Правило номер пять

«Мы проживаем свои жизни в хирургическом отделении. Семь дней в неделю, четырнадцать часов в день. Вместе мы проводим больше времени, чем поодиночке. Вместе мы спим, вместе едим, вместе спасаем жизни. И вместе сходим с ума. По отдельности тоже, но вместе как-то веселее.» Гермиона лежала на спине и смотрела в потолок. Это был не тот потолок, к которому она привыкла в Бостоне. Там, в её старой квартире, на потолке была трещина. Тонкая, извилистая, похожая на карту реки. Она знала каждый её изгиб, каждую развилку, каждое место, где трещина раздваивалась, как блуждающая вена. Она засыпала под эту трещину четыре года. Иногда ей казалось, что трещина — это единственное, что оставалось неизменным в её жизни. Здесь, в доме матери, потолок был гладким, белым, без единой трещины в спальнях. Идеально ровным. И от этого он казался чужим. Слишком новым. Слишком правильным. «Сколько ещё пройдёт времени, прежде чем этот дом перестанет быть домом матери и станет просто домом? Неделя? Месяц? Год? Или никогда? Может быть, он всегда будет напоминать о ней? Этими стенами, этим потолком, этими коробками в коридоре.» Было три часа ночи. За окном шумел Нью-Йорк: сирены, гудки, крики. Кто-то орал на испанском в соседнем дворе, где-то лаяла собака, проехал грузовик с овощами. Гермиона слышала, как дребезжат огурцы в ящиках. Город никогда не спал и в этом было что-то успокаивающее. Пока он шумел, она не чувствовала себя одинокой. Когда он затихал, а это случалось редко, только под утро, на полчаса между четырьмя и половиной пятого, в доме становилось слишком тихо и тишина давила на уши, наполняя их ватным, невыносимым гулом. Где-то внизу, на первом этаже, Луна переставляла коробки и напевала себе под нос. У неё был странный репертуар. Песни, которых никто не знал, мелодии, которые никто не мог узнать. Сегодня она напевала что-то похожее на колыбельную, но с минорными ногами, от которых становилось грустно. Гермиона давно перестала спрашивать, откуда Луна знает эти песни. Ответы были слишком странными. Рон храпел в соседней комнате, громко, раскатисто, так, что иногда казалось, будто стены вибрируют. Ритмичный низкий звук, который почему-то не раздражал, а успокаивал. Как белый шум. Как доказательство того, что она не одна в этом большом, пустом доме. Но сегодня храп Рона не помогал. Сегодня колыбельные Луны не работали. Сегодня мысли были слишком громкими. Она лежала и думала о Беллатрикс Блэк. О том, как её чёрные волосы рассыпаются по подушке. Слишком хаотично, как последствия урагана. Как одна прядь падает на лицо, и Беллатрикс во сне дёргает носом, отчего прядь подскакивает и падает обратно. Эта маленькая, совершенно человеческая деталь. Гермиона запомнила её навсегда. Она могла нарисовать эту картину по памяти: утренний свет, грязное окно, чёрные кудри на белой наволочке и шикарная женщина рядом. Такая манящая и опасная. Такая желанная и недоступная одновременно. О том, как её пальцы скользят по коже. Сначала они холодные, а потом горячие, будто она отогревает их о тело Гермионы. О том, как она дышит. Так глубоко, хрипловато, с лёгкой одышкой, будто каждый вдох последний. О том, как требовательно целует, жадно, собственнически, но иногда, в какие-то неуловимые моменты, почти нежно. «Тогда, на лестнице, когда я сказала, что у меня был плохой день, она поцеловала меня так, будто хотела забрать всю боль себе. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Ни с кем.» Гермиона хотела изучить изгибы чужого тела снова. Кожа к коже. Без спешки, без страха, что кто-то войдёт. Без мысли о том, что через час нужно быть в операционной. Без мысли о том, что это неправильно и что все вокруг будут говорить. «А они будут говорить. Пэнси уже сказала: «Ты поцеловалась с Блэк? Дважды?» Она не осудила, но в её голосе было любопытство. И предупреждение.» Она хотела снова целовать Беллатрикс, медленно, как в тот раз на лестнице, когда время остановилось и весь мир сузился до губ и дыхания. Хотела чувствовать, как дрожат её ресницы, как сжимаются пальцы на её талии, как Беллатрикс теряет контроль. Та самая Беллатрикс, которая всегда всё контролирует, всегда на шаг впереди, всегда знает, что делать, куда идти, что сказать. «Интересно, она тоже теряет контроль? Или для неё это просто игра, в которой она всегда выигрывает? В баре она выглядела так, будто выигрывает всегда. В операционной тем более. Но на лестнице, когда она прижимала меня к стене, в её глазах было что-то другое. Что-то похожее на