Дуэль

Тяжелая, влажная тишина разгромленной кухни давила на уши. Джон всё еще нависал над ней, горячий, дышащий в такт ее собственному сбитому пульсу. Но эндорфиновый туман, затопивший разум Александры в момент оргазма, начал стремительно рассеиваться, уступая место холодному, отрезвляющему прагматизму. Жесткий пластик столешницы, впивающийся в лопатки, разбросанные по полу бумаги, хруст осколков разбитой кружки под ножкой стола — реальность возвращалась, обдавая ее ледяным душем. До нее вдруг кристально ясно дошло, что именно они только что сделали. Она сдалась. Позволила этому манипулятору, который целый год играл с ее рассудком, просто прийти, взять ее на кухонном столе и решить, что конфликт исчерпан. Тело Саши, еще секунду назад расслабленное и принимающее его тяжесть, внезапно напряглось. Зеленые глаза, только что затуманенные первобытной страстью, снова сфокусировались, вспыхнув знакомым, колким гневом на него и на саму себя. Она уперлась маленькими ладонями в широкую, влажную от пота грудь шотландца и с силой толкнула его от себя. — Чертов шотландец... — прошипела она, и в этом сдавленном шепоте было столько ядовитого презрения, что воздух между ними мгновенно остыл. Она дернула бедрами, заставляя его разорвать этот собственнический, интимный контакт. — Ты правда думаешь, что трахнул меня, и на этом всё? Что один животный перепих на столе стирает твои угрозы и то, как ты вытирал об меня ноги?! Физический разрыв их тел отозвался внутри Мактавиша резким, почти болезненным рывком. Он был вынужден упереться руками в край столешницы, чтобы сохранить равновесие, и шумно, с присвистом втянул воздух. Александра, тяжело дыша, поспешно соскользнула со стола. Ее ноги предательски дрожали от пережитого напряжения, но она не позволила себе опереться о него. Девушка судорожно подхватила с кафельного пола свой шелковый халат и резко запахнула его на груди, стягивая пояс на талии. — Пошел вон отсюда, — отчеканила она, глядя на обнаженного, тяжело дышащего гиганта с ледяной, непробиваемой яростью. Ее палец, указывающий в сторону коридора, не дрожал. — Оденься и убирайся. То, что мой организм отреагировал на стресс и адреналин, не делает тебя победителем. Я не позволю тебе превращать мой дом в бордель, пока в соседней комнате спит мой сын. Проваливай, МакТавиш. Соуп замер. Глаза, в которых еще секунду назад плескался темный триумф завоевателя, медленно потускнели, сменившись тяжелым, сканирующим взглядом. Он смотрел на то, как она кутается в шелк, возводя между ними новую, еще более высокую стену, и понимал одну безжалостную истину. Выиграть у нее сражение в постели не значило выиграть войну. Шотландец не стал рычать или доказывать свои права. Он молча, с пугающей, сжатой как пружина покорностью, потянулся за своими джинсами, брошенными на пол. Разрыв с Томасом прошел тихо, без истерик и битья посуды. Когда немецкий врач вернулся со своего симпозиума в Берлине, Александра просто не смогла посмотреть ему в глаза. Фантомный жар тела и животный, первобытный ритм на кухонном столе всё еще горели под кожей клеймом предательства. Жить во лжи, притворяясь идеальной, любящей подругой, было для ее психики невыносимо. Она вернула Томасу золотой браслет, сославшись на то, что поторопилась и не готова к серьезному будущему, и навсегда закрыла за ним дверь. Это было больно, но честно. Однако это совершенно не означало ее капитуляции перед МакТавишем. Джон, чьи инстинкты оперативника были заточены на малейшие изменения в обстановке, считал отсутствие соперника моментально. В свой следующий визит к Виктору его цепкий, сканирующий взгляд хищника зафиксировал пустую вешалку в прихожей и голое, лишенное золотой цепочки запястье Саши. В глазах шотландца мгновенно вспыхнул темный, собственнический триумф. Решив, что минное поле расчищено, а тот дикий, бескомпромиссный секс был безоговорочным подписанием мирного договора, Соуп перешел в активное наступление. Он начал задерживаться дольше положенного, приносил ее любимый кофе, пытался вторгаться в ее личное пространство, уверенный, что крепость, наконец, пала. Но он фатально недооценил глубину ее упрямства. Когда в один из таких вечеров Мактавиш попытался задержаться на кухне, плавно, по-кошачьи преградив ей путь к раковине и намереваясь коснуться