Тайна Королевы.

Глубокой ночью Отель Хазбин погрузился в звенящую, удушливую тишину. На втором этаже монолитным обжигающим щитом пульсировал золотой барьер Королевы, отрезая её покои от остального мира. Внизу, в холле, горела лишь одна тусклая лампа над барной стойкой, бросая рваные, длинные тени на стены. За баром стоял Хаск, медленно протирая стакан. Его кошачьи уши были плотно прижаты к голове — тяжесть секрета, который он хранил, стала невыносимой. Напротив него, вцепившись пальцами в лакированное дерево стойки до белизны костяшек, сидел Аластор. Радио-демон был взбешен. Его широкая улыбка превратилась в жесткий, пугающий оскал, а алые глаза горели бешеными зелеными радио-циферблатами. Из расколотого динамика его микрофона вырывался оглушительный, свистящий скрежет помех, а тень за его спиной яростно взметалась до потолка, обнажая ряды острых зубов. — Пожалел меня, Хаски?! — прорычал Аластор, и его искаженный радио-фильтром голос заставил бутылки на полках жалобно зазвенеть. — Великий Оверлорд нуждается в твоем сочувствии?! Я терпел обвинения в громком дыхании! Я терпел её слезы на моих ушах! Но сегодня эта женщина устроила истерику из-за цвета моих волос! Моего! Цвета! Волос! Она швыряет в меня ложки, пока этот плоскоэкранный червь Вокс гуляет на свободе в новом теле, а ты уводишь меня под локоть и говоришь «оставь её»?! Хаск молча выслушал этот яростный поток. Он не сжался, не отпрянул. Старый кот медленно опустил полотенце, поставил стакан и посмотрел Радио-демону прямо в глаза. В его взгляде застыла мёртвая, леденящая душу серьезность. — Заткнись, Аластор, — тихо и глухо произнес Хаск, и этот тон заставил помехи в микрофоне Оверлорда на секунду замереть. Кот налил полный стакан виски, пододвинул его боссу и оперся руками о стойку. — Хватит орать. Ты слеп. Ты продолжаешь мерить её поведение пытками и ментальными травмами машины Вокса. Думаешь, её рассудок повредился? — А разве нет?! — Аластор резко подался вперед, его оскал стал хищным. — Её тошнит каждое утро, её вкусы извращены до безумия, она шарахается от Чарли! — Её тошнит, потому что это токсикоз, придурок, — отчеканил Хаск, понизив голос до едва различимого шепота. — Ей постоянно холодно, и её организм требует мела для костей и сырого мяса с кровью, потому что прямо сейчас, за этой золотой дверью, у неё идет конец четвертого месяца беременности. В холле воцарился мертвый, удушающий вакуум. Вся ярость Аластора, вся его теневая магия и треск помех мгновенно испарились, словно их выжгло ангельским светом. Его вечная широкая улыбка впервые за всё время стала плоской, пустой и застыла на бледном лице, как фальшивая маска. Алые глаза-циферблаты замерли. Великий Радио-демон оцепенел, не в силах переварить услышанное. Королева Ада… беременна. — Что… ты несешь, Хаск? — прохрипел Аластор, и его голос без радио-фильтра прозвучал пугающе по-человечески, обнажая дикую, леденящую кровь растерянность. — То и несу, — хмуро вздохнул кот, качая головой. — Вспомни, как Бельфегор ходила к ней с черной коробкой рун. Вспомни, как вчера Би пришла и сказала, что Вокса не могут найти. Люси тогда вздрогнула и неосознанно опустила обе ладони на свой живот. Она защищала его, Ал. Это чисто материнский инстинкт. Травмированная баба прячет лицо, а беременная — закрывает живот. Грехи Ада носят ей витамины, оберегают её покой и костью лягут, чтобы Чарли ничего не узнала. Именно поэтому у неё летят к чертям гормоны, и именно поэтому она ласково гладит тебя по ушам, а через минуту рыдает и кроет тебя за цвет волос. У неё просто сдают нервы от страха и лихорадки. Аластор медленно опустил голову. Его пальцы судорожно сжались на стакане так, что стекло треснуло. В его груди закипала новая, еще более страшная волна ангста, смешанная с дикой, удушающей ревностью. Скрываемая за барьером тайна обрела пугающую реальность. — Но… кто? — Аластор поднял на бармена