Дуэль

Взгляд Джона, прикипевший к ее животу, сработал как спусковой крючок. Александра физически почувствовала, как по спине пополз липкий, обжигающий холодок паники. Защитный рефлекс сработал мгновенно, опережая логику. Она еще крепче вцепилась побелевшими пальцами в лямки детского рюкзака, прижимая его к себе, словно кевларовый щит, и с вызовом вздернула подбородок, встречая его сканирующий взгляд. — Да, поправилась! И что? — резко, с оборонительной агрессией бросила она, разбивая давящую тишину прихожей. В ее голосе зазвучали те самые колючие, ядовитые нотки, которыми она всегда пыталась от него отгородиться. — Тебе не всё ли равно, Мактавиш? Я больше не хожу на свидания и не пытаюсь влезть в модельные платья. Имею право есть столько круассанов, сколько хочу. Оставь свои оценки при себе. Джон не вздрогнул, не смутился и не отвел глаз. Он продолжал стоять на одном колене перед Виктором, но его внимание было сфокусировано на Александре. Мозг оперативника, натренированный на чтение языка тела и анализ малейших деталей, мгновенно обрабатывал данные. Женщины, которые просто набирают пару килограммов от выпечки, не прикрывают живот сумкой с такой отчаянной, инстинктивной защитой. И они не светятся этой специфической, изможденной мягкостью. А самое главное — Соуп умел считать. Четыре месяца. Прошло ровно четыре месяца с той самой ночи, когда он вбивался в нее на кухонном столе, не оставив ни единого шанса на безопасность. Математика сошлась с оглушительным, переворачивающим внутренности щелчком. Мышцы на скулах шотландца дрогнули, а его глаза потемнели, затопившись диким, первобытным осознанием. Он не стал с ней спорить. Медленно, застегнув молнию на куртке Виктора до конца, Джон поднялся на ноги, распрямляясь во весь свой рост и нависая над Сашей горой. Он сделал один плавный шаг вперед. Дистанция сократилась настолько, что Александра уловила жар, исходящий от его тела, и терпкий запах его парфюма. Огромная ладонь МакТавиша поднялась и, проигнорировав ее защитный барьер из рюкзака, почти невесомо, с пугающей нежностью скользнула по краю ее безразмерного кардигана, прямо там, где ткань скрывала округлость. — Мне не всё равно, куколка, — пророкотал он низким, вибрирующим шепотом, от которого по ее коже предательски побежал табун мурашек. В его голосе не было ни капли насмешки — лишь тяжелая, спрессованная уверенность мужчины, который только что разгадал ее главную тайну. — И если ты думаешь, что я поверю в сказки про круассаны, ты очень плохо помнишь, кем я работаю. Тебе идет эта... полнота. Чертовски идет. Он подхватил радостно пискнувшего Виктора на руки, бросил на застывшую, побледневшую Александру последний, обжигающе-долгий взгляд и вышел за дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор: МакТавиш всё понял, и теперь это была лишь формальность времени, когда он вернется, чтобы предъявить свои права на вторую часть своей семьи. Оставшись в тишине пустой квартиры, Александра прислонилась спиной к закрытой двери и медленно сползла по ней на пол. Сердце колотилось где-то в горле. Его прикосновение к краю кардигана и этот низкий, вибрирующий шепот не оставляли никаких сомнений — он догадался. Маскировка была прорвана, и теперь ей оставалось лишь ждать, когда этот шотландский ураган вернется и обрушит на нее свои вопросы, угрозы или новые ультиматумы. Но паниковать было бессмысленно. Война не выигрывается истериками. Саша заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, заперла свой страх в дальний ящик и пошла работать. Когда через несколько часов Джон вернул уставшего, переполненного впечатлениями Виктора, квартира встретила их мягким светом настольной лампы и тишиной. Мальчик, набегавшись в парке, уснул прямо на широком плече отца еще в машине. МакТавиш осторожно, стараясь не скрипеть ботинками, занес сына в детскую, разулся и, уложив его в кроватку, вышел в гостиную. Александра сидела за кухонным островом, отгородившись от мира экраном ноутбука и стопкой медицинских карт. Она была одета всё в ту же необъятную кофту, ее волосы были собраны в небрежный пучок, а на носу сидели очки для чтения. Девушка была настолько погружена в заполнение отчетов для клиники, что даже не повернула головы. Одной рукой она быстро, профессионально печатала длинные немецкие термины, а другой — механически, не глядя, выуживала из открытой пачки