Правило номер пять

«Всё дело в линиях. Финишная прямая в конце резидентуры. Линия очереди в ожидании своего шанса у операционного стола. А затем самая важная линия. Черта, отделяющая тебя от работающих с тобой людей. Нет никакой пользы в том, чтобы с кем-то близко сойтись. Даже подружиться. Нужны границы между тобой и остальным миром. Так много непорядочных и грубых людей. Всё дело в линиях. Рисовать линии на песке и молить Бога, чтобы никто их не пересёк.» Гермиона стояла у доски объявлений в коридоре, вглядываясь в листок, который только что прикрепила канцелярской кнопкой. Крупными буквами там было написано: «ИЩУ СОСЕДЕЙ», чуть ниже номер телефона и краткое описание: двухэтажный дом в Бруклине, рядом с метро, требуется два человека. Она отошла на шаг, оценивая результат. Листок выглядел сиротливо среди десятков других: «Продам гитару», «Сниму квартиру», «Ищем волонтёров для исследования сна». Гермиона вдруг подумала, что никто не ищет соседей на доске объявлений в больнице. Нормальные люди ищут соседей в интернете. Но она не была нормальным человеком. Она была интерном, который проводил в больнице по сто часов в неделю и не имел времени на просмотр объявлений. «Кто вообще в здравом уме захочет жить с интерном, который пропадает в больнице по сто часов в неделю? Только такой же сумасшедший. Или Рон. Или Луна. Или…» Она не успела закончить мысль. — Я уверена, что ты очень хорошая, но я придирчива к тому, кто у кого жить, — сказала незнакомая девушка, тоже интерн, судя по синему халату и тёмным кругам под глазами. Она читала объявление через плечо Гермионы, причём читала так, будто это было расписание экзаменов. Гермиона даже не повернулась. Она узнала этот голос, вчера на ориентации девушка сидела в третьем ряду и грызла ручку. — Ты не подойдёшь. — Почему? — Девушка искренне удивилась. — Слушай, я спокойная. Никакой громкой музыки, никаких вечеринок. Я вообще из дома не выхожу, только в больницу. Мы могли бы… Гермиона наконец обернулась и посмотрела на неё в упор. — Где ты была, когда взорвался «Челленджер»? — Что взорвалось? — Девушка моргнула. Её брови съехались к переносице. — Космический корабль. «Челленджер». — Гермиона выжидающе смотрела на неё. — 28 января 1986 года. Весь мир смотрел. Шаттл взорвался через 73 секунды после старта. Погибли все семеро астронавтов. Девушка задумалась. — По-моему, ходила в детский сад, — рассеянно ответила она. — В этом всё дело, — сказала Гермиона и двинулась прочь, жестом подзывая Пэнси, Луну и Рона, которые ждали её в конце коридора. — Нет, зачем вешать объявления, если тебе не нужны соседи? — спросила Пэнси, зашагав рядом. Её короткое каре блестело под неоновым светом, а глаза сощурились в привычном выражении скептицизма. — Но мне нужны соседи, — ответила Гермиона. — Мы проводим сто часов в неделю вместе, — напомнил Рон, почесывая затылок. — Ты ещё не хочешь, чтобы мы и жили вместе? Он шёл сбоку, чуть ссутулившись, с лицом человека, который не спал уже больше суток. Вчерашняя операция оставила на нём след, не физический, но видимый. Он выглядел так, будто несёт на плечах невидимый груз. — Моя мама гладит мой халат, — жалобно сказал Рон. — Каждое утро. Она кладёт его на мою подушку, и он тёплый. Я не могу… Мне надо выбраться оттуда. Гермиона вздохнула. Она знала, что рано или поздно это случится. Рон был слишком хорошим, чтобы не попроситься. — Я могу… — начала Луна своим мечтательным голосом. Она шла чуть позади, перебирая брелоки на своём пейджере, маленький единорог, радуга, что-то похожее на лунный камень. — Я умею готовить. Я просто помешана на чистоте. Я мою руки до локтя даже перед едой. И у меня есть свои полотенца. Гермиона закатила глаза. Пэнси прыснула со смеху. — Это точно взятка, — сказала она. — Это не взятка, — парировала Гермиона. — Это кофе-латте. — Ты говоришь, что это кофе-латте, но мы оба знаем, что это взятка, — усмехнулась Пэнси. — Луна будет тебе готовить, Рон будет тебе… что Рон будет делать? — Я буду чинить вещи, — сказал Рон. — Я умею чинить вещи. — Ты умеешь чинить вещи? — недоверчиво переспросила Пэнси. — Я умею чинить вещи, — твёрдо повторил Рон. — Он умеет чинить вещи, — подтвердила Луна. — Он починил мой тостер. Он теперь не дымит. — Тостер не должен дымить, — заметила Гермиона. — Вот именно, — гордо сказал Рон. — Ладно, — сдалась Гермиона. — Мы поговорим об этом позже. Сейчас работа. — Рон, на тебе команда реанимации, — прервала их перепалку Нарцисса Малфой, возникая из-за угла с пачкой карт в руках. Она появилась бесшумно, как всегда. Белый халат сидел на ней идеально, светлые волосы уложены в безупречный пучок, даже в семь утра после ночной смены. Только тени под глазами выдавали, что она тоже человек. — Гермиона, пейджер по травмам. Пэнси, отнеси результаты анализов пациентам. Джинни, ты на швах. Джинни шагнула вперёд. Её лицо было решительным, почти слишком решительным для семи утра после бессонной ночи. Рыжий хвост торчал строго вертикально, как антенна, улавливающая сигналы возможностей. — Доктор Малфой, я надеялась ассистировать вам сегодня в операционной. Возможно, провести несложную процедуру. — Она сделала паузу, собираясь с духом. — Думаю, я готова. — И добавила с надеждой, почти мольбой: — Хотите кофе-латте? Малфой медленно перевела взгляд на неё. В этом взгляде было столько льда, что Джинни, казалось, покрылась инеем. — Если она будет резать, то и я хочу, — немедленно сказала Пэнси. — Я тоже, — подхватил Рон. — И я, — добавил Блейз, высовываясь из-за стойки. — Я тоже хочу резать, — подал голос Тео, который вообще не должен был здесь находиться. — Ты даже не в нашей группе, — огрызнулась Пэнси. — Я хочу резать в принципе, — пожал плечами Тео. Малфой обвела их всех ледяным взглядом. Тишина наступила мгновенно. — Хватит разговаривать. Все интерны хотят провести свою первую операцию. — Она прошлась вдоль шеренги, как генерал перед строем. — Но ваша работа в настоящий момент заключается в том, чтобы порадовать своего резидента. Она выдержала драматическую паузу. — Я что, свечусь от радости? — Нет, — тихо ответили интерны хором. — А почему? — Она повысила голос. — Потому что мои интерны хнычут. Знаете, что меня порадует? Полная реанимационная команда, ответы на сообщения о травмах, доставка больным их еженедельных анализов. И чтобы кто-нибудь спустился вниз и накладывал швы. — Её голос достиг крещендо. — Никто из вас не возьмёт скальпель, пока я не буду порхать, как Мэри Поппинс. И чего вы там стоите? Вперёд! Интерны разбежались, как тараканы при свете. Рон споткнулся о собственную ногу, Пэнси толкнула Тео локтем, Блейз исчез в лифте с грацией испуганной лани. Гермиона осталась на месте на секунду дольше. — Вы сказали «порхать, как Мэри Поппинс», — тихо сказала она. — Мэри Поппинс не порхает. Мэри Поппинс парит. Малфой посмотрела на неё. — Грейнджер, — сказала она. — Да? — Не умничай. — Никогда, — пообещала Гермиона и побежала к лестнице.