потемневшие, налитые багровой кровью глаза. Его голос вибрировал от глухой, зловещей ярости. — Кто отец этого ребенка, Хаск? Какой высший демон или ангел посмел… — А вот этого я не знаю, Ал, — Хаск горько покачал головой и отвел взгляд, наливая себе стопку. — Я обычный грешник. Мне и в голову не может прийти, кто смог подобраться к высшему Серафиму еще до всей этой битвы. Может, кто-то из Рая, может, другой Смертный Грех. Но Люси дала клятву, что ребенок никогда не узнает своего настоящего отца. Она прячет этот позор от дочери. И теперь ты понимаешь, почему она приказала Асмодею сварить Вокса в вулкане Сатаны живым или мертвым? Она хочет стереть любого, кто видел её слабой в том плену, чтобы обезопасить свою тайну. Хаск залпом выпил виски и глухо стукнул стопкой по столу, закрывая тему: — Так что засунь свою гордость подальше и терпи её крики про цвет волос. Ей осталось скрывать это всего месяцев пять, а потом этот Ад содрогнется от правды. Кот развернулся и ушел в подсобку, оставив Аластора в полном одиночестве. Радио-демон остался сидеть у барной стойки, сжимая в руке треснувший бокал. Глубокая ночная тишина Отеля Хазбин казалась удушающей и хрупкой, как тонкий лёд. Королева Люси медленно спустилась в гостиную — бледная, измождённая утренней лихорадкой. Завернувшись в огромный домашний кардиган, она собиралась в очередной раз излить накопившееся гормональное раздражение на Радио-демона, который безупречно протирал свой микрофон у камина. — Аластор! — капризно и резко начала Люси, её голос дрожал от перепада настроения. — Стук твоей трости… он слишком вызывающий! Ты делаешь это нарочно, чтобы злить меня, пока моё тело разваливается на части после той чёртовой машины! Но в эту ночь Аластор, чья гордость была смертельно уязвлена неделями абсурдных обвинений, решился на маленькую, изощрённую месть. Зная от Хаска о её состоянии, он решил сбросить маску покорного слуги. Он медленно повернулся к ней, и его вечная широкая улыбка натянулась, превратившись в леденящий, язвительный оскал. — О, Ваше Величество, — пропел он, и его голос, пропущенный через радио-фильтр, прозвучал с пугающим торжеством. — Боюсь, стук трости здесь совершенно ни при чём. Может, пора перестать списывать ваши причуды на мифические последствия пытки? Нам ведь обоим известно, какая… биологическая причина заставляет вас прятаться за золотым барьером. Ваш секрет больше не принадлежит только вам, Королева. — Погоди… О чём ты говоришь, Аластор? — раздался внезапный, дрожащий голос со стороны лестницы. Из тени коридора вышла Чарли. На ней всё ещё было надето то самое пушистое розовое кигуруми овечки. Она не смогла уснуть и спустилась вниз, застав этот странный разговор. Её большие глаза были полны непонимания и затаённой тревоги. Она перевела взгляд с торжествующего Оверлорда на замершую, бледную мать. — Какая биологическая причина? Что за секрет? Аластор наклонил голову набок, его алые глаза-циферблаты зловеще закрутились. Позволив ядовитой мести и желанию уколоть Королеву взять верх, он отчеканил с безупречной радио-интонацией: — О, дорогая Чарли! Наша многоуважаемая Королева просто забыла поделиться с тобой радостной новостью. Твоя мама… беременна. В гостиной Отеля на долю секунды повис мёртвый, парализующий вакуум. Чарли испуганно округлила глаза, её рот приоткрылся от шока, а розовая овечья ткань пижамы едва заметно затрепетала от поднявшейся бури. И вот тут Люси сорвалась. Вся её ангельская магия высшего Серафима взорвалась первобытной, сокрушительной волной. Лампы в холле мгновенно лопнули, осыпав пол стеклянным дождём, а пламя в камине полностью погасло. Королева смертельно побледнела, её ладони судорожно, мёртвой хваткой вцепились в края кардигана, плотно прижимая ткань к уже заметно округлившемуся животу. Из её глаз, полных дикого, невыносимого отчаяния, хлынули горькие, удушающие слёзы. Она сделала яростный