Вне камер

Он знал, что Лёша сейчас зайдет следом. Знал, что Фрама, скорее всего, уже всё понял по этой внезапной панике или хотя бы по облегающему мокрой тканью бугру в штанах.  От этой мысли хотелось выть. Хотелось чтобы его на этом же месте сейчас пристрелили, как самого тупого и безнадежного человека на этой планете. Пульс бил в запястьях и под коленями, разносился горячими толчками по всему телу, словно кровь внезапно стала слишком густой и тяжёлой.  Как же так быстро могло измениться положение вещей всего лишь из-за одной ошибки? Что теперь будет между ним и Лёхой? Что вообще после такого между ними может быть? Наверное, кудрявый немедленно должен забыть даже о мысли их возможного общения в дальнейшем, не говоря уже о дружбе.  Быть может, стоило ещё в самом начале свести ситуацию в шутку, посмеяться со своего стояка, отбрыкаться, сказать что угодно в свое оправдание, но Саня бы не смог. Смог бы любой другой человек, но явно не тот, кто буквально эмоционально зависим от своего друга, кто не пытался на протяжении долгого времени гасить ненужные чувства в себе, тот для кого априори вся эта затея с фотосессией казалась бы дурачеством с самого ее зарождения.  В какую-то секунду дверь в спальню приоткрылась. — Сань… ты куда? — Лёша стоял в проёме, с полотенцем на бёдрах, волосы мокрые, на лице всё ещё отпечаток растерянности. — Давай поговорим? — Не надо, — отрезал Саша, не поднимая глаз. Он прошел мимо быстро, теснясь секунду с ним в дверном проеме. — Я домой. — Из-за этого? — Лёша сделал шаг вперёд. Ожидал ответа несколько секунд, наблюдая как друг зашнуровывал кроссовки. — Да подожди ты хоть секунду, блять!  Парадеев наконец поднял взгляд. В глазах стоял такой стыд и боль, что Лёша невольно замолчал. Брови блондина было выгнуты домиком, а губы тесно сомкнуты. Выражение лица было словно предвещающим скорую истерику, будто ещё секунда и кудрявый прямо здесь и сейчас упадёт на колени. Но вместо этого он лишь дергает ручку входной двери и, развернувшись мчится прочь из квартиры.  — Саша! — окликнул его Деревяшкин уже из коридора. Но металлическая дверь уже хлопнула. На фоне эмоций Парадеев забыл о существовании лифта и унёсся вдоль по лестнице, не думая о том, что спускаться ему предстоит с 14-го этажа. Настолько блондин желал поскорее уже сбежать от этого позора, но даже выйдя из квартиры Деревяшкина стыд и боль всё равно не покидали его.  На улице моросил дождь. Саша шёл быстро, почти бежал, не разбирая дороги. Мокрые волосы прилипли ко лбу, все еще хранящие на себе небольшие комки пены. Толстовка с джинсами и без того мокрые от влажного тела начали мочиться ещё больше от нарастающего дождя, промокая насквозь. Но ему было плевать. В мыслях стояло только одно желание: смыться в канализацию вместе с этим дождем.  Блондин бежал вперед еще какое-то время, пока бег не сменился шагом, а затем и вовсе не встал на месте. Он поднял голову вверх, смотря прямо в сумеречное пасмурное небо. Капли дождя по лицу стекали вниз, затекали в глаза, мешаясь там со слезами. Нужно было вызывать такси и ехать наконец домой, но тело отказывалось двигаться. Он стоял посреди пустого, незнакомого двора, как последний идиот, и не мог сдвинуться с места. Ноги были ватными, а в груди — та самая тяжёлая, вязкая пустота, которая медленно заполнялась чем-то едким и горьким.  Стыд жёг так, что хотелось содрать с себя кожу. Кудрявый схватил себя за плечо, сжимая мокрую ткань толстовки до боли в пальцах. Тело дрожало — то ли от холода, то ли от нервов, которые уже давно перешли в какую-то истеричную вибрацию. В горле стоял ком, который не проглатывался. Каждый вдох выходил рваным, будто лёгкие отказывались работать нормально. Постояв так ещё несколько десятков секунд, парень всё таки вытащил телефон из заднего кармана и набрал нужный адрес в приложении такси. На удивление, в такую погоду оно приехало быстро. Пройдя пару метров навстречу машине, Саня забрался на заднее сиденье, оставляя после себя мокрые пятна на обивке.  Всю дорогу домой он смотрел в окно, не видя ничего перед собой. Каждое воспоминание вызывало новую волну жгучего стыда и разочарования в самом себе. Какой же ты мерзкий мудак, Саня. Самый настоящий. 

