры — лёгкие, невесомые — в другие разы очерчивала линии его мышц, повторяла изгибы сухожилий, прослеживала рельеф вен на предплечьях и тыльной стороне ладони. Она любила его руки — он знал это давно. Но только сейчас, прислушиваясь к её тихому голосу, узнал, что она отслеживала по ним его эмоции задолго до того, как они сблизились. Для него это стало откровением. Он никогда не замечал, что в моменты напряжения или голода его вены как-то менялись. А она — заметила. — Ты очень пристально меня изучала? — усмехнулся он самодовольно. Эффи смущённо захихикала, но кивнула. — Очень. Они вспоминали их первые попытки заговорить друг с другом. Вспоминали, как оба считали друг друга чем-то вроде «аномалии» — странной, непонятной, но такой увлекательной — совершенно при этом не думая о романтике. Эдвард вспоминал, как холодело внутри от её провокационных вопросов — вроде того, чихают ли вампиры. Эффи смеялась, утыкаясь лбом в его плечо. — Не хочешь извиниться? — спросил он, приподняв бровь. — За то, как дразнила меня. — Извиняются, когда жаль. А мне не жаль. — Она прищурилась, и в её сверкающих глазах заплясали искры, от которых его сердце дало глухой, тяжёлый удар — быстрее, чем обычно. Эта хулиганская полуулыбка, этот взгляд исподлобья — он был бессилен перед ними. Воспоминания согрели их, и Эффи потянулась к нему, пытаясь инициировать близость. Но… он не смог. Хотел целовать её, прижимать к себе — однако стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вспыхивало чужое лицо: с красными глазами и рыжими кудрями. И тошнота подкатывала к горлу. Он осторожно отстранился и объяснил, а Эффи изобразила самую серьёзность, заявив, что это решительно неприемлемо: думать о другой женщине, пока он с ней. Он попытался улыбнуться, но вышло криво. В другой раз она снова попыталась — ранним субботним утром, когда ему наконец удалось поспать, а голова после пробуждения была ещё пуста и прозрачна. Но в этот раз Эффи остановилась сама. Сдавленно выдохнула, когда с тумбочки раздался рык медведя — рингтон Эммета — означавший скорую «смену караула». Её пальцы замерли там, где его тело отзывалось ярче всего. — Не могу… — прошептала она, и голос её дрогнул, едва не сорвавшись в слёзы. Она убрала руки — нехотя — и вдруг выдала с такой яростью, какой он никогда раньше в ней не слышал: — Вот же рыжая сучка… Я ей сердце вырву. Эдвард замер. А потом — сдавленно рассмеялся. От неожиданности. Его Эффи, которая никогда никому не желала реального вреда, которая даже злясь оставалась доброй и справедливой — сейчас, в постели, только что лаская его, всерьёз угрожала кому-то расправой. Это было так странно, так абсурдно, что он не мог удержаться от смеха. Смех вышел с хрипотцой, но искренним — впервые за эти бесконечные, выматывающие две недели. И Эффи, взглянув на него, вдруг тоже прыснула, уткнулась лбом в его грудь и тихо застонала — то ли от иронии, то ли от отчаяния. Все Каллены вместе с Эффи собрались в гостиной. Напряжение висело в воздухе плотной пеленой, и никто не пытался делать вид, что всё в порядке. Они признали то, что Джаспер подозревал с самого начала. Армия новорождённых. Эффи цокнула, скрестила руки на груди и ненадолго задумалась. Потом сама себе кивнула, подняла глаза и обратилась напрямую к Карлайлу. Лицо её было лишено привычной шутливости, а голос прозвучал твёрже, чем обычно. — Раз мы решили, что это больше не догадки, то я отменяю свой статус третьей стороны. Всё зашло слишком далеко. Я обязана рассказать квилетам всё, что до этого опускала. Карлайл спокойно кивнул. Эдвард уловил в его мыслях простую, ясную фразу: «Я ждал, когда это случится». Никакого сопротивления или возражений. Речь шла о серьёзной угрозе, и их личные трения с волками были ничтожны на фоне того, что могло обрушиться в любой момент. Эдвард почувствовал, как внутри что-то едва заметно отпускает — словно ещё один узел, затянутый до предела, наконец ослаб. — Так и что… — бодро начал Эммет, разрушая тяжёлую тишину, — план с горным секси-домиком в силе? Эффи прыснула, и, отворачиваясь, плотно прикрыла рот ладонью, удерживая себя от смеха в голос. Эдвард метнул в брата убийственный взгляд. — Секси-домиком? — неуверенно переспросила Эсми, переводя взгляд с одного на другого. — Ну а для чего этим двоим ещё нужен домик в горах, где никого и ничего нет? — Эммет развёл руками, как будто это было очевидно. — Заткнись, — процедил Эдвард, чувствуя, как начинают гореть скулы. Эффи сползла по спинке дивана, беззвучно сотрясаясь от смеха. — А то что? — не унимался Эммет, скалясь во весь рот. — Снова перевозбудишься и угонишь мою тачку? Ведьма не выдержала и расхохоталась в голос, сползая ещё ниже и упираясь затылком в подушки. Эдвард закрыл глаза и мысленно досчитал до трёх. Не помогло. — Боже, ну и идиоты, — процедила Розали, поднимаясь с подлокотника и направляясь к лестнице. Каблуки резко простучали по полу. Карлайл откашлялся, возвращая собранию подобие серьёзности. — Что ж… — произнёс он, а уголки его губ чуть дрогнули, — полагаю, это и правда лучший вариант из доступных нам. План был прост. Не потому что гениален, а потому что у них попросту не было всех необходимых данных для подробных расчётов. Слишком много неизвестных: сколько новорождённых, где они, когда она планирует нападение. Оставалось действовать тем, что было. А было у них кое-что важнее информации — готовность. В школе Эффи расскажет Джессике о своих романтических планах на июнь. О том, как они с Эдвардом после выпуска уедут в горное шале — то самое, про которое вся школа узнала из статьи в онлайн-газете. Кто именно опубликовал ту новость, так и осталось загадкой для ребят из новостного клуба, но просмотры зашкаливали, и все были слишком довольны результатом, чтобы задавать вопросы. Милева — удивительная техно-ведьма — сделала всё по высшему разряду: даже прикрепила к статье фотографии — бывшие когда-то на сайте продажи недвижимости, где Эффи и нашла домик. Теперь любой желающий мог полюбоваться на уютное шале с панорамными окнами и представить, как счастливая пара проведёт там целый месяц. Джессика, разумеется, поделится новостью с половиной города. Может, и с больше, чем половиной. И в этом, собственно, и заключался весь план: сообщить как можно большему количеству людей — громко, с деталями — что целый июнь Эффи проведёт в горах. Одна. С женихом. Уязвимая. Если у Виктории есть хоть один связной в Форксе — она узнает. И тогда у неё будет два варианта: упустить шанс или напасть. Эдвард знал, какой она выберет. Она не удержится. Не после Джеймса. К тому же сила новорождённых слабела с каждым месяцем. Через год они станут бесполезны — обычные вампиры, которых она не сможет контролировать. Значит — будет торопиться. Без сомнений. И они будут ждать её. Все вместе. И когда она придёт — она не уйдёт. Потому что на этот раз они не упустят свой шанс. Ни за что.