Дуэль

Внедорожник Мактавиша разрезал ночной, залитый дождем Мюнхен, как тяжелый бронекатер. В салоне было тепло, работала печка, но Александру всё равно била мелкая, нервная дрожь. Она сидела на заднем сиденье, прижимая к себе вялого, тяжело дышащего Виктора, и не сводила глаз со спины Джона. Шотландец вел машину с пугающей, холодной уверенностью: жестко перехватывал руль, не обращая внимания на мигающие желтым светофоры, и умудрялся мягко входить в повороты, чтобы не тревожить ребенка. Его профиль в свете уличных фонарей был каменным, челюсти сжаты до белизны, но эта звериная, армейская концентрация действовала на Сашу лучше любого успокоительного. В приемном покое клиники, куда Соуп внес мальчика на руках, распугивая своим рыком медлительный персонал, всё произошло быстро. Инъекции, кислородная маска, холодные компрессы. Когда дыхание Виктора наконец выровнялось, а температура медленно поползла вниз, мальчик уснул на больничной кушетке, измотанный борьбой с лихорадкой. Александра сидела рядом, механически поглаживая его темные влажные волосы, и чувствовала, как адреналин сменяется глухим, свинцовым опустошением. Джон стоял у окна палаты. Он скинул промокшую куртку, оставшись в черной футболке, обтягивающей широкие плечи. Его массивная грудь тяжело поднималась и опускалась. Он не лез с разговорами, не пытался обнять ее или выжать из ситуации максимум. Он просто был здесь — огромный, надежный. Спустя час, когда дежурный врач подтвердил, что кризис миновал и они могут забрать ребенка домой под наблюдение, Александра медленно поднялась со стула. Она подошла к шотландцу, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Девушка подняла на него усталый, выпотрошенный страхом взгляд. — Спасибо, Джон, — произнесла она тихо, но искренне. В ее голосе больше не было ни ледяной брони, ни привычной язвительности. Лишь глубокая, обнаженная благодарность матери, которой пришли на помощь в самый страшный момент. — Я... я не знала, кому еще позвонить. Мактавиш медленно повернул голову. Его глаза, еще полчаса назад темные от тревоги, сейчас смотрели на нее с такой тяжелой, обжигающей глубиной, что ей стало трудно дышать. Он не стал язвить про ее отсутствующего доктора Томаса. Не стал напоминать, что она сама вычеркнула его из списка экстренных контактов. Шотландец просто сделал полшага навстречу, сокращая дистанцию, и его огромная, теплая ладонь неуверенно, почти невесомо легла на ее хрупкое плечо, сжавшееся от усталости. — Тебе не нужно искать, кому звонить, Саша, — его густой, вибрирующий баритон прозвучал мягко, почти интимно, пробираясь под самую кожу. — Я отец этого пацана. И я всегда буду здесь, если я вам понадоблюсь. Тебе достаточно просто набрать мой номер. Его большой палец чуть заметно, успокаивающе погладил ткань ее кардигана на плече. Это простое прикосновение — без хищного напора, без требований, полное одной лишь первобытной, мужской защиты — пробило в железобетонной стене Александры такую огромную брешь, что она почувствовала, как к горлу подкатывает предательский комок. Идеальный фасад независимости, который она так старательно выстраивала целый год, дал трещину, впустив внутрь того, от кого она так отчаянно пыталась защититься. И Джон Мактавиш, стоящий сейчас перед ней, прекрасно это понимал. Осада была прорвана. Эти слова, произнесенные тихим, уставшим голосом, должны были стать кирпичами, которыми Александра привычно закладывала пробитую брешь в своей обороне. Сказав про «девушку», она попыталась нащупать ту самую безопасную, иллюзорную границу, которая позволяла ей весь этот год считать Мактавиша просто посторонним человеком с новой личной жизнью. Она даже чуть отстранилась, пытаясь сбросить наваждение от его горячей, тяжелой ладони на своем плече, и посмотрела на него снизу вверх, надеясь увидеть в его глазах дежурное подтверждение. Но рука шотландца не дрогнула и не исчезла. Напротив, большой палец Джона, замерший на мгновение, вдруг медленно, обжигающе-невесомо соскользнул с ткани ее кардигана на обнаженную, чувствительную кожу шеи, прямо туда, где испуганно бился ее пульс. — Знаешь, Джон...