ее талии, Александра отрезала его маневр с ледяной, хирургической жестокостью. Она не стала кричать или бить посуду. Девушка лишь подняла на нависающего над ней Соупа такой пустой, выпотрошенный взгляд, что огромная, покрытая шрамами рука сержанта замерла в воздухе, так и не коснувшись ее ткани. — То, что я рассталась с Томасом, не делает тебя победителем, Джон, — процедила она ровным, лишенным эмоций голосом, отступая на шаг назад и скрещивая руки на груди. — Я сделала это из уважения к нему, потому что не могу строить отношения на грязи и чувстве вины. Но если ты своим солдатским мозгом решил, что, выставив его, я автоматически освободила постель для тебя — ты идиот. Я не хочу тебя видеть. Лицо МакТавиша окаменело. Нахальная, хищная полуулыбка, только что игравшая на его искусанных губах, медленно стерлась, уступив место тяжелому, непонимающему разочарованию. — Твои визиты к Виктору остаются в силе, МакТавиш, — жестко, как приговор, закончила Саша, глядя прямо в его потемневшие от шока глаза. — Но всё остальное время — держись от меня подальше. Мы всё выяснили на этом самом столе. Ты получил, что хотел. А теперь оставь меня в покое. Шотландец тяжело, с присвистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Мышцы на его небритых скулах заходили ходуном. Он был уверен, что устранил последнюю преграду, но внезапно обнаружил перед собой не открытую дверь, а глухую бетонную стену, возведенную из ее принципов и непрощенных обид. Джон смотрел на нее, сжимая кулаки, не зная, как пробить эту броню, если даже его лучшее оружие обернулось против него. Утреннее солнце мягко пробивалось сквозь полуприкрытые жалюзи ее мюнхенской квартиры, обещая теплый, спокойный день. Александра стояла на кухне — ровно на том самом месте, где месяц назад разбилась вдребезги ее иллюзия контроля. Она привычно потянулась к банке с молотым кофе, чтобы запустить кофеварку. Но стоило только знакомому, терпкому аромату горьких зерен коснуться ее обоняния, как желудок скрутило жестоким, безжалостным узлом. Вместо привычной бодрости к горлу подкатил тяжелый, удушливый ком. Девушка бросила банку на столешницу и, зажимая рот ладонью, бросилась в ванную, едва успев склониться над белым фаянсом раковины. Ее колотила мелкая, противная дрожь. Включив ледяную воду на полную мощность, Саша судорожно умыла лицо, пытаясь сбить подступившую дурноту. Холодные капли стекали по побледневшим щекам и шее, но внутри всё горело от нарастающего, липкого, парализующего ужаса. Ее мозг не нуждался в долгих раздумьях или тестах. Он сработал с пугающей, математической точностью. Календарь. Задержка. Запах кофе. Усталость, которую она последнюю неделю списывала на переработки в клинике. И ровно один месяц с того самого вечера, когда ее ярость расплавилась под тяжестью стокилограммового шотландца. Она оперлась дрожащими руками о края раковины и подняла взгляд на свое отражение в зеркале. Перед глазами, стирая реальность, с пугающей яркостью вспыхнули обрывки той ночи. Стук ее лопаток о жесткий пластик столешницы. Его животный, утробный рык. И то, как он вбивался в нее на грани исступления, не оставляя ни единого шанса на отступление. МакТавиш не вышел из нее. В тот момент, оглушенная адреналином, оргазмом и обидой, она даже не подумала о последствиях. Это был акт первобытного, слепого собственничества, и теперь его последствия отдавались физической тошнотой в ее теле. Казалось, хуже, сложнее и запутаннее ситуация быть уже не может. Она ведь всё просчитала: рассталась с Томасом, чтобы не пачкать его ложью, выстроила вокруг себя новую, еще более глухую и высокую бетонную стену, методично и жестоко отшивая любые попытки Джона приблизиться. Но прямо сейчас, глядя в свои расширившиеся, потемневшие от паники зеленые глаза, Александра понимала всю чудовищную иронию происходящего. Вся ее ледяная оборона, все ее резкие слова и закрытые двери не имели абсолютно никакого смысла. Потому что этот упрямый, чертов шотландец, сам того не осознавая, уже прорвался за периметр. Он заложил под фундамент ее независимости бомбу замедленного действия, которая теперь отсчитывала секунды прямо у нее под сердцем. Тишина в квартире, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и посапыванием Виктора в детской, давила на плечи свинцовой