***

Гермиона спускалась в приёмное отделение по лестнице. Ну конечно. По иронии судьбы. Всегда по иронии судьбы! Она выучила эту лестницу за две недели, каждый пролёт, каждый поворот. Первый пролёт пять ступеней, площадка, поворот. Второй семь ступеней, площадка, поворот. Третий самый длинный, двенадцать ступеней, и на площадке всегда кто-то стоит. Курят, пьют кофе, плачут. Или просто ждут. Сегодня на площадке третьего пролёта, прислонившись к стене с чашкой кофе в руке, стояла Беллатрикс Блэк. Чёрные кудри рассыпались по плечам, белый халат был расстёгнут, под ним тёмно-синяя водолазка, облегающая грудь. Она выглядела так, будто только что вышла с обхода, но при этом будто позировала для обложки журнала. Её лицо было спокойным, почти мечтательным и она смотрела куда-то в окно, на серое утреннее небо. «Неприлично сексуально, — подумала Гермиона и тут же мысленно дала себе пощёчину. Неприлично. Сексуально. Две вещи, которые не должны сочетаться в мыслях о своём боссе. Или боссе своего босса. Или… ох, какая разница?» Она попыталась проскользнуть мимо, сделав вид, что не заметила. — В Нью-Йорке есть паромы, — сказала Беллатрикс, когда Гермиона поравнялась с ней. В её голосе слышалась странная мечтательность, не та, которая бывает после хорошего вина, а та, которая бывает у людей, которые слишком долго смотрели на воду. — Да? — Гермиона остановилась. Она старалась не смотреть на грудь женщины напротив. И не вспоминать, как приятно её собственная рука скользила по ноге этой женщины. И не думать о том, как эти губы целовали её шею. — А я этого не знала. — Я здесь уже шесть недель и не знала, что тут есть паромы, — хрипло продолжила Беллатрикс. Она повернула голову, и её тёмные глаза встретились с глазами Гермионы. «Чёрт!» — Нью-Йорк окружён водой с двух сторон, — парировала Гермиона, вцепившись в медицинскую карту как в спасательный круг. — Вот откуда паромы. — Думаю, мне должно здесь понравиться, — мечтательно сказала Беллатрикс, отпивая кофе. — Хотя я этого не планировала. Я из Лондона. Генетически устроена так, что мне нигде не нравится. — Она перевела взгляд на Гермиону и в нём появился тот самый огонёк — насмешливый, опасный. — Но мне безумно нравятся паромы. — Я никуда с тобой не пойду, — буркнула Гермиона, чувствуя, как щёки начинают гореть. Беллатрикс выгнула бровь. — Я разве тебя куда-нибудь приглашала? Она права. Она абсолютно права. Она не приглашала. Она сказала, что ей нравятся паромы. Это не приглашение. Это констатация факта. Но её глаза… её глаза говорят совсем другое. — А я могу тебя куда-нибудь пригласить? — не выдержала черноволосая женщина, делая шаг вперёд. Гермиона отступила. Спиной она упёрлась в перила лестницы. Дальше отступать было некуда. — Я не собираюсь с тобой встречаться, и уж точно не буду спать снова, — Её голос сорвался на отчаянный шёпот. Она смотрела на Беллатрикс снизу вверх, та была выше на полголовы, и этот факт вдруг стал невыносимо значимым. — Ты мой босс. — Босс твоего босса, — поправила Беллатрикс с лёгкой усмешкой. — Ты мой преподаватель и преподаватель моего преподавателя. И мой преподаватель. — Гермиона закатила глаза, чувствуя себя ребёнком, который спорит со взрослым и заранее знает, что проиграет. — Ты ещё скажи: «Я твоя сестра. Я твоя дочь». Беллатрикс рассмеялась. И в этом смехе было что-то тёплое, почти нежное, совсем не то, что Гермиона ожидала от женщины, которая улыбалась дьявольской улыбкой в баре. — Тогда я просто скажу, что я человек, которому нравятся паромы, — сказала она. И небрежно, будто невзначай, положила руку на поясницу Гермионы. Ладонь была тёплой даже через ткань халата. По позвоночнику Гермионы пробежала электрическая дрожь, от крестца до самой макушки. Она замерла, как кролик перед удавом. — Ты меня сексуально домогаешься, — прошипела она, краснея до корней волос. — Я стою на лестнице, — спокойно ответила Беллатрикс. Её ладонь медленно очертила линию позвоночника Гермионы, от крестца до лопаток. Нежно. Почти невесомо. Как будто она гладила кошку. — Послушай, я поставила точку, — пискнула Гермиона, хотя колени дрожали. — Точка поставлена. Это жирная точка. Я её нарисовала. Обвела три раза. Поставила подпись. — Может, это воображаемая точка, — Беллатрикс склонила голову набок и её чёрные глаза заблестели. — Или тебе нужен маркер? Например красный? Как моя рубашка? М? Она рассмеялась, тем самым низким, грудным смехом, который Гермиона запомнила ещё в баре и вышла в коридор, оставив Гермиону одну с бешено колотящимся сердцем. — Поговорим позже? — донеслось уже из коридора. Гермиона стояла, прижавшись