страх.» И самое ужасное? Она безумно сильно хотела простого человеческого времени с ней. Не поцелуев в подсобках, не украденных мгновений между операциями. А настоящего. Свиданий. Завтраков. Может быть, даже проснуться с ней снова, не в панике, не с мыслью «тебе пора, я опаздываю», а просто. Утром. В воскресенье. Когда никуда не надо бежать. Когда можно лежать и смотреть в потолок, чувствуя тепло чужого тела рядом, слушая чужое дыхание, переплетая пальцы. Целуя в плечо и перебирая черные мягкие кудри. Она хотела узнать, как Беллатрикс пьёт кофе. Чёрный или с молоком, с сахаром или без. Хотела узнать, какую музыку она слушает. Классику, джаз, рок? Какие книги читает: детективы, романы, медицинские журналы? Хотела узнать, боится ли она темноты, снятся ли ей кошмары, плачет ли она когда-нибудь? Хотела узнать, почему она уехала из Лондона, почему оставила частную практику, почему выбрала именно эту больницу, именно этот город. Она сказала: «Я из Лондона. Генетически устроена так, что мне нигде не нравится». Но она осталась здесь. Почему? Из-за работы? Из-за Минервы? Или из-за чего-то ещё? Или кого-то ещё? Гермиона закрыла глаза и попыталась представить их разговор. Нормальный, не в подсобке, не между операциями, когда одна из них убегает, а другая догоняет. Представила, как они сидят в кафе, и Беллатрикс улыбается. Не той дьявольской улыбкой, которой она пугает интернов, а настоящей, тёплой, беззащитной. Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Пахло пылью и старым деревом. Этот дом долго стоял закрытым, прежде чем она вернулась. Пахло Бруклином, осенью и чем-то ещё, чем-то, что она не могла определить. «Это невозможно. Это абсурд. Она твой босс. Она старше. Она ледяная королева, нейрохирург, женщина, которая никогда не спрашивает разрешения. Она просто играет. Наверное.» Но сердце колотилось где-то в горле, и сон не шёл. Она перевернулась на спину. Потом на бок. Потом снова на спину. Простыня сбилась, подушка стала слишком горячей. Она отбросила одежду, потом натянула обратно, стало слишком холодно. В два сорок пять она села на кровати, обхватила колени руками и прижалась подбородком к коленям. «Я хочу её. Я хочу её так сильно, что это пугает меня. Я хочу не только секса. Я хочу её. Всю. Со всеми её недостатками, с её дьявольской улыбкой, с её ревностью, с её холодными пальцами. Я хочу знать, что она чувствует, когда смотрит на меня. Я хочу знать, думает ли она обо мне так же, как я о ней, по ночами, в три часа ночи, когда не спится.» Она закрыла глаза. Перед глазами всё равно была Беллатрикс. Гермиона не спала почти всю ночь. Она провалилась в забытье только под утро, тяжёлый, без сновидений, похожий не на сон, а на отключку. Когда прозвенел будильник в четыре тридцать, она почувствовала, что веки налиты свинцом, голова гудит, а во рту привкус вчерашнего кофе и бессонницы. Она вылезла из кровати, нащупала ногами тапочки старые и потрёпанные, которые носила ещё в Бостоне, и побрела на кухню. В коридоре стояли коробки. Много коробок. С книгами по стоматологии, с хирургическими инструментами, с кассетами, на которых её мать проводила операции. Гермиона старалась на них не смотреть. Каждый раз, когда она смотрела, внутри поднималась волна чего-то тяжёлого. Тоски, гнева, сожаления. Иногда ей казалось, что эти коробки вовсе не вещи, а свидетели. Они видели, как её мать уходила в карьеру, а она оставалась одна. Они видели всё, а теперь молчали. Кофе был дерьмовый, крепкий, без сахара. Она налила себе полную кружку, села за стол и уставилась в окно. За окном было серо, Нью-Йорк просыпался неохотно, будто тоже не выспался. На соседнем дереве сидела ворона и орала на весь двор. Первая чашка пошла как лекарство горячая, горькая, обжигающая горло. Вторая как реанимация. Третью она пила уже стоя, глядя, как серое утро медленно светлеет. — Комната Рона больше, чем моя! — раздался крик из коридора. Гермиона замерла с чашкой у губ. Луна стояла в коридоре в своей розовой пижаме с единорогами и держала в руках рулетку. Её волосы, обычно аккуратно заплетённые в косу, торчали во все стороны, как солома. На лице было выражение решимости, граничащей с безумием. Глаза блестели, она явно не спала всю ночь и теперь у неё был план. — Мне нужна комната побольше! — Я сюда первый въехал! — крикнул в ответ Рон из своей комнаты. Голос у него был сонный, раздражённый, с хрипотцой. Интерн, которого разбудили на час раньше положенного, не может звучать иначе. Гермиона слышала, как он возится в постели, как