***

Уже у себя дома Парадеев стоял в душевой кабинке под обжигающе горячей струёй воды, которая почти прожигала кожу до костей. Он дышал глубоко, часто, надеясь, что кипяток сможет смыть хотя бы часть той липкой, тяжёлой грязи, которая осела внутри. Не смывало.  Стоя под струями, Саша упёрся лбом в холодную плитку и наконец позволил себе тихо, сдавленно завыть. Слёзы смешались с водой, кулаки сжались так, что ногти оставляли полумесяцы на ладонях. Как же хорошо, что у него в квартире душ… Скорее всего, блондин даже под дулом пистолета теперь не сможет залезть ни в одну ванну на планете.  Он не знал, сколько простоял так. Минут десять? Полчаса? Время перестало иметь значение. Когда наконец вышел, в квартире было тихо и темно. Телефон лежал на столе и светился уведомлениями, но блондин даже не посмотрел в его сторону. Только лёг на кровать поверх одеяла, свернулся калачиком и уставился в стену невидящим взглядом. Внутри всё болело. Болело так глубоко и тупо, что физическая боль от подскочившей температуры казалась почти милосердием. Дружба, которую он так бережно собирал по кусочкам, теперь казалась безнадёжно испорченной. Он готов поспорить, что Лёша, определенно, теперь будет смотреть на него по-другому. С осторожностью. С жалостью. Или, хуже того, с отвращением. Он не заметил, как веки тяжко опустились, а мысли в голове начали путаться. Спать в таком состоянии было тяжело, липко, не говоря уже о безжалостно высокой температуре и ломоте по всему телу. Парадеев за ночь просыпался раз пятнадцать, то от адской, удушающей жары, то от невыносимого холода, заставляющего его дрожать и закутываться глубже в одеяло. Всё таки не стоило вчера так глупо бегать под дождем в и без того мокрой одежде. Но это уже мало волновало. Теперь ему остается только пожинать плоды своих импульсивных поступков, как и делает всегда. Пора бы уже запомнить, что ни один из этих поступков в последнее время не кончается хорошо.  Блондин даже не пытается встать за таблетками — каждый раз только сворачивался плотнее и проваливался в новое забытьё.  По настоящему проснулся он уже далеко за полдень. Тело ломило так, будто его всю ночь били палками. Горло неимоверно саднило, нос заложен, а в висках пульсировала противная, тягучая боль. Саша с трудом сел на кровати, провёл ладонью по лицу — горячее.  Температура явно не спала.  Он потянулся за телефоном, который всё ещё лежал на столе нетронутым со вчерашнего вечера. Экран загорелся, хотя кудрявый даже не успел включить гаджет. На нём горели десятки уведомлений: сообщения из конфы, пропущенные звонки, упоминания в инсте и в тик-токе, лайки и огромное количество новых подписок.  Несколько секунд Парадеевич не понимает, что происходит и откуда такой спонтанный ажиотаж в его честь. Но открыв первую же попавшуюся соцсеть — всё сразу стало ясно. Ясно и одновременно абсолютно непонятно.  В профиле Лёхи светились новенькие фотографии.  Саня пролистал обе, закрыл приложение, открыл опять, обновил профиль, выключил телефон и зажег снова. Хотелось верить, что он всё ещё спит, а эти фотографии только его больная фантазия от высокой температуры. Но увы. Лёша Кореш, действительно, выложил эти самые фотографии из ванной на миллионную аудиторию.  