спиной к стене лифта, и пыталась вспомнить, как дышать. «Поговорим позже. Она сказала поговорим позже. Как будто у нас есть что обсуждать. У нас нет ничего. У нас был секс. И два поцелуя. И она положила руку на мою поясницу. И я таю. Я таю, как мороженое в жару. Это катастрофа. Это полная, абсолютная катастрофа.» Она побежала по лестнице дальше. Гермиона вышла на первом этаже. Приёмное отделение гудело, всегда гудело, даже ночью, даже в выходные, даже когда в городе не происходило ничего интересного. Сирены, плач, крики, топот ног. Кто-то спал на кушетке в коридоре, кто-то пил кофе из автомата, кто-то держал окровавленную руку и ждал. Медсестра, пожилая, с короткой стрижкой и усталыми глазами, сразу нашла её. В руках у неё был планшет, и она читала с него, не поднимая головы. — Вы хирург? — Да, — ответила Гермиона, натягивая перчатки на ходу. — У нас здесь жертва изнасилования, — медсестра понизила голос. — Лучше войдите сюда. Гермиона шагнула в палату и почувковала, как воздух стал тяжёлым, почти осязаемым. Запах крови. Запах антисептика. Запах страха, у страха нет запаха, но Гермиона всегда его чувствовала. Он был солёным, как пот, и металлическим, как кровь. На кушетке лежала женщина. Молодая. Лет двадцати пяти. Её лицо было в кровоподтёках. Фиолетовых, зелёных, жёлтых. Голова перевязана, из-под бинтов сочилась кровь. Она не двигалась. Даже не дышала, за неё дышал респиратор, мерно, безжалостно. — Женщина 25 лет, найдена в парке, — затараторила медсестра. — Состояние посттравматическое. Поступила с 6 баллами по коматозной шкале Глазго. Давление 80 на 60. Необходимо обследование на травму головы от удара тупым предметом. Неровное дыхание, зрачок правого глаза расширен. И ей надо провести рентгеноскопию. Покатили? — Эй! — крикнула Гермиона, заставляя себя сосредоточиться. — Сообщите, что нужно подготовиться к томографии. Скажите, что я иду. Возьмите переносной монитор. Пусть принесут респиратор. Я заберу результаты рентгеноскопии там внизу. Медсестра кивнула и выбежала. Гермиона осталась с пациенткой на минуту, одну минуту, пока каталку не забрала бригада. Она смотрела на её лицо. На изрезанные руки, она пыталась бороться. На синяки на шее, её душили. На ссадины на коленях, она падала. На лицо, её били. Били много раз. С размаху. Со всей силы. — Ей понадобится много времени на лечение и восстановление, — тихо сказала Гермиона. — Если она выживет. В дверях появился Гарри Поттер. Он заглянул через плечо Гермионы, и его лицо стало жёстким. — У неё рост 157 см и вес 45 кг? — спросил он. — И она ещё дышит после того, что сделал этот тип? Он покачал головой. — Поймать гада и кастрировать. — Видите, как у неё изрезаны руки? — сказала Беллатрикс, входя следом. Она уже сняла халат и натянула хирургическую форму. Её голос был тихим, сквозь зубы. — Она пыталась бороться, — кивнул Поттер. — Пыталась? — Блэк усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Насильник ушёл не солоно хлебавши. Она надрала ему задницу. — Она посмотрела на неподвижное лицо пациентки и в её глазах появилось что-то похожее на уважение. — Так у нас тут боец, а? — Джуди, — сказала Гермиона, и весь мир поплыл. — У неё есть имя. Не жертва изнасилования. Не пациентка из парка. Джуди. — Тараторила Гермиона и чувствовала, что задыхается. Она смотрела на туфли пациентки. Кожаные, на невысоком каблуке, с небольшим бантиком на носке. Точно такие же, какие Гермиона надела сегодня утром. Она купила их неделю назад. В маленьком магазинчике в Бруклине, недалеко от дома. Примеряла и думала: «Вот эти удобные. Вот эти я буду носить». Решила надеть впервые именно сегодня, потому что они были красивыми и она хотела почувствовать себя красивой в первый рабочий день на этой неделе. Чтобы сделать понедельник хоть чуточку терпимее. А теперь у пациентки, которая еле дышит, у которой расколот череп и всё тело в синяках, которую изнасиловали, у неё были те же туфли. «Я могла быть на её месте. Я была на её месте. Только мне повезло» В колледже, на втором курсе, на вечеринке у друга. Она выпила лишнего. Очнулась в чужой комнате, на чужой кровати, с чужим человеком сверху. Она вырвалась. Ударила. Убежала. Не стала заявлять в полицию, потому что он был другом друга, потому что она не была уверена, потому что боялась, что ей не поверят. Никогда никому не рассказывала. До сих пор. Сейчас, глядя на Джуди, она чувствовала, как прошлое возвращается, липкое, тошнотворное, безжалостное. Оно поднималось из желудка, сжимало горло, застилало глаза. Она выдохнула. Сделала шаг. Взяла себя в руки. — Покатили, — сказала она.