натягивает штаны, как натыкается на угол кровати и глухо ругается. — Гермионе решать! — Луна повернулась на кухню. — Его комната на пять сантиметров больше, чем моя! — А у тебя шкаф больше! — Рон высунулся из своей комнаты. Он был взлохмачен, с рыжими волосами, торчащими во все стороны, как у одуванчика. На его лице было написано, что он готов защищать свою территорию до последнего вздоха. Он стоял в дверях, уперев руки в бока и смотрел на Луну с вызовом. — Шкаф не считается! — крикнула Луна. — Считается! — Не считается! — Почему всё вокруг соревнование? — спросила Гермиона, выходя из кухни с кружкой кофе в руках. Луна и Рон переглянулись. — Потому что это весело, — сказала Луна. — Нет, это глупо, — ответила Гермиона, массируя виски указательным и средним пальцами. — Меняйте комнаты раз в месяц. И прекратите орать в пять утра. У меня голова раскалывается. Она развернулась и ушла обратно на кухню, не дожидаясь ответа. Рон и Луна ещё немного поспорили, приглушённо, чтобы не злить Гермиону, потом, кажется, заключили перемирие. Гермиона не вслушивалась. Она смотрела в свою кружку и чувствовала, как пульсирует боль в висках. «Ночью под веками стоял образ Блэк. А с утра её друзья устроили соревнование идиотизма. Ей нужен был сон. И хороший кофе. И губы Блэк на своих. И её холодные пальцы, царапающие рёбра под одеждой. И ничего из этого у неё не было. Только Рон, Луна и рулетка. Работа, на которой умирают люди и отчаяние. А еще тянущее ощущение под ребрами при каждой мысли о Блэк.» Она допила третью чашку кофе и начала собираться. — Тут везде полно коробок твоей мамы! — крикнул Рон из коридора. Гермиона вздохнула. Глубоко, так, чтобы воздух заполнил лёгкие до самого дна. Она уже открыла рот, чтобы ответить что-то: «заткнись», «не лезь», «это не твоё дело», но Рон не дал этого сделать. — Гермиона? — Он заглянул на кухню, осторожно, будто боялся, что она запустит в него кружкой. Она не запустила. Только посмотрела на него усталыми глазами. — Когда твоя мама возвращается в город? — спросил он. — Может, мы положим её коробки в кладовку? Распакуй пару вещей, пусть здесь будет поуютней? Несколько красивых подушечек, светильников, картин. Картины тут будут к месту. У тебя упакована масса замечательных вещей. Он помолчал. — Тут есть коробка с кассетами, на них твоя мать проводит операции. Надо посмотреть их. — Он посмотрел на Гермиону. — Ты хочешь этого? Гермиона посмотрела на коробки. На кассеты с записями операций, операции, которые её мать делала двадцать лет назад, когда была на пике славы. На вещи, которые когда-то были важными, сейчас они хрупкие, пыльные и ненужные. На книги по стоматологии, которые никто не откроет, потому что стоматология не интересует ни Рона, ни Луну, ни саму Гермиону. На хирургические инструменты в старом чемоданчике, мать показывала их ей, когда она была маленькой, и говорила: «Вот это скальпель. Вот это зажим. Вот это твоё будущее, если ты не подведёшь». «Моя мать — легенда. Она спасла тысячи жизней. Изобрела инструменты, которые используют по всему миру. А я просто интерн. Я ничего не изобрела. Никого не спасла. Только чуть не убила свою первую пациентку в первый же день.» — Не сейчас, — сказала она. Голос прозвучал глухо. Даже для неё самой. — Гермиона, хочешь побыть одна? — тихо спросила Луна, появляясь в дверях. — Да, — честно ответила Гермиона. — Просто... десять минут тишины. Пожалуйста. Луна кивнула, схватила Рона за руку и утащила его в гостиную. Рон хотел возразить, открыл рот, чтобы сказать что-то про коробки, но Луна зажала ему рот ладонью и вытолкала из кухни. Гермиона осталась одна. Она смотрела в окно на серое нью-йоркское утро. За окном проехал грузовик с овощами в открытых ящиках, прикрытых брезентом. Где-то лаяла собака. Обычное утро в Бруклине. Ничего особенного. Но внутри неё было необычно. Она думала о матери. О том, что они никогда не завтракали вместе по утрам. У матери всегда была операция, лекция, конференция, важная встреча. О том, что они, наверное, никогда уже не будут завтракать вместе, не после того, как Гермиона выбрала хирургию вместо стоматологии. Не после того, как мать назвала её мясником у трапа самолёта. Не после того, как диагноз изменил всё. «Она забывает. Каждый день понемногу. А я ничего не могу с этим сделать. Я врач, но я не могу вылечить свою мать.» И о том, что у неё есть шанс построить что-то другое. С кем-то другим. С Беллатрикс. Гермиона выдохнула, долго, медленно, будто выдыхала весь воздух из лёгких и пошла одеваться.