разноцветные жевательные мармеладки в форме мишек и закидывала их в рот. Этот контраст между серьезной, сосредоточенной женщиной и забавной беременной привычкой жевать сладости был настолько домашним и обезоруживающим, что Джон замер на пороге кухни. Шотландец прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и просто наблюдал. В его глазах больше не было того жесткого, пронзающего прицела хищника. Взгляд Соупа потеплел, наполнившись густой нежностью. Он смотрел на нее, на эту невероятно упрямую женщину, которая носила под сердцем его второго ребенка, вгрызалась в учебу, воспитывала первого и отчаянно пыталась доказать всему миру, что ей никто не нужен. Он стоял молча минут пять, пока Саша, потянувшись за очередным мармеладным мишкой, не наткнулась пальцами на пустое дно пачки. Она досадливо вздохнула, наконец оторвала взгляд от экрана и резко дернулась, заметив темную фигуру в дверном проеме. — МакТавиш? Ты почему еще здесь? — ее голос прозвучал резче, чем она планировала, выдавая нервное напряжение, которое никуда не делось. Она быстро сбросила очки на стол, инстинктивно подтягивая края широкой кофты ближе к животу. — Виктор спит. Тебе пора. Но Джон не шелохнулся. На его лице не дрогнул ни один мускул, когда он отлепился от косяка и медленно, бесшумной походкой направился прямо к ней. — Я пришел не за Виктором, Саша, — глухо, с вибрирующей серьезностью произнес он, обходя кухонный остров и останавливаясь вплотную к ее стулу. Его покрытые шрамами ладони уверенно легли на край столешницы, запирая ее в ловушку. Он опустил голову, ловя ее испуганный, метнувшийся в сторону взгляд. — Хватит прятаться, куколка. Я всё знаю. И мы оба знаем, что это не от круассанов. Чей он, Саша? Мой? Александра вскинула подбородок, изо всех сил стараясь, чтобы ее взгляд оставался таким же непроницаемым и ледяным. Внутри нее всё дрожало, пульс барабанил в висках оглушительным набатом, а от близости огромного, излучающего жар тела шотландца перехватывало дыхание. Его запах — терпкий мужской одеколон, смешанный с запахом холодного ноябрьского дождя и его собственной, тяжелой мужской энергетикой — давил на нее, заставляя защищаться единственным доступным способом. Агрессией. — Я не обязана перед тобой отчитываться, — процедила она сквозь зубы. Голос прозвучал резко, колюче, хотя в нем и проскользнула едва уловимая, предательская дрожь. Девушка уперлась маленькими ладонями в его предплечья, пытаясь оттолкнуть. — Пошел вон, МакТавиш. Выметайся из моей квартиры. Слова отскочили от него, как резиновые пули от кевларовой брони. Джон даже не моргнул, не сдвинулся ни на миллиметр. Его штормовые глаза продолжали буравить ее лицо, вытягивая из нее душу, ожидая, когда она сломается и скажет правду. Воздух на кухне стал настолько плотным от напряжения, что, казалось, сейчас посыплются искры. И именно в этот момент, посреди звенящей, драматичной паузы, когда решалась судьба их жизней, взбунтовавшаяся беременная физиология Александры совершила абсолютно абсурдный маневр. Организм, истощенный стрессом и двойными сменами, проигнорировал нависающего над ней двухметрового спецназовца с его ультиматумами и требовательно заныл от голода. Мозг Саши услужливо и кристально ясно подкинул ей спасительную мысль: в верхнем ящике гарнитура спрятана еще одна пачка фруктовых мармеладок. Эта мысль оказалась настолько сильной и абсурдной, что мгновенно перекрыла собой весь страх перед разоблачением. Не выдерживая тяжелого, просвечивающего насквозь взгляда шотландца, Александра резко отвернулась. Она физически протиснулась мимо его массивного бедра, полностью проигнорировав тот факт, что он пытался прижать ее к столу, и с деловитой, почти комичной серьезностью выдвинула ящик кухонного гарнитура. Зашуршала яркая пластиковая упаковка. Джон МакТавиш замер, медленно моргнув. Готовый к скандалу, слезам или ледяному молчанию, оказался абсолютно безоружен перед этой картиной. Секунду назад она послала его к черту, защищая свою самую большую тайну, а теперь, с непроницаемым лицом снайпера на позиции, отрывала зубами край новой пачки и закидывала в рот красного мармеладного мишку. Широкая грудь шотландца содрогнулась. Из его горла вырвался низкий, бархатистый смешок, полный такого глубокого, обезоруживающего обожания, что он даже не попытался его скрыть. Эта маленькая, упрямая женщина с ее беременными