плитой. Две яркие полоски на пластиковом тесте, безжалостно подтвердившие то, о чем кричало ее тело, лежали на краю раковины. Александра смотрела на них, скрестив руки на груди, и ее ногти до боли впивались в кожу предплечий. Она злилась. Но не на МакТавиша — в его первобытном, животном собственничестве не было ничего удивительного. Он действовал так, как привык: брал свое силой, наплевав на последствия. Она злилась на себя. На свою слабость, на свое тело, предавшее ее в самый неподходящий момент, на то, что позволила гневу и обиде превратиться в неконтролируемую похоть. Она — медик, женщина, привыкшая просчитывать каждый свой шаг, выжившая в аду, — повела себя как безответственная девчонка, поддавшись эндорфиновому всплеску. И теперь расплата за эту минутную слабость грозила разрушить всё, что она выстроила с таким трудом. Виктору было всего два с половиной года. Он требовал колоссального количества сил, внимания и времени. У нее была работа в клинике, учеба, которая требовала полной отдачи, и идеально выверенный, но хрупкий график жизни. Как вписать в этот механизм еще одного младенца? Как снова проходить через бессонные ночи, токсикоз и изматывающую беременность, будучи абсолютно одной? Джон МакТавиш ничего не знал. Когда он приходил забирать Виктора, Саша надевала свою безупречную маску ледяного спокойствия. Она передавала ему сына, не встречаясь с ним взглядом, и захлопывала дверь. Шотландец, уверенный, что его осада просто требует больше времени, вел себя подчеркнуто вежливо, не подозревая, что под просторной форменной курткой Александры уже пульсирует новая жизнь, в которой течет его кровь. Ночью, лежа в темноте своей спальни, Саша прижимала руки к еще абсолютно плоскому животу. Мысль об аборте даже не возникла — она знала, что не сможет этого сделать, как не смогла и в первый раз. Но и сказать МакТавишу правду она не решалась. У нее перед глазами стоял его торжествующий, хищный взгляд, когда он узнал о Викторе. Дать ему в руки еще один козырь, еще один повод врываться в ее жизнь и диктовать свои условия? Позволить ему решить, что он всё-таки победил, привязав ее к себе еще одним ребенком? От этой мысли внутри всё сжималось от яростного протеста. Она не сдастся. Она справится сама, как справлялась всегда. Но как долго она сможет скрывать это от человека, чьи глаза замечают малейшее изменение в ее настроении и привычках? Первые недели второго триместра подкрались незаметно, приглушив острые углы ее паники. Беременность протекала не так, как с Виктором: токсикоз, мучивший ее в прошлый раз, теперь ограничивался лишь легкой утренней тошнотой, которая быстро проходила после стакана прохладной воды с лимоном. Зато на ее место пришли две новые, всепоглощающие потребности — спать и есть. Организм, измученный работой, учебой и стрессом, требовал энергии на двоих с такой настойчивостью, что сопротивляться было бесполезно. Александра засыпала везде, где только предоставлялась возможность: в ординаторской во время коротких перерывов, в метро по дороге домой и даже на диване, пока Виктор увлеченно играл на ковре. Ее фигура, всегда стройная и подтянутая, начала мягко меняться. Явного живота еще не было, но грудь налилась тяжестью, бедра округлились, а любимые джинсы стали предательски тесны в поясе, заставив ее перейти на свободные медицинские брюки и объемные кардиганы. Она ела с жадным, неконтролируемым аппетитом, скупая в ближайшей пекарне круассаны и запивая их литрами кефира, который раньше на дух не переносила. И самое странное — вместе с этой всепоглощающей усталостью и сонливостью куда-то испарилась вся ее былая, колючая ярость. На агрессию, сарказм и возведение ледяных стен просто не оставалось сил. Когда Джон МакТавиш приходил за сыном, Александра больше не сверкала зелеными глазами и не бросала ему в лицо колкие фразы. Она просто молча, с пустой, сонной усталостью открывала дверь, прислоняясь виском к косяку, и медленно, механически передавала ему Виктора. Соуп, чьи инстинкты были заточены на выявление любых аномалий, не мог этого не заметить. В очередную пятницу, забирая сына на выходные, он задержался на пороге. Его глаза цепко просканировали ее лицо: бледную кожу, залегающие под глазами тени и эту странную, непривычную мягкость в движениях, сменившую ее обычную