***

Гермиона зашла в вестибюль за сорок минут до начала смены. Внутри уже было шумно, медсёстры бегали с планшетами, кто-то катил каталку, кто-то кричал в трубку. Люди никогда не перестают болеть и умирать, больница живет всегда. Запах кофе смешивался с запахом антисептика и крови, Гермиона уже привыкла к этой смеси и почти не замечала её. Она прошла через турникет, кивнула охраннику, пожилому мужчине по имени Джерри, который работал здесь двадцать лет и знал всех по имени, и направилась к расписанию. У расписания стояла толпа старших врачей и ординаторов. Большой лист бумаги, приколотый к пробковой доске, был исписан мелким почерком, фамилии, номера операционных, время. Кто-то пил кофе, кто-то листал карты, кто-то просто ждал, пока начнётся новый день. Минерва Макгонагалл стояла в центре, заложив руки за спину. В безупречном белом халате, с короткой седой стрижкой и ледяным взглядом, она смотрела на расписание с видом победительницы. — Отличное расписание, — сказала она. — Своевременное, сбалансированное, рациональное. — Она повернулась к врачам. — Мы, может быть, даже рано ляжем спать. В толпе кто-то усмехнулся. В больнице «Хогвартс» никто никогда не ложился спать рано. — Шеф, — сказал Гарри Поттер, подходя к ней. Он был в синей хирургической форме, с кружкой кофе в руке и тёмными кругами под глазами, но это была обычная усталость хирурга, не имеющая ничего общего с бессонницей из-за любовных переживаний. Он выглядел так же, как всегда, собранный, спокойный, опасный. — Байкерская гонка «Мёртвый ребёнок» началась двадцать минут назад. Минерва замерла. — Итак, народ! — крикнула она, хлопнув в ладоши. — Сегодня день байкерской гонки «Мёртвый ребёнок»! Из толпы кто-то выкрикнул: — Каждый год этот бардак. — «Мёртвый ребёнок», — пояснила Минерва. — Каждый год они проводят подпольную байкерскую гонку. Она поморщилась, впервые за утро на её лице появилась эмоция, отличная от спокойной уверенности. — Кто так отвратительно назвал это событие? — Организатор был чёрным юмористом, — сказал Поттер. — Главное, что гонка незаконная, опасная и через час у нас будет полное приёмное. — Сотрясения, переломы, внутренние кровотечения, — добавила Минерва, будто перечисляя продукты для ужина. — В прошлом году было два трупа. Она вздохнула, тяжело, как человек, который видел слишком много смертей и знает, что сегодня увидит ещё. — Готовьте операционные. И кого-нибудь поставьте на вход, пусть сортируют пациентов по тяжести. Я не хочу, чтобы в шоковой сидели байкеры с царапинами, пока кто-то умирает от внутреннего кровотечения. — Понял, — кивнул Поттер и отошёл к доске, чтобы переписать расписание. Гермиона стояла в толпе интернов и слушала краем уха. Её мысли были далеко. О матери, о Блэк, о том, что жить не сильно то и хотелось, в особенности так. — Смотри не потеряй штанишки, Нэнси Дрю, — прошипел Тео ей в ухо, проходя мимо. — Отвали, Нотт, — ответила Гермиона, даже не глядя в его сторону. — Обиделась? — Тео усмехнулся. — Из-за того, что я ассистирую на классной операции, а ты нет? — Мне плевать во первых. Во вторых все плановые на сегодня отменены— соврала Гермиона. — Зануда, — сказал Тео и ушёл. Гермиона смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри закипает злость. Всё это несправедливо. Она училась шесть лет, еще семь должна провести здесь и честно говоря, не представляла каким образом она переживет хотя бы этот год. Она выдохнула и пошла в ординаторскую. В ординаторской было тесно, все интерны готовились к смене. Кто-то пил кофе, кто-то просматривал карты, кто-то переодевался. Пахло потом, дезодорантом и отчаянием. Пэнси стояла у своего шкафчика и на ходу скидывала одежду: халат, футболку, штаны и натягивала свежую форму. Она двигалась быстро, как человек, который привык переодеваться в темноте и под обстрелом. Сложно было поверить, что эта женщина лучшая выпускница Стэнфорда, доктор философии, хирург от Бога, сейчас засыпает находу, ненавидит Поттера и хочет наконец найти причину по которой она поперлась в хирургию. — Привет, — сказала она, не оборачиваясь. — Привет, — ответила Гермиона, падая на стул. Она сидела, уперев локти в колени и смотрела в пол. Голова гудела. Кофе не помог. Ничего не помогало. Она чувствовала, как усталость давит на плечи, как тяжесть последних дней давит на грудь. — Эта гонка абсолютно незаконная и... — начала было Гермиона. — Сумасшедшая, — перебил Рон, входя. Он был в голубой форме, с чашкой кофе в руке и тёмными кругами под глазами. Его рыжие волосы были зачёсаны назад, в попытке выглядеть профессионально, которая провалилась, потому что одна прядь упрямо падала на лоб. Он дул на неё, но она падала обратно. Почти так же делала Блэк. Эта чертовая сексуальная ходячая катастрофа. — Психованные байкеры носятся по встречке, пытаясь перебить друг друга за бесплатную текилу. Бесплатную текилу! — Он повысил голос. — Ради этого люди рискуют жизнью? — Я тоже хочу бесплатной текилы, — выдохнула пэнси садясь рядом с Гермионой. — Давай напьемся? Громкий голос Рона вырвал Гермиону из мыслей. Она кивнула по инерции. Честно? Хотелось только блевать. — Соревнование без пределов, звучит весело, — хмыкнула Пэнси, застёгивая штаны. — В гонке нет никаких правил, кроме вырывания глаз. — Вырывать запрещено, — проворчал Тео из своего угла. Он уже был полностью одет, с планшетом в руках. На его лице было написано: «Я лучше вас всех, и вы это знаете». — Мы будем перебинтовывать идиотов в приёмном, вместо операционной. Я не для этого учился шесть лет. — Интересно, кто же согласится участвовать в гонке, где единственное правило это не выдирать другим участникам глазные яблоки? — спросил Рон. — Мужики, Рони, — раздался голос из дверей. Блейз вышел из туалета, надевая халат на ходу. Он был спокоен, красив, невозмутим как всегда. Его кожа блестела, волосы были уложены, на лице лёгкая усмешка. — Мужики. Он усмехнулся и вышел. Гермиона вздохнула и встала. — Ладно, — сказала она. — Пойдёмте встречать психованных байкеров.