***

— Мне кажется, я нашла причину разрыва, — сказала Беллатрикс, склоняясь над операционным столом. Они перевели Джуди в операционную через двадцать минут. Внутричерепное давление росло, зрачок правого глаза был расширен и не реагировал на свет. Блэк работала быстро, трепанация, эвакуация гематомы, поиск источника кровотечения. — Большой кровоостанавливающий инструмент, — скомандовала она. — Усилить аспирацию. Она подняла зажим. На его конце что-то было, кусочек ткани, тёмный, сморщенный. — Что это? — спросила она. — Кто-нибудь знает, что это такое? Гермиона стояла у стола, ассистируя. Она смотрела на этот кусочек и чувствовала, как в голове щёлкает пазл. Это не часть тела Джуди. Это не гематома. Это… — О, Господи, — выдохнула она. — Что? — Блэк обернулась. Её глаза поверх маски были острыми, как скальпель. — Говори же, Грейнджер. Гермиона сглотнула. Горло пересохло. — Она откусила его. — Что откусила? — нетерпеливо спросил Поттер, который ассистировал с другой стороны. Гермиона посмотрела на него. Потом на Беллатрикс. Потом снова на зажим. — Ну, его… — она запнулась. — Пенис. Она откусила его… его пенис. В операционной повисла тишина. Медсестра замерла с инструментом в руке. Анестезиолог поднял голову от мониторов. Даже аппарат искусственной вентиляции лёгких, казалось, затих. — Чёрт, — сказал Поттер. — Точно, — кивнула Блэк. Она повертела зажим, рассматривая содержимое. — Чёрт возьми. — Это… это улика, — сказала Гермиона. — Мы должны сохранить его. Для полиции. — Ты права, — Беллатрикс передала зажим медсестре. — Положи в стерильный контейнер. И в холодильник. Немедленно. Медсестра кивнула и вышла. — Продолжаем, — сказала Блэк, возвращаясь к ране. — Если она справится с инфекцией, то будет в порядке. Всё зависит от того, проснётся ли она в течение следующих трёх суток. — Она проснётся, — сказала Гермиона. Голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Она боец. Вы сами сказали. Беллатрикс посмотрела на неё через плечо. — Ты права, — тихо сказала она. — Боец. После операции Поттер и Блэк шли по коридору. Гермиона осталась в операционной, нужно было закончить документацию. — Нам надо выпить и ты мне всё расскажешь о том, что заставило дока уехать из Лондона в США и оставить частную практику, — усмехнулся Поттер, засовывая руки в карманы. — Да, в общем-то, нечего рассказывать, — пожала плечами Блэк. — Переросла. Захотелось нового. Они свернули в боковой коридор. Блэк вдруг остановилась. — Я сейчас, — сказала она. — Забыла кое-что. Она развернулась и пошла обратно. Поттер посмотрел ей вслед, покачал головой и двинулся дальше. Беллатрикс нашла Гермиону на лестничной клетке. Там, где они разговаривали утром. Та сидела на корточках у стены, прижав колени к груди. Её трясло, мелко, неостановимо. Блэк опустилась на корточки перед ней. — Что случилось? — спросила она, и в её голосе прозвучало что-то, чего Гермиона не слышала раньше. Беспокойство. Настоящее, не наигранное. Не насмешливое. Просто тревога за другого человека. Гермиона подняла голову. Глаза были красными, но сухими. — У нее такие же туфли, — сказала она. — Как у меня. Я сегодня их надела впервые. И у неё такие же. И её избили. Изнасиловали. А она даже не очнётся, возможно. Беллатрикс смотрела на неё. Не отводила взгляд. Её лицо было серьёзным, без привычной усмешки, без дьявольских огоньков. Только усталость и что-то тёплое, от чего у Гермионы сжалось сердце. — Расскажи мне, — тихо сказала Беллатрикс. — Не о туфлях. О себе. — Я не могу, — прошептала Гермиона. — Можешь. Не сейчас. Когда-нибудь. Но знай: я здесь. Она протянула руку. Гермиона взяла её. Пальцы Беллатрикс были тёплыми, сухими, уверенными. — Иди, — сказала Беллатрикс. — Работай. А вечером поговорим. Она отпустила руку и встала. — Я должна вернуться в операционную. Ты справишься? Гермиона кивнула. — Да. — Хорошо. Беллатрикс ушла. А Гермиона осталась сидеть на лестнице, глядя на свои туфли, те самые, такие же, как у Джуди.

***

Тем временем в другом конце больницы Рон стоял у поста в реанимации, чувствуя себя лишним. Команда работала как часы, кто-то вводил лекарства, кто-то проверял аппараты, кто-то заполнял карты. Он стоял и смотрел, не зная, куда приткнуться. Медбрат лысый, с серьёзным лицом и татуировкой на шее, подошёл к нему с чашкой кофе. — Ты знаешь, чем занимается команда реанимации? — спросил он. — Спасает жизни, — ответил Рон. — Я провёл электрошок на сердце и кто-то прожил ещё один день, — сказал медбрат, отпивая кофе. — Это вселяет оптимизм. — Этот стакан наполовину полный, — кивнул Рон. Медбрат посмотрел на него долгим взглядом. — Слушай, Бэмби, помолчи-ка, пока охотник не застрелил твою мамочку, — усмехнулся он. — Ты мне не нравишься. И отошёл. Рон вздохнул. «Со мной никто не хочет дружить. Даже медбратья. Даже тот, у которого татуировка с черепом.»