Парадеевич смотрел на эти кадры и чувствовал, как внутри что-то с треском порвалось. Он больше не злился. Ему не было стыдно. Это что-то более колкое и скручивающееся скакало под кожей. Скорее, боль? Глубокая, ноющая, как свежий ушиб, по которому снова и снова бьют раскаленной арматурой.  Деревяшкин абсолютно бесстыдно, без зазрения совести залил ту злосчастную фотосессию в интернет. Совершенно несмотря на вчерашнее. Несмотря на то, как Парадеев вылетел из той самой ванной почти что ошпаренный. На то, как явно было видно, что его другу плохо. Лёша ведь не глупый мальчик, он понимает, что Саша стопроцентно бы не хотел теперь давать согласие на публикацию своего позора, хоть и никто новый о закулисье этого спектакля не узнает. Саша бы в принципе никогда больше не хотел бы знать о существовании этих фоток, и Лёша это знает. Знает, что после успешной капитуляции Парадеева из той ванны, последнее, что хотел бы видеть белобрысый — это напоминание в собственном и в сотнях тысяч других телефонах, о том какой же на самом деле Саша мерзкий пидарас.  Пальцы, сжимавшие телефон, побелели. В груди снова начала подниматься та самая вязкая, тяжёлая пустота, только теперь к ней примешалась острая, режущая обида. Саша откинулся обратно на подушку. Голова кружилась то ли от температуры, то ли от этих поедающих кромку мозга мыслей. Глаза щипало. Он хотел разозлиться на Лёшу по-настоящему, хотел написать что-то жёсткое, обвиняющее, правда хотел. Но вместо этого просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как разочарование разливается раскаленной лавой где-то под рёбрами, сжигая все живое на своем пути.  Парадеев в бреду своих догадок думает, что для Лёши всё это уже не являлось контентом. Этот жест являлся что ни на есть настоящим укором, мол: «смотри, Саня, и помни о своей пидорской натуре, и знай, что я тоже это помню».  Однако, надо признать, со своей первоначальной задачей фотосессия в лёгкую справилась. На посте, действительно, было рекордное количество лайков, не говоря уже о просмотрах. Хайп и вправду удался, а Лёшина очередная идея ожидаемо выстрелила, как и все остальные до нее. Жаль только, что все эти лайки можно было сравнить с гвоздями, которые Лёша, волей или неволей, но с явным удовольствием вколачивал в крышку гроба светловолосого.  Телефон завибрировал снова. Новое сообщение от Деревяшкина: «ты живой там?» Саня не знает. Живой, наверное.  Кучерявый устало выдохнул через нос, швырнул телефон на другой конец кровати, не желая отвечать, и громко плюхнулся на подушку. Голова ощущалась весом в килограмм двадцать, не меньше. Сил и желания не оставалось, чтобы уже сейчас начинать функционировать с внешним миром, поэтому Саша благополучно отложил это дело когда-нибудь на потом. Он не помнил, когда в последний раз ощущал себя настолько хуёво и морально, и физически. И был ли вообще этот «последний раз»? Спустя пару минут Парадеев дошкрябает до холодильника, взяв оттуда холодную воду, нароет в одном из шкафчиков таблетку Парацетамола и, осушив почти целую бутылку, снова упадет в мягкую постель. 