шаг вперёд и закричала — навзрыд, громко, с такой кровоточащей, страшной болью, что стены Отеля Хазбин жалобно затрещали: — И как?! Как, чёрт тебя дери, я должна была сказать это своей дочери?! — захлебываясь собственным криком и слезами, пронзительно крикнула Люси, и её взгляд, направленный на оцепенелого Аластора, был полон чистой ненависти. — Как бы я призналась Чарли в том, что твой мерзкий, грязный дружок Вокс… изнасиловал меня?! Чарли отшатнулась назад, её лицо мгновенно стало белым как полотно, а мягкие лапы-тапочки кигуруми подкосились, заставив её бессильно осесть на ступени лестницы. — Как я должна была посмотреть своему ребёнку в глаза и сказать, что её мать осквернили на той самой машине, пока ты сидел за звукоизолированной стенкой?! — сквозь рыдания, теряя последние силы, кричала Королева Ада, баюкая руками свою страшную тайну. — Что этот ребёнок — плод кошмара и грязного насилия?! Я дала клятву, что малыш никогда не узнает своего настоящего отца! Я прятала этот позор от всего мира! А ты… ты решил устроить здесь свою дешёвую, маленькую месть?! В полумраке разрушенной гостиной воцарилась гробовая, звенящая тишина. Вся теневая магия Аластора, всё его торжество испарились в ту же секунду. Его вечная, нерушимая широкая улыбка впервые за всё его существование полностью исчезла с лица, оставив губы плоскими, сухими и приоткрытыми от дикого, парализующего шока. Алые глаза замерли, превратившись в две застывшие багровые точки. Радио-демон оцепенел, чувствуя, как его мёртвое сердце пропустило удар. Всё, во что он верил, тайный роман Королевы, о котором думал Хаск, — всё это оказалось чудовищной, грязной ложью. Вокс не просто пытал её. Теле-демон совершил самое страшное, непоправимое осквернение прямо у него под носом. И теперь Королева Ада стояла перед ними, сломанная и беззащитная, а внутри неё росло дитя её мучителя. Из тени бара медленно вышел полностью шокированный Хаск, который выронил полотенце из дрожащих лап. В груди Аластора, выжигая остатки его разума, поднялся ураган такой первобытной, леденящей ярости и удушающего защитного инстинкта, перед которым меркли все законы Ада. Вокс заплатит за это. Каждой каплей своего нового цифрового тела. Мрачный, леденящий душу крик Королевы эхом раскатывался по коридорам Отеля Хазбин, заставляя вековые стены содрогаться. На этот пронзительный, полный невыносимой боли крик сверху по лестнице, спотыкаясь, прибежали остальные жители: Вагги с копьём наперевес и испуганный Энджел Даст, на ходу прижимающий к себе Наггетса. Но стоило им ступить в полуразрушенную гостиную, как они застыли на месте от открывшейся им страшной картины. Люси стояла посреди комнаты, её лицо было белым как саван, а из глаз непрерывным потоком лились горькие слёзы. Вся её ангельская магия высшего Серафима вырывалась наружу неконтролируемыми, карающими вспышками, выжигая обои на стенах. Она неотрывно смотрела на застывшего, полностью потерявшего свою вечную улыбку Аластора и продолжала кричать, срывая голос: — Вспомни! — задыхаясь от рыданий, пронзительно кричала Люси, и каждое её слово падало на Радио-демона как удар палача. — Вспомни тот день, Аластор! Вспомни, как псы Вокса скрутили тебя и заперли в другой комнате! Как этот ублюдок лично отключил все камеры на студии и установил абсолютную звукоизоляцию, чтобы никто снаружи… никто во всём Аду не услышал мои крики! Вы все думали, что меня просто пытали в той зловещей машине! Королева на секунду прервалась, судорожно глотая воздух, её плечи мелко дрожали, а ладони мёртвой хваткой вцепились в края огромного кардигана, пытаясь защитить скрытую под сердцем тайну. Чарли, сидевшая на ступенях в своём розовом пушистом кигуруми овечки, беззвучно плакала, закрыв рот руками от подступившего ужаса. — Я кричала! — Люси сорвалась на дикий, ультразвуковой крик, от которого в жилах грешников застыла кровь. — Я плакала и умоляла