***

Приёмное отделение. Пэнси и Блейз. Пэнси стояла у стойки с кипой анализов в руках. Блейз стоял рядом, глядя на свою стопку с таким видом, будто это были не бумаги, а личные оскорбления. — У меня степень бакалавра университета Смита, доктора философии Беркли и доктора медицины Стэнфорда, — сказал он. — А я разношу результаты анализов. И это на весь день. — Тогда начинай, — ответила Пэнси, не поднимая головы. — Интерна назначили в другое место, я его забираю, — сказал Блейз, глядя куда-то за спину Пэнси. — На сегодня он тебя заменит. Покажу ему, что и как. Из-за угла появился Тео Нотт, с лёгкой ухмылкой, которая сразу вызвала у Пэнси желание ударить его чем-нибудь тяжёлым. Он был в том же синем халате, что и все, но носил его с таким видом, будто это был смокинг. — Тео Нотт, — представился он. — Приятно познакомиться. — А, тот козёл, который назвал Гермиону медсестрой, — сказала Пэнси, даже не протянув руку. — Я принципиально тебя ненавижу. — А ты нахрапистая, властная подхалимка, — парировал Тео. — Я тебя тоже ненавижу. — А, тогда будет интересно, — усмехнулась Пэнси. Она сунула ему половину анализов. — Неси. И не потеряй. И не называй меня «милочка». — Я и не собирался, — огрызнулся Тео. — Ты не милочка. Ты терминатор в юбке. — А ты козёл в кроссовках. Пошли. Они ушли вместе, переругиваясь на ходу.

***

Рон вошёл в палату с дефибриллятором, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пациент, мужчина 57 лет, инфаркт, остановка в приёмном покое. — Я доктор Уизли, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я буду проводить эту реанимацию. Что у нас здесь? — Мужчина 57 лет. Остановка сердца, — ответила медсестра. — Заряд на 200, пожалуйста. — Зарядили. — Отошли. Они ждали. Монитор пищал ровно. Потом длинный звук. Прямая линия. Рон смотрел на экран, не веря своим глазам. — Фиксируйте время смерти, — тихо сказал он. Он вышел в коридор и прислонился к стене. «Пятый за сегодня. Пятый. Я ангел смерти в резиновых перчатках. Что я здесь делаю? Зачем я вообще пошёл в медицину?» Его пейджер завибрировал. Новый вызов. Новая палата. Новый пациент, который, возможно, тоже умрёт. Рон выдохнул и пошёл.

***

Джинни стояла над пожилой китаянкой с глубоким порезом на руке. Кровь уже остановили, но рану нужно было зашивать, аккуратно, ровно, чтобы не осталось шрама. — Так, миссис Лу, меня зовут доктор Джинни Уизли, — сказала она, стараясь говорить громко и чётко. — Я зашью вам рану. Вам потребуется шесть швов. У вас есть аллергия на какие-либо лекарства? Пациентка смотрела на неё пустым взглядом. Никакой реакции. — Ой, простите, — Джинни покраснела. — Я не… Вы говорите по-английски? Молчание. — Я узнаю… — Она оглянулась по сторонам. Медсестра разговаривала с кем-то в другом конце коридора. Других врачей не было. — Кто-нибудь говорит по-китайски? Никто не ответил. Джинни посмотрела на пациентку, потом на рану, потом снова на пациентку. «Надо было учить языки. А не только анатомию. Моя мама говорила: Джинни, китайский пригодится. Я не слушала. Теперь сижу здесь, как дура, с иголкой в руке, и не могу спросить у пациентки, не аллергик ли она на лидокаин.» Она взяла телефон. — Приёмная, у вас есть переводчик с китайского? — спросила она, когда ответили. — Через десять минут будет, — сказал голос в трубке. — Отлично. Скажите ему, чтобы шёл в палату 412. Она повесила трубку и улыбнулась пациентке. — Всё будет хорошо, — сказала она. — Просто подождём немного. Миссис Лу по-прежнему смотрела на неё пустым взглядом. «Наверное, она думает, что я сошла с ума. Может, она права?»