резкость. Александра куталась в безразмерный, пушистый свитер, пряча руки в карманах. Она выглядела не как разъяренная валькирия, а как человек, который держится на ногах исключительно на силе воли. — Саша, с тобой всё в порядке? — низко, с прорезавшейся сквозь показную сдержанность тревогой спросил МакТавиш. Он сделал полшага вперед, не обращая внимания на недовольно заворчавшего Виктора у него на руках. — Ты бледная, как смерть. Заболела? Она даже не нашла в себе сил язвительно огрызнуться или отправить его к черту. Александра лишь медленно, тяжело моргнула, подавляя зевок, и отрицательно покачала головой. — Просто устала, Джон. Двойные смены, — ее голос прозвучал тихо, безжизненно, и она даже не попыталась отстраниться, когда он так близко подошел. — Идите. Виктору пора гулять. Она медленно закрыла дверь, не дожидаясь его ответа, и поплелась в сторону спальни, мечтая лишь об одном — рухнуть на подушки и провалиться в сон. А за дверью, на лестничной клетке, остался стоять озадаченный спецназовец, чей мозг начал судорожно анализировать эти изменения. Изможденный вид, просторная одежда, странная покорность... и полное отсутствие агрессии. МакТавиш слишком хорошо знал женщин, чтобы не начать подозревать то, что лежало на поверхности, но во что он пока отказывался верить. Прохладный гель скользнул по коже, и тесную, затемненную кабинету УЗИ заполнил быстрый, ритмичный стук крошечного сердца, похожий на шум работающего вдалеке локомотива. Четвертый месяц. Врач, водя датчиком по округлившемуся животу Александры, с мягкой немецкой улыбкой уверенно указал на черно-белый экран. Еще один мальчик. Внутри Саши всё сжалось от сложного, щемящего коктейля из безусловной материнской любви и липкой паники. Вторая копия неукротимого шотландца. Она официально встала на учет в женскую консультацию, и теперь ее тайна была не просто задержкой и тошнотой, а зафиксированным медицинским фактом, спрятанным в толстой картонной папке. Скрывать свое положение становилось с каждым днем всё труднее. Ее тело, привыкшее к жестким армейским тренировкам на полигонах и бессонным дежурствам, начало плавно, невероятно женственно меняться. Ушла былая резкая угловатость. Щеки стали чуть пухлее, придавая ее лицу какую-то беззащитную, домашнюю мягкость, грудь налилась тяжестью, а талия безвозвратно исчезла, уступив место плотному, уже отчетливо выпирающему бугорку. Александра развернула настоящую маскировочную кампанию. Ее гардероб теперь состоял исключительно из безразмерных, уютных худи, объемных мужских рубашек и широких медицинских костюмов на два размера больше, в которых она буквально тонула. Каждая встреча с МакТавишем превращалась для нее в напряженную спецоперацию. Зная, насколько цепким и аналитическим был его взгляд, Саша выстраивала между ними физические барьеры. Когда Джон звонил в дверь, чтобы забрать Виктора, она открывала ее ровно наполовину, прячась за деревянным косяком. Если приходилось выходить в коридор, она обязательно прижимала к животу то огромного плюшевого медведя сына, то собранную сумку с игрушками, то просто скрещивала руки на груди, натягивая толстую ткань свитера. Она старалась дышать ровно и не прикасаться к пояснице, которая к вечеру начинала предательски ныть. Но Джон МакТавиш не был идиотом. Его жизнь и карьера в ОТГ-141 строились на умении считывать малейшие изменения в окружающей среде. Он молчал, дисциплинированно забирая старшего сына, но его глаза сканировали Александру с пугающей, рентгеновской точностью. Он замечал всё. И эту новую, округлую мягкость ее лица, и то, как тяжело она иногда переносит вес с ноги на ногу, и эти странные, мешковатые кофты, в которые она куталась, несмотря на то, что на улице стояла теплая погода. Во время очередной передачи Виктора Саша стояла в прихожей, прижимая к груди рюкзачок сына. Джон, опустившись на одно колено, чтобы застегнуть мальчику куртку, вдруг замер. Он медленно поднял голову, и его взгляд, минуя лицо Александры, тяжело и цепко опустился на ее живот, надежно скрытый под складками широкого кардигана. В воздухе повисло густое, искрящееся подозрениями напряжение. Шотландец чуть прищурился, и скулы на его лице напряглись, выдавая интенсивную работу мысли. Он еще ничего не сказал, но его молчание давило сильнее любого допроса.