заскоками окончательно и бесповоротно сводила его с ума. — Долго ещё будешь здесь стоять? — вопрос прозвучал с нарочитой, ледяной холодностью, но весь его эффект был безнадежно испорчен тем фактом, что Александра при этом усердно жевала фруктовый мармелад. Ее щека слегка раздулась, а в зеленых глазах, отчаянно пытающихся метать молнии, плескалась упрямая, почти детская защитная реакция. Для стокилограммового шотландского бойца, привыкшего смотреть в лицо смерти, эта попытка отгородиться от него сладостями выглядела настолько нелепой, трогательной и пронзительно-домашней, что у него буквально защемило в груди. Джон не сдвинулся к выходу ни на миллиметр. Оперевшись плечом о дверной косяк, он скрестил мощные руки на груди и продолжил открыто, с жадным наслаждением разглядывать ее изменившуюся фигуру. Теперь, когда он сложил пазл, каждая деталь — эти уютные, безразмерные кофты, легкая припухлость лица, внезапная утренняя бледность и этот неконтролируемый волчий аппетит — обрела для него абсолютно новый, сакральный смысл. В его глазах больше не было ни злости, ни уязвленного эго. Только густая, железобетонная нежность мужчины, который окончательно осознал, что эта невероятная женщина снова носит под сердцем его кровь. — Долго? — густой, рокочущий баритон Мактавиша мягко разорвал тишину кухни. Он медленно отлепился от стены и сделал два плавных, бесшумных шага, вновь вторгаясь в ее личное пространство. Шотландец остановился так близко, что сладкий, ягодный запах мармелада смешался с терпким ароматом его одеколона. — Если понадобится, куколка, я врасту корнями в этот чертов кафель. Большая ладонь Джона медленно, не делая резких движений, поднялась. Он не стал вырывать у нее шуршащую пачку или пытаться прижать к себе силой. Его горячий палец лишь невесомо, с осторожностью мазнул по уголку ее губ, стирая сахарную пудру. От этого простого, интимного жеста по коже Александры пробежали мурашки. — Ты можешь жевать мармелад, можешь строить свои бетонные стены и посылать меня на хер хоть до самого утра, Саша, — прошептал он, склоняясь к ее лицу. В его голосе вибрировала такая абсолютная, непоколебимая уверенность, что у нее перехватило дыхание. — Но мы оба помним тот вечер на этом самом столе. Я не вышел из тебя. Я оставил всё до последней капли. И я чертовски хорошо умею считать. Так что прекращай воевать со мной. Я знаю, что он мой. И я никуда отсюда не уйду — ни сегодня, ни завтра. Его слова прозвучали как абсолютный, не подлежащий обжалованию приговор. Тяжелый, властный шепот шотландца, проникший ей прямо под кожу, на какую-то секунду действительно парализовал волю Александры. Но она не была героиней слезливого романа, чтобы покорно растаять в руках самца только потому, что он разгадал ее тайну. Вместо этого сработал ее железобетонный, выкованный годами стресса инстинкт самосохранения. Проглотив недожеванный фруктовый мармелад, Саша почувствовала, как паника мгновенно переплавляется в колючее, отчаянное раздражение. Ей нужно было вернуть контроль над своей территорией. Немедленно. Ровно через две минуты, тихо, но виртуозно и исключительно грязно матерясь на гремучей смеси украинского и немецкого, она уперлась обеими ладонями в его грудь. Картина была абсолютно сюрреалистичной: хрупкая беременная девушка в безразмерной кофте с остервенением толкала к выходу стокилограммового мужчину. Но МакТавиш не стал сопротивляться. Он прекрасно понимал, что любая физическая борьба или упрямство с его стороны сейчас могут навредить ей или заставить нервничать еще больше. Поэтому он просто позволил этой маленькой, разъяренной стихии вытолкать себя из кухни в коридор. Его тяжелые тактические ботинки послушно, шаг за шагом, отступали под ее напором. — Пошел вон, упертый баран! Иди командуй у себя в казарме! — шипела Александра, тесня его к самой входной двери. Джон перешагнул порог, оказавшись на лестничной клетке. Он поднял огромные руки в примирительном, сдающемся жесте, но этот жест не имел ничего общего с поражением. На его искусанных губах играла та самая фирменная, хищная и абсолютно счастливая полуулыбка, а в потемневших глазах плескался такой невыносимый триумф, что Саше захотелось ударить его еще раз. Он не пытался оправдываться или спорить, потому что уже получил свой главный ответ. Тяжелая дверь захлопнулась с глухим ударом, едва не задев нос шотландца. Следом