***

Гермиона сидела в кабинете Минервы Макгонагалл, сжимая в руках небольшую коробку. Внутри, в холодильном контейнере, лежал он. Она не думала об этом. Она вообще старалась не думать последние три часа. Просто делала свою работу: собирала образцы, маркировала, упаковывала, передавала. Но полиция не торопилась. Сказали, что приедут «в течение суток». Сутки она должна носить этот чёртов чемодан с собой. Спать с ним. Есть с ним. Ходить в туалет с ним. — Привет, — сказала она, когда Минерва подняла голову. — Это он? — Спросила Макгонагалл, откладывая бумаги. Затем указала на коробку. — Да. — Можно посмотреть? — Минерва поморщилась. — Ладно, забудь. Не хочу начинать день с пениса. Даже если он улика. Она встала и подошла к Гермионе. — Гермиона, рада тебя видеть. — Она помолчала. — Я слышала, твоя мама уезжает из Мейо. — Возвращается в ООН? — спросила Гермиона. Внутри что-то кольнуло. Мать не сказала ей. Мать не звонила. Она узнала от Макгонагалл. — Она взяла отпуск, — сказала Минерва. — Полагаю, чтобы написать ещё одну книгу. — Вот, сказали принести это вам, чтобы… — Гермиона затараторила, протягивая коробку. — Да, для полиции, — кивнула Минерва. — Точно. — Так, когда они обещали прийти? — Макгонагалл взяла коробку, повертела в руках. — Вы ведь знаете, как они всегда тянут, — пожала плечами Гермиона. Минерва вздохнула и протянула коробку обратно. — Лучше забери его с собой. — Что? — Гермиона уставилась на неё. — Ты должна забрать его с собой. Правило охраны вещдоков при передаче. Все улики изнасилования должны остаться у лица их собравшего, пока они не перейдут в руки полиции. Ты взяла образец, ты отвечаешь за его сохранность. — За сохранность пениса, — тупо повторила Гермиона. — Да, пока за ним не придёт полицейский. — Хорошо, — сказала Гермиона, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — А что мне делать с пенисом? — Носить с собой, — ответила Минерва. — И не потерять. И не испортить. И не забыть, где он. Гермиона кивнула и вышла. В коридоре она остановилась, прижала коробку к груди и закрыла глаза. «Я несу пенис. Я интерн в одной из лучших больниц Нью-Йорка, и я несу пенис в коробке. Это моя жизнь. Это реально моя жизнь.» Она открыла глаза и пошла дальше. Гермиона ввалилась в ординаторскую с холодильным ящиком в руках небольшим, с зелёным индикатором, который мерно мигал. Она поставила его на стол, и все сразу замолчали. — О, это с операции изнасилованной? — спросила Пэнси, глядя на ящик с болезненным любопытством. — Да, но это не банка, — устало ответила Гермиона, падая на стул. — Это холодильный ящик. — Да уж, откусить кусочек преступления, — усмехнулась Пэнси. — Ты в порядке? — Да, — соврала Гермиона. Рон посмотрел на неё с беспокойством. — Туфли Джуди, они… — Что? — Гермиона подняла голову. — Та жертва изнасилования, её туфли. У меня в шкафу такие же, — призналась она. Голос дрогнул. — Я их не ношу, потому что они неудобные. Но сегодня я их надела. И на ней были такие же туфли, и это всё просто… глупо, и я устала, ладно, забудь. Рон подошёл ближе. — Знаешь, что тебе нужно? — Он многозначительно поиграл бровями. — Нет, — отрезала Гермиона. — Это гнусно и отвратительно. — Ты занимаешься этим без меня? — притворно обиделся Рон. — Мы же договорились, последний раз, значит последний раз. Они переглянулись и одновременно встали. — Нэнси Рейган солгала, — сказала Гермиона, направляясь к двери. — Ты не можешь просто отказаться. Пойдём. — Ты знаешь, что случится, если кто-нибудь узнает? — спросил Рон, но уже шёл за ней. — Да, но это лучше, — ответила Гермиона. — Чем сидеть здесь и страдать, лучше пойдём со мной. — Это реанимация, — сказал Рон. — Мне надо идти. — Ты просто милашка, — усмехнулась Гермиона. Они вышли чтобы пробраться поглазеть на младенцев. Пэнси осталась сидеть, глядя на холодильный ящик. — Ты будешь здесь его сторожить? — спросила она у пустой комнаты. Зелёный индикатор мигнул в ответ. — Я поговорю с тобой, когда принесу водку, — сказала Пэнси и вышла.

***

Они стояли у инкубатора, за которым лежал крошечный младенец. Девочка. 38 недель. Она спала, сжимая кулачки, и дышала ровно. — Смотри, — сказала Гермиона, указывая на неё. — Она такая маленькая. Ей всего две недели. — Я не понимаю, зачем мы сюда пришли, — сказал Рон. — Тут нет кофе. Нет еды. Только младенцы и их запах. — Запах новорождённых это гормоны, — ответила Гермиона. — Он поднимает настроение. К тому же не ври мне, что не пробирался сюда до этого… — Он поднимает настроение? — не поверил Рон. — Да. Научно доказано. Они стояли и смотрели на девочку. Она дышала ровно. А потом, на секунду, неуловимо, её личико стало синим. — Ты это видел? — спросила Гермиона, не отрывая взгляда. — Что? — Рон моргнул. — Она посинела. — Гермиона шагнула ближе к инкубатору. — Вот сейчас. На секунду. — Гермиона, все новорождённые синеют, — сказал Рон. — У них лёгкие только приспосабливаются к кислороду. Для рожденных на 38 неделе это норма. — Я знаю, — сказала Гермиона. — Но это было… странно. Не как обычно. Слишком резко. Слишком быстро. Она смотрела на девочку. Та снова дышала ровно. Кожа снова была розовой. «Может, мне показалось. Может, это от усталости. Может, я просто схожу с ума.» Но что-то внутри неё, то самое внутреннее чувство, которое она научилась не игнорировать ещё во время интернатуры в Бостоне, кричало: «Это не норма. Ты это видела. Сделай что-нибудь». — Что вы здесь делаете? — раздался строгий голос за спиной. Гермиона и Рон обернулись. Врач-неонатолог, женщина лет сорока, с короткой стрижкой и лицом, которое не улыбалось, наверное, со времён интернатуры, стояла в дверях, скрестив руки на груди. — Ребёнку не были назначены анализы, а у него шум в грудной клетке, — сказала Гермиона. — Я знаю. Она посинел. — Вам не разрешено находиться здесь, — отрезала врач. — Знаете, какие проблемы вы можете себе нажить? — Вы собираетесь проводить обследования? — спросил Рон. — У нее незначительный систолический шум изгнания, — сказала врач ледяным тоном. — Он проходит с возрастом. — Вы не будете делать обследование? — не поверила Гермиона. — Это не ваш пациент. Даже не относится к вашей службе. — Вы уверены, что шум слабый? — настаивала Гермиона. Врач посмотрела на неё с холодным раздражением. — Знаете ли, я тоже врач. Вам надо отсюда уйти. Гермиона сжала зубы. — Пойдём, — сказал Рон, потянув её за рукав. — Не сейчас. Они вышли. В коридоре Гермиона остановилась. — Она что-то скрывает, — сказала она. — Она ничего не скрывает, — устало ответил Рон. — Она просто устала и защищает свою территорию. — Ты не видел, как малыш посинел. Это был не акроцианоз. Это был тетральный припадок. — Откуда ты знаешь? — Я читала. В интернатуре. У нас был случай. Рон посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты хочешь сказать, что готова поставить свою карьеру на кон ради ребёнка, который даже не твой пациент? — Да, — сказала Гермиона без колебаний. Рон вздохнул. — Тогда нам нужен Поттер.