Ты хороший отец. Я рада за тебя и твою девушку— сказала искренне она. Соуп замер. В тишине больничной палаты, разрываемой лишь мерным дыханием спящего Виктора, до него дошел смысл сказанного. «Твою девушку». Мозг оперативника быстро прокрутил события последнего года: его подчеркнутую вежливость, отстраненность, те моменты, когда он специально улыбался экрану телефона, чтобы усыпить ее бдительность. Она всё это видела. Она сама придумала ему новую пассию, поверила в это и спряталась за этим вымыслом, как за бетонным щитом. И теперь, в момент своей максимальной уязвимости, она выставила этот щит перед собой. Осознание этого ударило по венам Мактавиша чистым, концентрированным адреналином. Маска «безопасного, понимающего папаши», которую он носил весь этот проклятый год, стирая зубы в порошок, треснула и осыпалась на стерильный больничный линолеум. В глаза шотландца мгновенно вернулась та самая темная, первобытная и абсолютно хищная глубина, от которой Сашу бросило в жар. Из широкой, обтянутой черной футболкой груди Джона вырвался низкий, вибрирующий звук. Это был не смех. Это был бархатный, утробный рык хищника, который наконец-то дождался, пока добыча сама зайдет в расставленный капкан. — Девушку? — переспросил Соуп. Его густой, раскатистый шотландский акцент понизился до интимного, пугающе-близкого шепота, пробирающегося прямо под кожу. Он не сделал ни шагу назад. Наоборот, Мактавиш плавно подался вперед, стирая остатки дистанции, загоняя Александру в ловушку между больничной кушеткой и своим огромным, излучающим осязаемый жар телом. — Какую девушку, Саша? Его пальцы на ее шее чуть сжались, не причиняя боли, но жестко, по-собственнически фиксируя ее на месте, не давая отвести взгляд. — Ты правда думала, что всё это время я возвращался по ночам к кому-то другому? — прохрипел Джон, склоняясь так близко, что его горячее дыхание мазнуло по ее приоткрытым губам. В его голосе звучала беспощадная, обнаженная правда, разрушающая ее иллюзии в пыль. — Что после той ночи в казарме, после того, как я узнал, что у меня есть сын, я смогу смотреть на кого-то еще? Нет никакой девушки, куколка. Ни на базе, ни в баре, нигде. Был только упрямый шотландский ублюдок, который целый год разыгрывал спектакль, чтобы ты перестала его бояться. И который ждал, когда ты наконец-то сама позовешь его на помощь. Иллюзия безопасного, выдуманного мира разлетелась вдребезги с таким оглушительным треском, что у Александры заложило уши. Понимание того, что весь этот год — его вежливость, его спокойствие, его дистанция — было лишь изощренной, гениально спланированной армейской засадой, ударило по ней хлыстом. Он не отступил. Он просто сменил тактику, играя на ее нервах и ожиданиях с пугающим терпением. Страх за сына отступил, мгновенно сменившись вспышкой жгучего, оборонительного гнева. Вся та усталость и уязвимость, которые позволили ей сказать ему «спасибо», испарились. Зеленые глаза Саши потемнели, вспыхнув чистым, непокорным пламенем. Она резко дернулась, пытаясь сбросить его обжигающую руку со своей шеи, но пальцы Мактавиша лишь мягко, но непреклонно сжались, удерживая ее на месте. — Чертов шотландец, ты всё не можешь успокоиться?! — рявкнула она, переходя на яростный, сдавленный полушепот, чтобы не разбудить спящего на кушетке Виктора. Ее грудь судорожно вздымалась, едва не касаясь его черной футболки. — Тебе обязательно нужно было всё испортить? Мы нормально общались! У меня есть своя жизнь, у меня есть Томас! А ты решил, что можешь вот так просто взять и перевернуть всё вверх дном, потому что тебе, видите ли, захотелось поиграть в осаду?! Упоминание имени немецкого доктора сработало как красная тряпка. Мышцы на небритых