***

Приёмное отделение взорвалось через час. Ровно шестьдесят минут подготовки к катастрофе и они все равно не были готовы. Гермиона стояла у стойки, просматривая карты, когда в двери вкатили первую каталку. Звук сирены, крики медсестёр, топот ног. Кто-то крикнул: «Освободите место!», кто-то ответил: «Шоковая готова!». Каталка влетела в двери на полной скорости, медбрат едва успел увернуться. Кровавое месиво. Байкер в кожаном жилете, с разбитой головой, сломанной рукой и, кажется, сломанными рёбрами. Кровь текла по лицу, смешиваясь с потом и дорожной грязью. Один глаз заплыл, веко распухло и закрыло глазницу целиком. Из рассечённой брови сочилась кровь, алая, яркая, пульсирующая. Рука висела под неестественным углом, кость, кажется, была сломана в двух местах. Он был в сознании, едва, но был. — О, Господи, — выдохнула Гермиона. — Боже, — сказал Тео, появляясь рядом. Они переглянулись. В глазах Тео сверкнул азарт, конкурентный, опасный, почти животный. — Нет! — крикнул Тео, хватая каталку за край. — Я первым его увидел! — Я беру его, — крикнула Гермиона, хватая карту из рук медсестры. — Только через мой труп! — Орёл и он мой. Решка и он твой. Гермиона вытащила монету из кармана халата. Потёртый пятак, который приносил ей удачу уже три раза. Она носила его в кармане уже два года, с тех пор как выиграла первый спор в Бостоне. — А почему это у тебя орёл? — возмутился Тео. — Потому что у меня есть мозги, а у тебя нет, — ответила Гермиона и подбросила монету. Монета сверкнула в воздухе, металл блеснул под неоновым светом, упала на кафельный пол, закрутилась, замерла. — Орёл. Тео скривился. — Есть много других пациентов, — сказал он, стараясь улыбнуться, но улыбка была натянутой, приклеенной. — Вот и займись ими. — Я был первый, — напомнил Тео, не отпуская каталку. — Я не собираюсь весь день накладывать швы, пока ты будешь на операциях. — Каких операциях? — огрызнулась Гермиона. — Тебя взяли ассистентом, а меня отправили в приёмное отделение зашивать царапины. — Кинсгли перенёс операцию, — сказал Тео. — Мне нужна кровь! Пациент в критическом состоянии, а я... — А я не собираюсь спорить с тобой весь день, пока этот пациент истекает кровью, — отрезала Гермиона. Она посмотрела на него в упор. — Отойди. Тео отпустил каталку. Гермиона покатила её в шоковую, чувствуя спиной его взгляд. Но в шоковой их встретила старшая медсестра, женщина лет пятидесяти, с лицом, которое видело всё и ничему не удивлялось. Её звали Маргарет и она работала в этой больнице дольше, чем Гермиона жила на свете. — Молодые люди, — сказала она, забирая каталку у Гермионы. — Это не вашего уровня. Идите отсюда и не мешайтесь под ногами. И выгнала их обоих. Гермиона и Тео вышли в коридор, как побитые собаки. — Теперь я на тебя обижен вдвойне, — сказал Тео. — Заткнись, — ответила Гермиона.