***

Кабинет заведующей. — Шеф, — сказал Гарри Поттер, входя без стука. — Так ты пригласила Блэк в Клинику Милосердия? Минерва не подняла головы. — Она была одной из моих лучших студенток. — Она оставила свою практику в Лондоне, потому что ты её попросила? — В голосе Поттера звучало неверие. — Да. — Только по этой причине? Просто маленькая услуга старому профессору? Минерва наконец подняла голову. Её серые глаза смотрели холодно и точно. — До пенсии мне ещё далеко, — отрезала она. — Место завхирургией моё, — прошипел Поттер, шагнув ближе к столу. — Было твоим. — Минерва встала. — Теперь я не так уверена. — Я лучший хирург в Клинике с минимальным процентом смертности. — Поттер повысил голос. — Ты не можешь просто… — Ты лучше спроси меня, почему я теперь в этом не так уверена, — перебила Минерва. — Спроси меня, почему. Поттер замолчал. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то похожее на страх. — Почему? — спросил он наконец. — Потому что лучший хирург это не тот, у кого минимальная смертность, — сказала Минерва. — Это тот, кто учит других. Кто делает команду сильнее. Кто не боится, что его место займёт кто-то талантливее. Она села обратно. — Подумай об этом, Гарри. Поттер вышел, хлопнув дверью.

***

Гермиона зашла в палату Джуди и замерла. Беллатрикс сидела на стуле у кровати, положив голову на сложенные руки. Глаза были открыты, устремлены на неподвижное лицо пациентки. На мониторах мерцали цифры: давление, пульс, сатурация. — Как она? — спросила Гермиона. — Без изменений, — тихо ответила Беллатрикс, не оборачиваясь. Гермиона поставила перед ней американо и контейнер с салатом. — Ты здесь всю ночь сидишь? — Мм-мм. — Беллатрикс потянулась к кофе, сделала глоток. — Да, ты знаешь, у меня есть сестра. Андромеда. Такая милая. Куча детишек. Если бы я была в коме, они бы все были здесь. Я бы этого хотела. — Она помолчала. — Но когда нет никого? Не представляю. Она начала есть салат маленькими, механическими движениями. Гермиона села на соседний стул. — Я представляю. Беллатрикс повернулась к ней. — А как же твоя мать? Она бы тут всеми хирургами командовала. Привезла бы молодцов из Праги, они проводили бы тут чудесные процедуры. Уверена, она бы не спала у твоей постели. Она бы изобрела новый способ заставлять людей спать у твоей постели. Гермиона слабо улыбнулась. — Это верно. У меня действительно есть моя мама. «И она ничего не знает о том, что случилось в колледже. И никогда не узнает. Потому что я не могу ей рассказать. Потому что она посмотрит на меня с жалостью. Или, что хуже, с разочарованием» Они помолчали. Джуди дышала мерно, без изменений. — Мы целуемся, но не встречаемся? — спросила Беллатрикс. — Я знала, что это случится, — Гермиона закатила глаза. — Пойми правильно, — сказала Беллатрикс, отставляя пустой контейнер. — Я люблю поцелуи. Просто обожаю. Больше всего, особенно с тобой. — Не имею понятия, о чём это ты. — Это снова произойдёт? — Беллатрикс повернулась на стуле, чтобы смотреть на Гермиону в упор. Её чёрные глаза блестели в полумраке палаты. — Если да, надо будет взять с собой мятные леденцы, освежить дыхание. Не хочу, чтобы ты целовала меня с привкусом больничного кофе. — Заткнись, — беззлобно ответила Гермиона. Она посмотрела на Джуди. Потом помолчала что-то обдумывая. — Там в инкубаторе у нас младенец, — тихо сказала она. — Совсем маленький. Никто ещё не причинил ему никакого вреда. — Её голос дрогнул. — Как мы доходим до такой жизни? На ней были мои туфли, и кто-то избил её до полусмерти. И у неё нет никого. Она замолчала. А потом, будто сама себе, добавила: — У неё удвоилось внутричерепное давление. Беллатрикс резко встала. — Готовьте операционную! — крикнула она в коридор. Её голос разнёсся по этажу. — Подготовить к трепанации черепа. Капельницу с маннитолом. Газометрический анализ крови. Доктора Катлера в отделение торакальной хирургии. Она наклонилась к Джуди, проверила зрачки. — Ты остаёшься здесь, — сказала она Гермионе. — Возможно насильник явится, если что зови меня! — Хорошо, — кивнула Гермиона. Беллатрикс выбежала. Гермиона осталась одна с холодильным ящиком, который стоял в углу, мигая зелёным. Слеза скатилась по её щеке. Гермиона вытерла её тыльной стороной ладони.