скулах Джона угрожающе дернулись. Вся его напускная цивилизованность исчезла, обнажив того самого хищника, которого она помнила по их первой встрече. — Да, не могу, — глухо, с низким рокотом прорычал Соуп, нависая над ней так близко, что их носы почти соприкоснулись. Его глаза горели темным, абсолютным собственничеством. — Я не могу успокоиться, Саша. И я не собираюсь. Я смотрел, как этот прилизанный хлюпик дарит тебе браслеты и целует тебя на прощание у подъезда, и каждый раз мне хотелось сломать ему шею. Но я терпел. Потому что я знал: когда придет настоящая беда, когда твоему ребенку будет угрожать опасность, твой идеальный доктор окажется бесполезен. Ты позвонишь мне. И ты позвонила. Он сделал еще один крошечный, давящий шаг вперед, вжимая ее бедра в жесткий край больничной кушетки. Свободная рука шотландца легла ей на талию, притягивая вплотную к своему массивному, горячему телу. Игнорируя ее попытки отстраниться, он чуть склонил голову, обдавая ее шею обжигающим дыханием. — И твое славянское упрямство тебе больше не поможет, куколка, — прошептал Мактавиш прямо в ее губы, и его голос вибрировал от подавляющей, бескомпромиссной силы. — Твоя стена рухнула. Я больше не буду стоять в сторонке и играть в хорошего парня. Можешь злиться, можешь орать на меня, но ты знаешь правду: тебе нужен мужчина, который сможет защитить тебя и нашего сына. А не тот, кто просто вовремя приносит цветы. И мы оба знаем, что этот мужчина — я. Обратный путь прошел в густой, удушливой тишине. Гнев Александры, вскипевший в больничной палате, не остыл, а лишь спрессовался, превратившись в тяжелый, радиоактивный ком. Когда огромный внедорожник остановился у ее подъезда, она молча выскочила из салона. Джон, всё с тем же пугающим, непробиваемым спокойствием, бережно достал спящего Виктора из автокресла и понес его наверх. Он аккуратно уложил мальчика в кроватку, поправил одеяло и вышел в гостиную. Саша ждала его на кухне. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и ее колотило от нервного перенапряжения. Как только Мактавиш переступил порог, вся та боль, обида и ярость, которые она так старательно хоронила под слоями прагматизма и равнодушия, взорвались. Перед ее глазами, как на заевшей кинопленке, вспыхнула та самая сцена трехлетней давности. Мокрый асфальт базы. Ее тяжелый, пятимесячный живот. Снимок УЗИ в кармане куртки, обжигающий пальцы. И он — огромный, смеющийся Джон Мактавиш, обнимающий за талию какую-то яркую брюнетку, шепчущий ей на ухо то, что когда-то шептал Саше. Это воспоминание, отравленное осознанием того, что он всё это время манипулировал ею, прорвало плотину. — Ненавижу тебя! — выкрикнула она, срывающимся, полным отчаяния шепотом. Александра бросилась на него, как дикая кошка. Ее маленькие кулаки с размаху, раз за разом, начали бить по его широкой груди, затянутой в черную футболку. — Ненавижу! Эгоистичный, лживый ублюдок! Ты думаешь, ты победитель?! Думаешь, ты всё просчитал?! А где ты был, когда я стояла перед вашими ангарами, беременная, напуганная, готовая сказать тебе правду?! Где ты был, Мактавиш?! Ты обнимал другую! Ты смеялся с ней, пока я глотала слезы! Ее удары для стокилограммового спецназовца были не сильнее укусов комара, но каждое ее слово резало его по живому. Джон не защищался. Он стоял, принимая на себя ее ярость, ее слезы, которые теперь градом катились по ее щекам. Когда она, задыхаясь от рыданий и бессилия, наконец ударила его в последний раз и ее руки безвольно опустились, Соуп сделал то, чего ждал два года. Он резко шагнул вперед, сгреб ее в охапку и вжал в себя с такой отчаянной, сокрушительной силой, что хрустнули ее кости. Его грубые, горячие ладони впились в ее волосы и поясницу. — Прости меня... Господи, прости меня, Саша, — прохрипел он, утыкаясь лицом в ее шею. В его голосе была такая обнаженная, разрывающая боль, которой она никогда от него не слышала. А затем он