его остановиться, но я физически не могла причинить вред грешнику из-за высших законов! Этот грязный, мерзкий Теле-демон осквернил меня прямо там, на глазах у своего мёртвого эфира, просто чтобы растоптать мою гордость и досадить тебе! А теперь… теперь ты пришёл со своей ничтожной местью?! Внезапно крик Королевы резко оборвался. Её глаза дико округлились от внезапной, пронзительной вспышки физической боли. Колоссальный ментальный стресс, гормональный взрыв конца четвёртого месяца и удушающая волна страха нанесли её истощённому организму сокрушительный, непоправимый удар. Люси глухо застонала, её лицо приобрело землистый оттенок. Она судорожно охнула и начала медленно, бессильно оседать на окровавленный паркет. Кардиган распахнулся, и по белоснежной ткани её лавандового платья, прямо в районе живота, стремительно поползло зловещее, тёмно-красное пятно. Первородный ангельский свет, оберегавший плод этого кошмара, с жалобным, затухающим шелестом угас. Случился выкидыш. Тело Серафима не выдержало этой пытки правдой. — МАМА!!! — истошно, на грани безумия закричала Чарли, пытаясь в своём громоздком пушистом костюме броситься к матери, но её ноги подкосились от шока. Вагги и Энджел Даст застыли в оцепенении, парализованные масштабом трагедии. Аластор стоял как каменное изваяние — его каноничная широкая улыбка полностью исчезла, оставив лишь пустые, мёртвые багровые глаза-циферблаты. Хаск среагировал первым. Перемахнув через барную стойку, он в мгновение ока оказался рядом с падающей Королевой. До того, как её хрупкое тело коснулось пола, Хаск бережно, но крепко подхватил Люси на руки, прижимая к своей груди и стараясь не тревожить её израненный живот. — Дорогу! Живо с дороги! — во всю глотку, сипло прорычал Хаск, устремляясь мимо застывших жителей к лестнице, на ходу неся Королеву в её покои. На его лапах оставалась тёплая ангельская кровь. Кот обернулся на ходу к оцепеневшей Вагги и Энджелу, срывая голос на крик. — Набирайте Бельфегор! Живо звоните главному медику! Если она не явится через минуту, Королева сгорит от ангельской лихорадки! Быстрее, чёрт бы вас всех побрал!!! Отель Хазбин мгновенно погрузился в полный, панический хаос. Чарли, захлебываясь слезами в своей розовой пижаме, судорожно искала телефон, Вагги бросилась помогать Хаску, а в разрушенной гостиной остался стоять лишь один Аластор. В его груди, выжигая остатки разума, поднимался ураган такой первобытной, леденящей ярости, перед которой меркли все законы Ада. И Радио-демон знал: живым Теле-демону до вулкана Сатаны не добраться — Аластор разорвёт его новую плоть на микросхемы собственными руками. Звенящий, удушливый запах первородной ангельской крови и палёной пластмассы намертво въелся в стены Отеля Хазбин. Пылающий золотой купол на втором этаже, который раньше оберегал покой Королевы, теперь бешено и хаотично искрил, отзываясь на смертельную лихорадку своей хозяйки. Пространство коридора перед покоями Люси содрогнулось. Из яростной, фиолетовой вспышки сизого дыма материализовалась Бельфегор. Главный медик Ада начисто потеряла свою каноничную ленивую сонливость. Её глаза горели опасным, вертикальным огнём, а в руках мгновенно соткалась колоссальная медицинская сумка, исписанная светящимися рунами Греха Лени. — С дороги! — рявкнула Бельфегор, и её голос, наполненный первородной мощью, заставил Вагги и Энджела вжать головы в плечи. Хаск, чья шерсть на руках полностью пропиталась тёмно-красной кровью, настежь распахнул дубовую дверь. Бельфегор влетела внутрь королевских покоев. Дверь с грохотом захлопнулась, и золотой барьер сомкнулся с удушающим хлопком, полностью отрезая комнату от внешнего мира. Спасение жизни Королевы началось. Снаружи, прямо на холодном паркете коридора, разворачивался настоящий кошмар. Чарли лежала на коленях, уткнувшись лицом в пол. Её огромное, ультра-пушистое розовое кигуруми овечки — то самое, которое