***

Пациента, которого они так и не получили, звали Кевин. Гермиона узнала это позже, когда его карта попала к ней через два часа после того, как его перевели из шоковой в общую палату. Тридцать два года, байкер, водительский стаж пятнадцать лет. В гонке участвовал в четвёртый раз. Он чудом не сломал шею. Чудом не умер. Чудом был в сознании и отделался ссадинами и одним переломом. — Привет, — сказал Кевин, когда Гермиона зашла в палату. Он лежал на кровати, с перевязанной головой и загипсованной рукой, но улыбался. — Ты та девушка, которая меня в приёмном хотела забрать? — Я та, которую выгнали из шоковой, — ответила Гермиона, надевая перчатки. — Теперь я буду зашивать ваши царапины. Всё остальное уже сделали. — Спасибо и на этом, — усмехнулся Кевин. Гермиона работала быстро. Промывание, дезинфекция, швы. Она обрабатывала его ссадины, глубокие, с песком и мелкими камешками внутри. Каждый раз, когда пинцет касался раны, Кевин вздрагивал, но не жаловался, только сжимал зубы и смотрело в потолок. — У тебя лёгкая рука, — сказал Кевин, когда Гермиона закончила с лицом и перешла к руке. — Спасибо, — ответила она, не поднимая головы. — И, кстати, ты отпадная. Гермиона на секунду замерла, потом продолжила накладывать швы. — Ты, в самом деле, думаешь, что у тебя есть со мной шансы? — спросила она, приподняв бровь. — Я бы хотел думать, что у меня есть шансы во всём, — усмехнулся Кевин. — Вам нужно провести несколько анализов, — сказала Гермиона, меняя перчатки. — У вас может быть внутреннее кровотечение. Вы ударились грудной клеткой о руль. Если у вас сломаны рёбра, они могли повредить лёгкое. — Нет, спасибо, — Кевин покачал головой. — Мне нужно вернуться в гонку. — Зачем? — Гермиона наконец подняла голову. — Вы всё равно не выиграете. Вы отстали на круг, у вас сломана рука и сотрясение. Вы не в форме. — Но это не значит, что я не могу пересечь финишную линию. — Кевин подмигнул, тем единственным глазом, который не заплыл. — На финишной линии будет вечеринка. Не хочешь там встретиться? — Один тест. Томография, — сказала Гермиона. — И я выпущу вас отсюда через час. — Нет, не могу. Мне надо идти. — Вы понимаете, что уходите вопреки медицинской рекомендации и я настаиваю на том, чтобы вы остались? — Тот студентишка сказал, что я могу идти. — Кевин кивнул в сторону Тео, который стоял у соседней каталки и делал вид, что не подслушивает. — Тот студентишка болван, — отрезала Гермиона. — Ладно, вам нужно подписать форму отказа от лечения. Она протянула ему планшет. — Дорогая, я сделаю всё, что ты хочешь, — сказал Кевин, подписывая. — Что с вами, парни, откуда такое стремление всё опошлять? — Гермиона закатила глаза. — Не знаю. Может, это тестостерон? — Кевин ухмыльнулся. — Может. — Она забрала планшет. — Возможно, вам стоит обратиться к врачу по этому поводу. Кевин встал с кушетки. Он был выше неё на голову, широкоплечий, с татуировкой на шее, череп и молния. Несмотря на сломанную руку, он двигался с грацией человека, привыкшего к боли. — Иди-ка сюда, — сказал он вдруг. И поцеловал её в щёку, быстро, легко, будто это было самым естественным делом в мире. — Это на удачу, — сказал он. — Не волнуйся, ты меня ещё увидишь. Он развернулся и ушёл, перекинув куртку здоровой рукой через плечо. Гермиона стояла с планшетом в руках и чувствовала, как щека горит. «Что это было? Пациент поцеловал меня. Пациент под кайфом поцеловал меня.» Она вышла из палаты, чтобы записать отказ от лечения. И ахнула, когда знакомая рука схватила её за запястье и втащила в подсобку. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Света не было, только узкая полоска из-под двери. Пахло антисептиком, старыми простынями и чем-то ещё, чем-то, что Гермиона уже узнавала. Гвоздика. Жжёный сахар. Тёплая, горьковатая сладость, которая теперь ассоциировалась только с одним человеком. Беллатрикс. Гермиона прижалась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. Беллатрикс стояла перед ней, вжавшись всем телом, тёплая, живая, опасная. — Что ты хочешь, Блэк? — прошипела Гермиона. — Что ты творишь? У меня пациентов целая приёмная! — Заигрываешь с пациентами? — голос Беллатрикс был низким, напряжённым. Она не кричала, но в её шёпоте было больше угрозы, чем в чужом крике. — А что, завидуешь? — Нет, не завидую. — Пауза. — Может, ревную? — У нас всего однажды был секс, — парировала Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Не рано ревновать? — И мы целовались в лифте. И мы целовались на лестницах трижды. Один раз в подсобке после твоей первой смены тоже. — Беллатрикс перечислила это так, будто вела счёт. — Нет, серьёзно. Прогуляешься со мной? — Нет. Беллатрикс вздохнула. Её пальцы всё ещё сжимали талию Гермионы, не отпуская. Большие