сухо, безапелляционно щелкнул замок, а затем, для верности, и верхняя задвижка. Оставшись одна в прихожей, Александра прислонилась горячим лбом к прохладному металлу двери и закрыла глаза. Ее грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм. В воздухе квартиры всё еще отчетливо витал густой, терпкий мужской запах его одеколона, намертво въевшийся в ее безопасную крепость. Она крепче сжала в руке шуршащую пачку мармелада и тихо, сквозь стиснутые зубы, выдохнула очередное ругательство. Дверь была заперта на два оборота, но МакТавиш был абсолютно прав — от этой правды она больше никуда не сбежит. Из всех женщин в мире, готовых покорно растаять от одной его нахальной ухмылки или подавляющей ауры, Джону МакТавишу досталась именно та, на которую его чары не действовали от слова «совсем». Александра была упрямой, пугающе маленькой на его фоне и, особенно в последние месяцы, феноменально злой. Беременные гормоны, наложившись на ее стальной славянский характер, превратили девушку в бомбу с непредсказуемым часовым механизмом. Малейшее раздражение — не вовремя сказанное слово, слишком долгий собственнический взгляд или просто тот факт, что он слишком громко дышал на ее кухне, — и Саша безжалостно, не тратя времени на дискуссии, просто выставляла его за дверь. И самое абсурдное заключалось в том, что боец ОВС, гроза террористов, каждый раз покорно, как нашкодивший пес, уходил на лестничную клетку, боясь спровоцировать у нее лишний стресс. Шел шестой месяц. Время широких, маскировочных кардиганов и безразмерных футболок безвозвратно ушло. Живот Александры округлился настолько, что скрывать его стало физически невозможно — он плотным, тяжелым мячиком выдавался вперед, заставляя ее слегка откидываться назад при ходьбе и смешно морщить нос, когда она пыталась зашнуровать кроссовки. Для МакТавиша этот выпирающий бугорок был абсолютным магнитом, центром его вселенной, к которому ему отчаянно хотелось прикоснуться, но он знал: одно неверное движение без разрешения, и он снова полетит за порог. В этот субботний вечер Джон, чудом избежавший изгнания за последние три часа, тихо стоял, прислонившись плечом к дверному косяку гостиной. Картина, разворачивающаяся перед ним, сжимала его суровое шотландское сердце в несказанной нежности. Александра сидела прямо на пушистом ковре, скрестив босые ноги так, как позволял ей живот. Рядом с ней, радостно болтая ножками, пристроился Виктор. А между ними, как главный трофей, стояло огромное, килограммовое пластиковое ведро фисташкового мороженого. Тишину комнаты нарушал лишь тихий звон двух металлических ложек, скребущих по пластику. Саша, с собранными в небрежный пучок волосами, сосредоточенно зачерпывала изрядно подтаявшее, холодное лакомство, отправляла порцию себе в рот, а затем, с такой же серьезностью, выдавала вторую ложку сыну. Виктор, перепачканный сладкой фисташковой массой по самые брови, довольно улюлюкал и стучал ладошкой по ковру, требуя продолжения банкета. Соуп наблюдал за этим гастрономическим безумием, не решаясь издать ни звука. Он знал, что сладкое в таких количествах — сомнительная идея, но инстинкт самосохранения подсказывал ему, что попытаться отобрать у беременной, уставшей женщины ведро с мороженым — верная смерть. Джон лишь медленно, стараясь не скрипеть половицами, переступил с ноги на ногу, пряча огромные руки в карманы джинсов, и осторожно, хриплым полушепотом нарушил тишину: — Если я спрошу, не слипнется ли у вас двоих кое-что от такого количества сахара, я сразу иду к двери, или у меня есть шанс получить хотя бы одну ложку, куколка? Вопрос повис в воздухе, прервав мерный звон ложек. Александра даже не вздрогнула. Она неспешно облизала свою ложку, наслаждаясь холодным, ореховым вкусом, и только после этого медленно повернула голову. Ее зеленые глаза, обрамленные темными тенями усталости, встретились с ожидающим взглядом Джона. В ее взгляде не было ни агрессии, ни желания немедленно вышвырнуть его на лестничную клетку. Была лишь та самая беременная ленность и абсолютный, непробиваемый прагматизм, о который шотландец разбивался раз за разом. — Я на тебя не рассчитывала, — ровным, почти ленивым голосом произнесла она, зачерпывая очередную порцию зеленоватой массы и отправляя ее в рот Виктору. Мальчик радостно чавкнул, подтверждая монополию на лакомство. — В этом ведре ровно килограмм. Это идеальная