она надела, чтобы согреть маму и угодить её «пушистому стандарту», — теперь было безжалостно испачкано. На нежном розовом меху, прямо в районе живота и рукавов, расплывались тяжёлые, багровые пятна крови матери. — Нет, нет, нет, пожалуйста, только не мама! — Чарли билась в глухой, непрекращающейся истерике, срывая голос на истошный, захлёбывающийся плач. Она судорожно царапала ногтями обжигающую невидимую стену барьера, оставляя на золотом свете кровавые следы. Капюшон с мягкими ушками съехал набок, открывая растрёпанные светлые волосы. Мягкий, розовый мир принцессы, который она так отчаянно строила, рухнул и превратился в бойню всего за несколько минут. — Это я виновата! Я заставила её выйти! Я требовала ответов! — Чарли задыхалась от слёз, её плечи судорожно ходили ходуном. — Мамочка! Пожалуйста! Вокс… это чудовище… за что он так с ней?! Вагги, сделай что-нибудь! Сделай! Вагги, сама глотая слёзы, упала рядом с ней на колени, крепко обнимая розовое пушистое облако и пытаясь удержать Чарли от того, чтобы та не сожгла собственные руки о первородный щит Люси. Энджел Даст стоял поодаль, прижав к себе своего питомца всеми четырьмя руками. Аластор остался стоять внизу, посреди разрушенной гостиной, где до сих пор лежали осколки лопнувших ламп. Его широкая улыбка впервые за всё его существование полностью исчезла с лица, оставив губы плоскими, сухими и приоткрытыми от дикого, парализующего шока. Алые глаза замерли, превратившись в две застывшие, мёртвые багровые точки. Из расколотого динамика его микрофона больше не шёл джаз — там воцарился леденящий, мертвенный вакуум без единого всплеска помех. Слова Люси, выкрикнутые в лицо с чистой ненавистью, сокрушительным ударом сорвали замки с его памяти. Разум Радио-демона швырнул его назад — в тот самый проклятый день в павильоне Вокса. …Он снова видит эту серую, холодную комнату. Аластор помнит, как псы Теле-демона, используя удушающие кабели, скрутили его и затащили в изолированный отсек. Он помнит глухой щелчок закрывающейся бронированной двери. Тогда он думал, что Вокс просто хочет убрать его с доски перед финальной битвой. Он помнит, как на экранах вокруг него один за другим гасли красные огоньки камер — Вокс лично отключал всю сеть студии. А потом наступила тишина. Абсолютная, удушающая, вакуумная тишина. Вокс установил на этот отсек глухую звукоизоляцию военного порядка. Аластор тогда бесился, тщетно пытаясь пробить стены теневой магией, злясь на то, что его заперли, как зверя в клетке. Он слышал лишь приглушённый, едва различимый гул работающей в соседнем зале машины. Он не знал. Дьявол его дери, он не знал! Пока он сидел за этой звукоизолированной стенкой, умирая от уязвлённой гордости, прямо там, в соседней комнате, Люси… Королева Ада, падший Серафим… кричала. Она плакала, умоляла остановиться и билась в истерике, оскверняемая грязным, похотливым насилием Теле-демона, и физически не могла причинить вред грешнику из-за высших законов вселенной. Вокс сделал это прямо на той машине, которая позже будет выкачивать её свет, — сделал это методично, грязно, чтобы растоптать гордость высшего ангела и навсегда осквернить ту, которая была дорога Аластору... Аластор медленно опустил голову. Пальцы, сжимавшие набалдашник трости-микрофона, сжались с такой первобытной силой, что расколотое дерево с треском лопнуло, осыпав паркет щепками. Грязная, страшная правда наконец-то была раскрыта. Тайного романа Королевы, о котором думал Хаск, не существовало. Ребёнок, которого Люси бережно скрывала четыре месяца под сердцем и который может погибнуть был плодом этого кошмара. Прошел час, показавшийся обитателям Отеля бесконечной, удушающей вечностью. Золотистый барьер на втором этаже, еще недавно хаотично искривший, постепенно выровнялся, наливаясь мягким, защитным фиолетовым сиянием магии Лени. Тяжелая дубовая дверь покоев со скрипом отворилась. Из