***

Через полтора часа Беллатрикс нашла Гермиону в коридоре. Та сидела на полу, прижавшись спиной к стене, обхватив колени руками. Голова опущена, плечи дрожат. Холодильный ящик стоял рядом, мигая зелёным. Одна. Уставшая. Совсем маленькая, такой Беллатрикс её ещё не видела. У Блэк сжалось сердце. Она опустилась на корточки рядом, положила руку на плечо Гермионы. — Привет, — тихо сказала она. — Мне пришлось оставить череп раскрытым, пока не упадёт давление. Она стабильна. Пока. Гермиона подняла на неё глаза. Красные, опухшие, но сухие. — Она ведь справится? — прошептала она. — Она будет в порядке, — сказала Беллатрикс. — Если вообще очнётся, — закончила за неё Гермиона. Беллатрикс ничего не ответила. Она села на пол рядом с Гермионой, придвинулась ближе, обняла её. Гермиона уткнулась лицом ей в плечо. Руки Беллатрикс обхватили её за плечи, прижали к себе. — Ты не одна, — прошептала Беллатрикс. — Слышишь? Ты не одна. Они сидели так несколько минут. Может, час. Гермиона не знала. Она просто чувствовала тепло, защиту, руки, которые гладили её по спине. — Мне нужно идти, — наконец сказала Беллатрикс. — Закрыть череп. — Иди. — А ты поспи. — Не могу. У меня пенис. Беллатрикс усмехнулась. — Тогда посиди здесь. С пенисом. Я вернусь. Она встала, поправила халат и ушла быстрым шагом. Гермиона осталась сидеть на полу, прижимая к груди холодильный ящик. «В какой-то момент ты приходишь к выводу. Границы не защищают тебя от людей. Они ограждают тебя стеной. Жизнь это хаос. Так мы устроены.»

***

В конце смены, когда больница наконец немного затихла, интерны собрались в ординаторской. Все были измотаны, но никто не расходился, будто не хотели оставаться с собой наедине. Пэнси лежала на скамейке в одних штанах и лифчике, прикрыв лицо рукой. Её тёмные волосы разметались по спинке скамейки. — Я не закончила, — простонала она. — Хочу выпить, мужчину или массаж. Или пьяный массаж от мужчины. — Что с тобой? — спросила Гермиона, входя с холодильным ящиком. — Я сегодня потерял пять пациентов на реанимации, — мрачно сказал Рон, сидя в углу. — Чувствую себя ангелом смерти. — Рон, 95 процентов пациентов в реанимации не жильцы, — сказала Пэнси, не открывая глаз. Она накинула худи и села. — Большинство из них умирают до того, как ты к ним доберёшься. Ты не ангел смерти. Ты просто носильщик. — Носильщик? — Рон обиделся. — Носильщик тел, — уточнила Пэнси. — Но это не твоя вина. Это статистика. Рон уставился на неё. — Что? Почему ты не сказала мне это, когда меня назначили? Ты сказала, как это будет здорово? — Потому что… — Пэнси вздохнула. — …ты Рон, а я Пэнси. — Это не ответ. — Это лучший ответ, который ты получишь, — сказала Пэнси и закрыла глаза. Гермиона встала. — Ладно, хорошо, — сказала она. — Рон и Луна, вы можете переезжать ко мне в дом. Рон вскинул кулак. — Да! — Не могу поверить, что ты поддалась! — рассмеялась Пэнси. — Спасибо! Да! — Луна захлопала в ладоши. — Не могу поверить, что я поддалась, — выдохнула Гермиона. — Всё детки виноваты, — продолжала смеяться Пэнси. — Они вызывают у тебя токсикоз гормонов. Ты увидела одного синюшного младенца и сразу решила, что мир нужно спасать коллективно. — Заткнись, — сказала Гермиона, но беззлобно. «Так, ты можешь провести всю жизнь, проводя линии… либо жить полной жизнью, пересекая их. Добро пожаловать назад.» Она вышла в коридор. У лифта стояла Беллатрикс, прислонившись к стене. Она ждала. Гермиона знала, что она ждёт. — Итак, это довольно серьёзно, — сказала Беллатрикс. — Я имею в виду, то, что я испытываю к паромам. «Но есть такие линии… которые опасно пересекать.» — На сей раз я поднимаюсь по ступенькам, — сказала Гермиона и свернула к лестнице. — Никакого самоконтроля, — прошипела Беллатрикс, идя за ней. — Это грустно. На самом деле. «Вот что я знаю. Если ты хочешь использовать шанс… вид с другой стороны… потрясающий.» Они поднялись на один пролёт. Второй. Беллатрикс настигла её у второго пролёта. Сильная рука обхватила талию, прижала к стене. Чёрные глаза блестели в тусклом свете лестничной клетки. — Я же сказала, никакого самоконтроля, — прошептала Беллатрикс. И поцеловала её. Гермиона ответила. Не думая о правилах, о линиях, о том, что это неправильно. Просто упала в этот поцелуй, как в тёплую воду, и позволила себе забыть. Беллатрикс прижала её крепче. Одна рука скользнула в волосы, пальцы запутались в кудрях. Другая на поясницу, прижимая Гермиону к себе так, что она чувствовала каждый вдох. — Сегодня был плохой день, — прошептала Гермиона в губы Беллатрикс. — Знаю, — ответила та. — Поэтому я здесь. — Ты не можешь быть здесь всегда. — Могу. Я врач. У меня нет личной жизни. Я всегда здесь. Гермиона усмехнулась. — Это грустно. — Это правда. Они поцеловались снова, медленно, глубоко, будто пробуя друг друга на вкус впервые. А потом Беллатрикс отстранилась. — Иди, — сказала она. — Спи. Завтра новый день. — А ты? — А я подожду, первые три часа после закрытия черепа давление опять может подскочить. Гермиона кивнула. Она пошла вниз по лестнице, чувствуя на губах вкус гвоздики и кофе. «Завтра новый день. Завтра новая смена. Завтра я снова увижу её. И снова поцелую. И снова скажу себе, что это в последний раз.» Она вышла на улицу. Шёл дождь. Но ей было тепло.