***

Вечер уже давно опустился на город тяжёлым серым покрывалом, когда Саша резко вынырнул из тошного, горяченного сна, просыпаясь от мерзко громкого звука дверного звонка. Тело было тяжёлым, как мокрый мешок с песком, а в голове пульсировала тупая, ноющая боль от переизбытка сна за последние сутки. Он не понимал, сколько проспал — часы на телефоне показывали почти восемь вечера. Горло всё ещё резало, но температура, кажется, слегка спала. Или просто притупилась от таблетки парацетамола. Только сейчас больной осознает, что в дверь настойчиво звонят до сих пор. Саня вздрагивает, но даже не пытается пошевелиться. Лежать было слишком хорошо. Тело отказывалось подниматься, мышцы ныли при одной только мысли о том, чтобы встать.  Кого ещё там принесло? — подумал он вяло и перевернулся на другой бок, натягивая одеяло повыше. Кто бы это ни был — ему сейчас точно никого не хотелось видеть. Ни друзей, ни курьера, ни даже мать, если бы та вдруг решила явиться. Звонок повторился. Потом ещё раз. Длинный, требовательный. Парадеев зарылся лицом в подушку и мёртво простонал.  — Отъебитесь уже… — почти мычит он куда-то вглубь глухой набивки.  Он решает просто переждать. Рано или поздно человек за дверью устанет и уйдёт. Так и произошло — через пару минут звонки прекратились. В квартире снова воцарилась блаженная тишина, только где-то за окном шумел дождь. Парадеев уже начал проваливаться обратно в тяжёлое забытьё, когда телефон на другом конце кровати резко завибрировал. Один раз. Второй. Третий. Звонки шли один за другим, настойчиво и без пауз. — Да ёб твою мать… — злобно прошипел он, не открывая глаз. Раздражение наконец пересилило апатию. Блондин, перекатившись с боку на бок нащупал телефон, пару раз не попадая и хлопая по пустой постели и, даже не посмотрев на экран грубо нажал на приём вызова. — Что надо?! — рявкнул он в трубку хриплым, сорванным голосом, полным усталости и злости.  На том конце на секунду повисла тишина. А потом знакомый голос, чуть растерянный, но твёрдый: — Сань… это я. Открой дверь. Парадеев замер. Сердце, которое только-только начинало успокаиваться в привычном полумраке тихой квартиры, снова ухнуло куда-то вниз и заколотилось с новой силой. Лёша. — …Что? — выдавил он уже тише, хотя злость никуда не делась. Наоборот, прилила с новой силой, как только мозг добросовестно начал напоминать о фотографиях, которые его друг бессовестно посмел выложить.  — Я стою у тебя под дверью минут десять. Открой, пожалуйста, я знаю, что ты дома.  Саша медленно сел на кровати. Голова закружилась от резкой смены положения. Он действительно услышал приглушённый голос Лёши одновременно и из трубки, и почти неслышно из тёмной прихожей. Белобрысый через силу поднялся с кровати, тихо, на носочках пробираясь вдоль по коридору к входной двери, чтобы проверить глазок. Тот и правда стоял там. За порогом. Саша медленно попятился назад, но в следующую секунду набрал в легкие воздух: — Я не собираюсь открывать, — ответил он холодно, хотя голос предательски дрогнул. — Иди домой, Лёш. Деревяшкин шумно выдохнул в трубку. — Нет. Ответ прозвучал настолько быстро, что блондин даже на секунду растерялся. — Чего “нет”? — Не пойду домой. За дверью что-то тихо зашуршало. Будто Деревяшкин прислонился к двери или медленно сполз по ней вниз.  — Пока ты не откроешь, я отсюда не уйду, — шатен слегка закряхтел в трубку, показательно давая понять, что сейчас он принимает положение сидя.  Парадеев по дурацки сползает взглядом на нижнюю часть двери, подобно действиям Лёши, будто та на самом деле прозрачная и может показать человека за собой. Он застывает с полуоткрытым ртом, ожидая, пока копашения в трубке закончатся, и только тогда осознает, что это не шутка. Саша пальцами щипает свою переносицу, прежде чем ответить.  — Тебе заняться нечем? — Ну почему же? Есть чем, — голос Лёши звучит совершенно обыденно, будто во время разговора он там, за дверью, уже начинает занимать более удобное положение, хозяйски расклячивавясь по этажу.  — Тогда займись.  — Я и занимаюсь.  Парадеев прикрыл глаза и устало потёр висок. Несколько секунд прошли молча, и оба всё ещё держали телефоны возле уха, сами того не понимая, чего друг от друга сейчас ждут. Ни один не хотел выполнять просьбы другого, но и исход в таком случае обоих не удовлетворял.  Старший знал, что Деревяшкину совершенно не западло просидеть в этом холодном подъезде всю ночь, а может и больше — до тех пор, пока терпение Парадеевича не лопнет вместе с личинкой двери. Конечно, Саша не смог бы нормально спать и есть, зная о том, что за его дверьми мёрзнет человек - его, хоть может и бывший, но лучший друг, его всё ещё, к сожалению, но родной сердцу человек. Он бы не смог не открыть. Но и смотреть в глаза этому же человеку казалось сейчас мучительной пыткой.  Светловолосый вновь шагнул к двери, присел на корточки и придвинулся ближе к замочной скважине, чувствуя опаляющий сквозняк на своих губах.  — Лёш, — проговорил Саша почти в дверную щель. — Уходи, пожалуйста.  Голос предательски надорвался, заставляя кудрявого сказать последнее слово шёпотом, и Саня тут же себя за это ругает. Со стороны показалось бы, что человек за дверью хрипит от накатывающихся слёз.  — Почему ты меня, блять, гонишь? — Лёша резко повернулся корпусом к щели, голос его звучал уже не шёпотом, а даже раздражённо, с ноткой злости, будто Саша был виноват в том, что вообще посмел закрыться. — Я ведь не сделал тебе ничего плохого. Ты же слинял не дав мне и слова вставить!  Лёха постепенно увеличивал громкость своей речи, сам того не осознавая. Саша в какую-то секунду подумал, что тот наверняка сейчас активно жестикулирует руками. Блондин опустошенно вздохнул, уткнувшись лбом в дверь. Понимает, что совершенно не имеет сил на разборки, которые там наверняка затевает Лёша.  — Ну встал у тебя хуй, с кем не бывает то, блять!  В ту же секунду Парадеева будто дёрнуло током. Он резко подскочил из положения сидя, округлил глаза и уставился в закрытую дверь. Одно только напоминание той незапланированной эрекции корёжило его, а сейчас причина всех его самоуличений, так в открытую и не стесняясь, орёт об этом на весь подъезд и только потом уже в трубку телефона.  — Для меня это вообще ничего не значит, Сань, честно! Давай просто забудем эту хуйню и вернемся к нормальной жиз… Звук щелчка замочной скважины перебил шатена и заставил подняться с места, едва удар входной дверью не пришелся на бочину. Она распахнулась резко, открывая перед Деревяшкиным вид на белобрысого и заставляя его невольно осечься. Саня выглядел… плохо. На самом деле плохо: платиновые волосы взъерошились, будто после удара током, лоб блестел мелкими каплями пота, под глазами красовались тёмно-фиолетовые круги, а сами глазницы светились почти что алым, сливаясь с ярко-красными лопнувшими капиллярами на глазных яблоках. Одежда на нём была мятая, местами растянутая - особенно ворот футболки, который почти оголял плечо парня. А выражение лица было таким до жути мрачным, горьким и абсурдно непонятным для Деревяшкина, который видел его в таком виде первый раз за их дружбу. Видимо, сейчас младший впервые растерялся рядом с Сашей по настоящему.  — Зачем ты выложил эти фотки?  — хриплым голосом произнес зеленоглазый, изгибая брови.  