просто заткнул ее рыдания, жестко впившись в ее губы поцелуем. Вкус соли от ее слез смешался с тем самым забытым, животным жаром. Александра попыталась оттолкнуть его, промычать проклятия, но ее тело, предавшее ее еще тогда, в немецком пабе, мгновенно отозвалось на его первобытный напор. Гнев расплавился, превратившись в дикую, неконтролируемую похоть. Она вцепилась в его плечи, отвечая на поцелуй с такой же жадной, отчаянной яростью. Джон зарычал. Он оторвал ее от пола, подхватил под бедра и одним рывком усадил на край кухонного стола, сметая на пол какие-то бумаги и кружки. Звон разбитого стекла потонул в их тяжелом, рваном дыхании. Одежда полетела на кафель. Мактавиш не был нежным — это был штурм, жесткий, жадный и абсолютно собственнический. Он раздвинул ее колени, вжимаясь в ее тело всем своим весом, и вошел в нее с таким глубоким толчком, что из груди Саши вырвался громкий, бесстыдный стон. Они трахались прямо на кухонном столе, раздираемые годами невысказанной обиды, ревности и того самого безумного, больного притяжения, от которого невозможно было сбежать. Столешница угрожающе скрипела под их ритмом, а Соуп, вбиваясь в нее до исступления, хрипло шептал ей в губы ее имя, возвращая себе то, что принадлежало ему по праву. Жесткий край кухонного стола впивался в спину, но Александра этого почти не чувствовала. Весь мир сжался до размеров горячего тела МакТавиша, который вбивался в нее с первобытной, ненасытной яростью. Это был не акт любви и не примирение — это была война, перенесенная в плоскость абсолютного, животного подчинения. Джон брал ее так, словно хотел выжечь из нее все воспоминания о других мужчинах, о Томасе, о годах одиночества. Его темные глаза, затуманенные похотью, неотрывно смотрели в ее лицо, фиксируя каждый ее рваный вдох, каждую судорогу, пробегающую по телу. Он был элитным бойцом, привыкшим контролировать свои инстинкты даже на грани срыва. Соуп находился на пике, его мышцы дрожали от перенапряжения, а на висках выступили капли пота, но он упрямо, стиснув челюсти, сдерживал себя. Он не собирался кончать, пока не доведет ее до полного, звенящего исступления. МакТавиш изменил угол, ударив глубже, точнее, заставив Александру запрокинуть голову. Из ее горла вырвался долгий, протяжный стон, переходящий во всхлип. Ее ногти до крови впились в его широкие плечи, бедра судорожно сжались вокруг его талии, и ее накрыла мощная, ослепительная волна оргазма, выбившая из легких кислород. Только почувствовав, как ее тело дрожит и сокращается, принимая его, Джон позволил себе сдаться. С глухим, утробным рыком он сделал несколько последних, глубоких толчков и замер, вжимаясь в нее всем своим массивным весом. Горячее семя толчками ударило внутрь, заполняя ее до краев. Тишину разгромленной кухни нарушало лишь их тяжелое, синхронно сбитое дыхание. Огромный шотландец тяжело навалился на нее, уткнувшись влажным лбом в изгиб ее шеи. От него пахло потом, сексом и тем самым мускусом, который навсегда въелся в ее память. Он ничего не говорил. Не шептал извинений, не клялся в вечной любви и не просил прощения за Томаса или за ту брюнетку на базе. Слова были не нужны. Всё, что он хотел доказать, он только что доказал. Но самое главное — Джон не вышел из нее. Даже когда пульс начал замедляться, а дыхание выравниваться, он продолжал плотно, глубоко оставаться внутри, словно физически отказывался разрывать эту вновь обретенную связь. Его огромные, покрытые шрамами ладони медленно скользнули по ее бедрам, притягивая Сашу еще ближе. Мактавиш чуть приподнял голову, его глаза встретились с ее — усталыми, всё еще влажными от слез, но уже без той ледяной брони. Он посмотрел на нее с такой уверенностью, что у Александры не осталось ни малейших сомнений: он больше никуда не уйдет. Ни в казарму, ни на базу, ни в Шотландию. Эта осада закончилась. Он взял свой город, и теперь намеревался остаться в нем навсегда.