комнаты медленно вышла Бельфегор. Она выглядела невероятно уставшей, ее пушистый халат был помят, а на лбу выступили капли пота от колоссального расхода первородных медицинских сил. В руках она по-прежнему крепко держала матово-черную коробку, которая теперь слабо пульсировала ровным, умиротворяющим светом. Чарли, все еще лежавшая на полу в своем испачканном розовом кигуруми овечки, мгновенно вскинула голову. Ее глаза были опухшими от непрекращающейся истерики, а мягкие лапы пижамы мелко дрожали. Вагги, Хаск и Энджел Даст замерли в ожидании приговора. Напротив лестницы, соткавшись из утреннего тумана разрушенной гостиной, стоял Аластор. Бельфегор опустила на них свой тяжелый, сонный, но пугающе серьезный взгляд. Она сделала глубокий вдох, выпуская изо рта тонкую струйку сизого дыма. — Жива, — глухо и веско произнесла Главный медик Ада. Чарли издала тихий, захлебывающийся всхлип облегчения, но Бельфегор мгновенно подняла руку, призывая к тишине. — И ребенок… ребенок тоже жив, — тише добавила она, и эти слова заставили Хаска судорожно выдохнуть, а Чарли — замереть на месте от шока. — Мне едва удалось удержать его душу. Ангельская природа Люси сотворила чудо — в самый последний момент, когда кровь уже хлестала, ее материнский инстинкт Серафима заблокировал разрушение плода. Но они оба висят на волоске. Сейчас внутри идет глубокая регенерация. Бельфегор сделала шаг вперед по коридору, и в ее голосе прозвучала жесткая, непреклонная сталь древнего Смертного Греха: — Слушайте меня внимательно. Королеве нужен абсолютный, идеальный покой. Ей противопоказан малейший стресс. Больше никакого выяснения отношений. Никаких допросов, никаких слез у двери и, упаси вас Сатана, никакого давления. Она вынесла этот кошмар, выносила дитя после грязного насилия Вокса и дала клятву защитить его. Вы будете выполнять любой ее каприз без единого вопроса.Понятно? Чарли, все еще с трудом переваривая страшную правду о том, как был зачат ее будущий брат или сестра, судорожно и послушно закивала, прижимая пушистые розовые рукава к груди. Бельфегор медленно повернула голову к лестнице и устремила свой леденящий, вертикальный зрачок прямо на Радио-демона. Она подошла к перилам, глядя на него сверху вниз. — И к тебе, Аластор, это относится особенно, — отчеканила Хозяйка Лени, и фиолетовые руны на ее черной коробке опасно полыхнули, напоминая Оверлорду о его ничтожности перед Высшими. — Твое уязвленное эго и твоя мелочная, глупая месть едва не стоили жизни моей подруге и ее малышу. Если я замечу, что ты из-за своей гордости снова довел ее до слез или заставил нервничать… я лично сотру твою душу в порошок, и никакой Отель тебя не спасет. Держись от нее на расстоянии, Радио-демон. Твои игры окончены. Бельфегор неторопливо пошла вниз по лестнице, направляясь к выходу. За ее спиной дубовая дверь покоев Люси закрылась, и золотисто-фиолетовый барьер сомкнулся намертво, превратившись в неприступную крепость. В холле воцарилась звенящая, мертвая тишина. Чарли бессильно уткнулась в плечо Вагги, беззвучно плача от смеси облегчения и удушающего страха. Энджел Даст тихо уводил испуганного Наггетса в крыло постояльцев, а Хаск молча вернулся за бар, утирая со своих лап остатки ангельской крови. Аластор остался стоять посреди гостиной один. Его расколотый микрофон лежал у ног, а вечная широкая улыбка на бледном лице превратилась в жуткий, застывший шрам. Защитный инстинкт и удушающая, ядовитая ненависть окончательно подчинили себе его разум. Он не мог подойти к Люси. Он не мог надавить на нее. Но он мог направить всю свою леденящую, сорвавшуюся с цепи ярость в одно русло. Охота Грехов больше его не интересовала. Аластор медленно сжал кулаки, чувствуя, как его тени яростно скалятся в темноте. Вокс на свободе в новом теле, и Радио-демон найдет его сам — чтобы устроить Теле-демону ад, который покажется вулканам Сатаны легкой прохладой.