Лёша стоял в дверном проёме, позабыв о телефоне в руке, и смотрел на него так, словно видел впервые. Глаза шатена метались по лицу друга — по воспалённым глазам, по бледной коже, по дрожащим губам. — Ебать… Сань, тебе плохо что ли? — выдавил из себя шатен, сделал один мизерный шаг вперёд, но Саша тут же отступил глубже в коридор, словно боялся, что даже воздух от Лёши может его сломать. — Ты пьешь там что-нибудь? Давай я сбегаю в аптеку, куплю что-то или… — Не надо, — старший резко поднял руку, останавливая его. Пальцы дрожали так сильно, что он сжал их в кулак и спрятал за спину. — Ответь на вопрос. Зачем. Лёша провёл ладонью по лицу, выдохнул. В подъезде было холодно, и его дыхание превращалось в пар, который медленно растворялся между ними. — А почему я не должен был? Ты ведь сам тогда дал на это согласие, помнишь? — потерянно произнес Кореш, предполагая, что в таком состоянии Саша действительно мог бы забыть какие-то вещи.  Он, взъерошив свои волосы и роняя руку обратно вниз, продолжил:  — Я не прав?  Парадеев издал короткий, горький звук — не то смех, не то всхлип. Он опёрся плечом о стену, потому что ноги уже плохо держали. Голова кружилась, в висках стучало, а тело то бросало в жар, то в озноб. Но хуже всего было не это. Хуже было то, что человек перед ним всё ещё не соображал свою ошибку и совершенно не понимал, чего тот от него хочет. Оттого было сложнее всего. Абсолютно не хотелось прямо здесь и сейчас, в таком отвратительном виде и состоянии, в холодном, прокуренном подъезде объяснять Лёше, в чем настоящая причина их конфликта, что по настоящему Саня чувствует сейчас и чувствовал все эти два года. Особенно потому что Лёша не поймет. Не признает. Не примет. Лёша примет Сашу только в виде ходячей монетизации, способная поднять его рейтинги вверх.  Деревяшкин, словно напоминая о своем присутствии, вытаскивает блондина из раздумий: — Я не понимаю, что с тобой не так, Саш.  — «Что со мной»? — голос Парадеева стал тише, но от этого только мрачнее. — Со мной всё прекрасно. Я как и всегда остаюсь твоей палочкой-выручалочкой, которая всегда под рукой, когда нужно поднять просмотры.  Ты не рад?  Каждое слово давалось с трудом, будто он выдирал их из себя вместе с кусками лёгких. Появлялось понимание того, что конфликта в любом случае избежать не получится, поэтому Саша принимает попытки хоть как-то донести до Деревяшкина свою обиду.  Лёша тем временем либо притворялся, что не понимает о чем речь, либо и правда был последним дураком, раз хмурил брови, негласно требуя объяснений.  — Когда стало скучно — обними Сашку на стриме. Когда упали цифры — посади его в ванну. Когда хочется просмотров — выложи фотки, где я едва не сдох от стыда прямо на твоих глазах. Плюй на это с высокой горы, ведь какая там разница, что чувствует этот пидор, когда на кону такой хайп, да? — Парадеевич, не поведя носом уличает своего друга в циничности абсолютно спокойно, не считая подрагивающих пальцев, но и их он успешно прячет в сгибах локтей, закрывая слабость целиком. А следующая фраза и вовсе является чем-то завершающе победным, и уж точно не оставляет и шанса на оправдание его оппоненту.  — Продолжай в том же духе, Лёх.  Лёша стоял неподвижно, только слушал красноречивого друга. Глаза чуть расширились — в них плескалась смесь злости и непонимания. Он шумно выдохнул через нос, провёл рукой по лицу и нервно взъерошил волосы. — Блять, Саня, ты серьёзно сейчас? — голос его прозвучал резко, с явной ноткой усталого презрения. — То есть как получается? Я такой гандон тебя, значит, два года использовал, работал над нашей карьерой, поднимал нам просмотры, пока ты, бедный и несчастный, был жертвой всего этого?  Лёша говорил быстро, почти агрессивно, будто каждое слово Саши его лично оскорбляло. По сути, так оно и было.  В его тоне не было настоящего раскаяния — только раздражение и возмутимая обида человека, которого неожиданно обвинили в поступках, которые он совершал исключительно из благих намерений.  — Я правильно понял?  Саша открыл рот, чтобы ответить, но Леша не дал ему вставить ни слова. Словесные порывы шатена всегда было тяжело остановить. От возмущения он начинает ходить с места на место.  — Ты же сам всегда соглашался на все мои идеи. Ни разу я не слышал от тебя хотя бы слова против. А теперь я мудак, который тебя использует? — Он коротко, невесомо усмехнулся. — Охуенно. Просто пиздец как приятно слышать.  Он замолчал, тяжело дыша. Усмешка та вышла уродливой. Не живой. Она лишь на мгновение искривила губы и тут же рассыпалась, обнажив разочарование в собственных трудах для лучшего друга.  — Ты вообще нихуя не понял, — на выдохе бросил блондин. На фоне звонкого голоса Кореша, почти режущим уши, его голос теперь казался точно сопением, хотя бы потому что горло не разрешало без боли повышать тембр.  Лёша языком проехался по своим зубам, явно показывая этим свое раздражение, а затем повернулся корпусом напрямую к блондину, уставившись в чужие глаза с очевидной претензией.     — Чего ты от меня хочешь? — Лёха сделал паузу, будто ища ответ в молчаливых глазах, бегая по ним вправо-влево, но вскоре снова продолжил. — Хочешь чтобы я извинился? Хорошо, извини. Извини, что выложил фотки, на которые ты подписался добровольно. Извини, что пытался поднять наш контент, пока ты там в своей голове какую-то драму разводишь. Извини, что ты как девка убежал в соплях из-за вставшего на меня члена. Прости дурака.  Саша встал неподвижно, словно слова Лёши вбили его в пол. Они не только вбили, а отхлестали тому по лицу тонким прутом, резанули тонкую кожу тупым лезвием, разрывая её в мерзкие клочья, вместо того чтобы ровно надрезать. Горло, и без того воспалённое, перехватило так, что вдох получился надрывным, болезненным и мокрым. Эти слова он был готов услышать от кого-угодно, но не от родного до омута человека, который за два года въелся Парадееву прямиком под кожу, почти жил под ребрами, где тот услужливо его прятал и хранил всё то теплое, что Лёша для него значил. Невозможно ожидать, что у Деревяшкина вдруг окажется кнопка со взрывчатым веществом, которая в самый нужный момент взрывает там, возле сердца, всё, что Саша годами копил, холил и лелеял.  Глаза предательски начало жечь. Самое последнее, что он хотел бы сейчас сделать, так это расплакаться, как верно, видимо, Лёша подметил — самая настоящая девка. И без того воспалённые глаза наливались ещё более алым оттенком, что в моменте, возможно, и пугает Лёшу, но виду он всё равно не подаст.  Саша тянет ладонь вперед и со второго раза находит дверную ручку, на секунду остановившись.  — Ты урод, Лёша, — поднял глаза Парадеев, заглядывая в чужие бесстрашно. — И мне жаль, что моё сердце выбрало такого, как ты.  Деревяшкин распахнул веки так резко, словно все время до этого он спал. Его брови заметно дёрнулись после последней фразы, а дыхание оборвалось на вдохе. Младший впадает в ступор, не ожидая услышать таких слов, поэтому несколько секунд после просто молчал. Только смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых медленно проступала настоящая паника. Он хотел что-то сказать, набирая воздух в легкие, но старший опередил: — Уходи, — сказал он устало, почти безжизненно, держась за дверную ручку. — Рад, что фотографии смогли тебе помочь.  Дверь с размахом закрылась перед лицом шатена, оставляя за собой громкий гул по лестничной клетке.   Всё было кончено. Саша в этом уверен. Лёша уверен тоже. Теперь.    Парадеев остался стоять вплотную спиной к двери, но через несколько секунд оттолкнулся от нее с трудом, опираясь на стену одной рукой. Он зашоркал по полу, всё так же по стенке прошёлся по коридору в спальню и мертвым грузом рухнул на кровать. Тело дрожит от холода и жара одновременно, но настоящая боль разъедала его на атомы довольно глубже. Она жила где-то под солнечным сплетением, там, где раньше теплилась глупая надежда. Надежда, что когда-нибудь между ними явно всё наладится. Но только сейчас светловолосый понимает, что это было невозможно с самого начала.