доза для беременной женщины с двойными сменами и одного ребёнка. Тебе, МакТавиш этого хватит ровно на один укус, а мне потом придется снова идти в магазин. Джон тихо, вибрирующе усмехнулся. Этот отказ, завернутый в суровую математическую логику, прозвучал настолько буднично, что даже не задел его эго. Он медленно отлепился от косяка и сделал пару шагов вглубь гостиной, остановившись на безопасном расстоянии от дивана. — Понял. Принял. Никаких посягательств на стратегический запас, — примирительно подняв большие, покрытые шрамами ладони, произнес он своим густым, раскатистым басом. Шотландец осторожно, чтобы не спровоцировать вспышку раздражения, опустился на край кресла напротив них, опершись предплечьями о колени. Его взгляд, полный тяжелой, почти осязаемой нежности, скользнул по ее лицу, задержался на перепачканном мороженым Виктóре и, наконец, прикипел к обтянутому тонкой тканью футболки круглому животу Саши. — Просто скажи мне одну вещь, Саша, — голос Соупа стал тише, пробираясь сквозь вечернюю тишину квартиры, как тяжелый бархат. Он не пытался давить или контролировать. Это была искренняя, обнаженная мольба человека, который отчаянно хотел быть причастным к тому, что происходило прямо у него на глазах. — Когда ты собираешься прекратить эту партизанскую войну? Я знаю, что я облажался в прошлом. Я знаю, что ты злишься и имеешь на это полное право. Но ты носишь моего второго ребенка, и я сижу здесь, боясь даже вздохнуть, чтобы ты снова не выставила меня за дверь. Что мне нужно сделать, чтобы ты позволила мне просто... быть рядом? Не как приходящему гостю по выходным, а по-настоящему? Слова Мактавиша, полные тяжелой, искренней мольбы, зависли в воздухе, столкнувшись с абсолютно железобетонным, непроницаемым фасадом Александры. Она даже не моргнула. Не остановила руку, тянущуюся к ведру. Саша медленно, с показательной невозмутимостью облизала холодный металл ложки, собирая остатки фисташкового мороженого, и лишь после этого перевела взгляд на сидящего напротив нее огромного шотландца. В ее зеленых глазах не было ни капли жалости, ни тени сомнения. Там плескалось лишь упрямое, колючее раздражение женщины, которой в сотый раз задают один и тот же вопрос, игнорируя ее ответы. — Еще раз повторюсь, МакТавиш, — произнесла она холодным, ровным тоном, чеканя каждое слово с хирургической точностью. Она демонстративно отложила ложку в сторону и стерла салфеткой каплю мороженого с подбородка Виктора, который всё так же невозмутимо ковырялся в ведре. — Это. Не. Твой. Ребенок. Джон замер. Его широкая, обтянутая черной футболкой грудь перестала вздыматься. Желваки на небритых скулах дрогнули, а штормовые глаза потемнели до состояния бездны. Он смотрел на ее выпирающий, округлый живот, который она даже не пыталась скрывать, а затем перевел взгляд на ее абсолютно спокойное лицо. — Саша... — глухо, с предупреждающим, низким рыком начал он, подавшись вперед так, что скрипнул край кресла. Вся его смиренность мгновенно улетучилась, сменившись тем самым темным, собственническим инстинктом. — Прекрати. Мы оба прекрасно знаем, что произошло на этой самой кухне шесть месяцев назад. Мы оба знаем, что после меня никого не было. Не делай из меня идиота. — Я не делаю из тебя идиота, Джон, ты прекрасно справляешься с этим сам, — парировала Александра, даже не повысив голос, но в этой тишине было больше яда, чем в любом крике. Она тяжело, с грацией уставшей кошки оперлась одной рукой о ковер и чуть откинулась назад, чтобы снять нагрузку с ноющей поясницы. — Ты забываешь одну простую вещь. Ребенок становится твоим не в тот момент, когда ты кончаешь в женщину на кухонном столе, движимый ревностью и ущемленным эго. Ребенок становится твоим, когда ты несешь за него ответственность с первого дня, а не когда тебе удобно встроить это в свой армейский график. Она посмотрела прямо в его потемневшие, пылающие гневом глаза, и ее голос лязгнул металлом. — По документам ты отец Виктора, потому что ты выбил это право с адвокатами. Но этот ребенок, — она на секунду положила ладонь на свой круглый живот, и этот жест ударил Соупа сильнее пули, — мой. Только мой. И я не собираюсь снова играть с тобой в рулетку: вспомнишь ты о нас через неделю или растворишься на очередной миссии. Так что закрыли тему, МакТавиш. Либо ты принимаешь эти правила и сидишь тихо, либо дверь у тебя за спиной.