пальцы рисовали круги на ткани халата, медленно, гипнотически, будто она выжидала. — Знаешь, я чуть не умерла сегодня, — сказала она. Гермиона замерла. — Что? — Меня чуть не сбил велосипедист на парковке, — сказала Беллатрикс. Голос её был тихим, почти безразличным, но Гермиона чувствовала, как напряжены её плечи, как быстро она дышит. — Благо Малфой дернула меня за пальто. Это было вот настолько близко. Она показала руками, сантиметров пять, не больше. Расстояние между жизнью и смертью. — Что бы ты чувствовала, если бы я умерла? — спросила Беллатрикс. — А тыы бы даже со мной не погуляла? — Забудь на минутку о себе, — выдохнула Гермиона. — Да ладно! — Это охота, ведь так? — Гермиона выпрямилась, отодвигаясь от стены. Она смотрела на Беллатрикс в полумраке, на чёрные волосы, на блестящие глаза, на губы, которые она хотела целовать. — Возбуждение погони. Я спрашивала себя: «С чего бы ты так хотела пойти со мной на свидание?» Она шагнула ближе. Теперь между ними было меньше полуметра. — Ты знаешь, что ты моя начальница, что это против правил, что я буду продолжать говорить «нет». Это охота. Это всё ради забавы, так? Она видела, как напряглись плечи Беллатрикс, как сжались челюсти. Видела, как её глаза, эти чёрные, бездонные глаза, вспыхнули чем-то, чего Гермиона не могла прочитать. Болью? Гневом? Обидой? — Видишь? — сказала Гермиона. — Для тебя это игра. Но не для меня. Потому что, в отличие от тебя, мне есть ещё что терять. Она вылетела из подсобки, хлопнув дверью. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Она слышала, как в подсобке что-то упало, может быть, стул. Может быть, Беллатрикс ударила кулаком по стене. Гермиона не стала проверять. Она пошла дальше по коридору, чувствуя, как дрожат колени.

***

Гермиона только что закончила накладывать швы на рассечённую бровь пьяному байкеру, который умудрился врезаться в фонарный столб, когда Пэнси нашла её. — У нас проблема, — сказала Пэнси без предисловий. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, сказывалась бессонная ночь. Губы сжаты в тонкую линию. — Какая? — Пациент. Маркус. Сорок пять лет. Привезли с улицы час назад. — Пэнси говорила быстро, тараторила, будто боялась, что Гермиона перебьёт. — Он был в парке, кто-то вызвал скорую. Сказали, что он просто лежал на скамейке. Думали, пьяный. — И? — спросила Гермиона, чувствуя, что ответ ей не понравится. — Мозг мёртв, — сказала Пэнси. — Полная остановка активности. Но тело на аппаратах. — Кровоизлияние? — Огромное. Внутримозговое. Гермиона пошла за ней. Маркус лежал в палате интенсивной терапии, подключённый к аппаратам. Они дышали за него, качали кровь, поддерживали жизнь, которой уже не было. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Он выглядел как спящий. Если не знать, что он вероятнее никогда не проснётся. — Блэк была здесь? — спросила Гермиона. — Была, — кивнула Джинни, стоя у кровати. — Сказала, чтобы мы позвали штатного нейрохирурга через шесть часов и не дёргали её по пустякам. — Она была резкой, — добавила Пэнси. — Но она права. С медицинской точки зрения он мёртв. — А с человеческой? — спросила Гермиона. Пэнси и Джинни переглянулись. — Поэтому мы позвонили Поттеру, — сказала Джинни. — Он согласился посмотреть. Гарри Поттер стоял в коридоре, просматривая карту Маркуса. Его лицо было напряжённым, не уставшим, а именно напряжённым, как у человека, который принимает трудное решение. — Он мёртв, — сказал Поттер, когда Гермиона подошла. — Мозг не работает. Даже если мы найдём родственников, даже если они дадут согласие, он вероятнее не очнётся. Мозг не восстанавливается. — Но тело живо, — сказала Гермиона. — У него есть шесть часов. Мы должны дать ему шанс. — Какой шанс? — Поттер посмотрел на неё. В его зелёных глазах была усталость, глубокая, настоящая. — Ты знаешь, какой шанс? Минимальный, что остаточная мозговая активность перерастет во что-то. — Но мы врачи, — сказала Гермиона. — Наша работа бороться. Даже когда надежды нет. Даже когда все говорят, что это бессмысленно. Поттер смотрел на неё долгим взглядом. — Ты всегда такая упрямая? — спросил он. — Всегда, — ответила Гермиона. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я помогу. Сделаем операцию. Но ассистентом будет Тео. — Почему не мы? — возмутилась Пэнси. — Потому что вы нужны в архиве, у Грэйнджер заканчивается смена, — ответил Поттер. — Вы найдёте его семью. А Нотт пойдёт со мной в операционную. У него хорошая техника и он не задаёт лишних вопросов, а еще умеет держать язык за зубами. Пэнси хотела возразить, но Джинни схватила её за руку. — Идём, — сказала она. — В архиве важнее. Пэнси посмотрела на Гермиону. В её глазах была горечь, но она кивнула. — Мы найдём его семью, — сказала она. — Обязательно. Они ушли. Гермиона осталась стоять в коридоре. Её пейджер завибрировал, конец смены. «Я могу уйти. Могу поехать домой. Напиться вина. Забыть этот день. Забыть Блэк. Забыть свои глупые чувства.» Она пошла в раздевалку. За окном давно стемнело. Нью-Йорк горел огнями, миллионами маленьких солнц, каждое из которых светило для кого-то. Но Гермиона не видела этого. Она сидела на скамейке в раздевалке, прислонившись спиной к холодной стене и смотрела в одну точку на противоположной стене. Её пальцы болели. Она зашила сегодня семнадцать человек. Семнадцать байкеров с разбитыми лицами, разорванными руками, рассечёнными бровями. Каждый шов два движения иглой: вкол, выкол, узел. Каждый шов маленькое усилие, которое накапливалось, складывалось, превращалось в боль. Пальцы свело. Не от холода, а от усталости. Они не слушались, дрожали, когда она пыталась их разжать. Суставы ныли, кожа на подушечках была стёрта, перчатки не спасали. «Рука хирурга — это инструмент. Как скальпель, как зажим. Но инструменты не болят. А мои болят. Сегодня они работали как проклятые.» Она сняла грязную форму, в пятнах крови и бросила её в мешок для стирки. Сложила халат аккуратно, машинально. Мать научила её складывать одежду так, чтобы ни одной складки. В Бостоне она смеялась над этим. Теперь делала не задумываясь, на автомате, пока мысли были заняты другим. Она села на скамейку, уставившись в шкафчик. Внутри, на полке, лежала стопка медицинских журналов, старый пейджер и фотография, мать с коллегами на какой-то конференции. Гермиона не помнила, когда положила её туда. Может быть, в первый день. А может, она была там всегда. — Боже, — прошептала она. — От меня отлично пахнет! Иронично. Потому что на самом деле от неё пахло больницей, потом и усталостью. И ещё, чем-то сладким, чужим. Может быть, духами Кевина. Может быть, Беллатрикс. Дверь открылась. Зашёл Тео. На нём была форма, но она была расстёгнута и под ней виднелась футболка с надписью «Сердце — это просто мышца». Он выглядел довольным. Слишком довольным. Его лицо сияло, глаза блестели. — Знаешь, что это такое? — сказал он, подходя к ней. — Это запах операции на открытом сердце! Он протянул к ней руки, будто предлагая понюхать. — Просто великолепно, — пробормотала Гермиона, сжимая переносицу. — Понюхай меня, — глумился Тео. — Не хочу я тебя нюхать, — крикнула Гермиона. — Нет, хочешь. — Ты, верно, шутишь? — Она встала. — Ладно, у меня есть дела поважнее, чем ты. Соседи по комнате, проблемы с девушкой и с семьёй. Она пыталась успокоиться. Дышать. Не взрываться. Но не получилось. — Хочешь быть похожим на гения? — Она подошла ближе, почти вплотную. Её голос стал громче, резче. — Забавно. Хочешь получить награду за не свои операции и за всё остальное? Отлично. Просто не показывайся мне на глаза. Она отошла в другую сторону, к своему шкафчику и тяжело выдохнула. — И, кстати, от тебя пахнет дерьмом! Она тяжело дышала, чувствуя, как адреналин бурлит в крови. Тео смотрел на неё с открытым ртом, он явно не ожидал такого взрыва. Его самодовольство испарилось, уступив место изумлению. — Ты чего? — спросил он. — Я просто пошутил. — А я нет, — ответила Гермиона. В этот момент открылась дверь. И черт бы побрал эту сексуальную Блэк. Она вошла в раздевалку как в свою гостиную, властно, не спрашивая разрешения. На ней были джинсы, облегающие длинные ноги, каблуки, и свитер, который падал с одного плеча, открывая ключицу. Волосы рассыпались по плечам. Она переводила взгляд с Гермионы на Тео и обратно, и в этом взгляде было что-то хищное. Как у кошки, которая за секунду до прыжка. — Она напала на меня! — крикнул Тео, отступая к стене. Его голос сорвался на фальцет. Он вжался в угол, прижимая руки к груди, будто ожидал удара. Гермиона дёрнулась. Всё напряжение, вся злость, вся горечь этого дня, всё выплеснулось в одном резком движении. Она сделала шаг в сторону Тео, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Мышцы напряглись, плечи поднялись, дыхание стало чаще. «Ударь его. Просто ударь. Он заслужил. Он всегда заслуживает. Он получил операцию, которая должна была быть твоей.» Но Беллатрикс оказалась быстрее. Она пересекла комнату в два огромных шага, каблуки цокнули по кафелю, вжик-вжик и в следующую секунду её рука уже обхватила талию Гермионы. Не грубо, но твёрдо, так, чтобы та не могла двинуться. Тёплая ладонь легла на поясницу, пальцы вцепились в ткань рубашки. — Гермиона, — сказала Блэк низким, предупреждающим голосом. Не громко, но так, что стало страшно. Другой рукой она взяла Тео за плечо и развернула к двери. Тот даже не сопротивлялся, просто попятился, вжимая голову в плечи. — Тебе лучше уйти, — спокойно продолжила Беллатрикс. — Пока я не передумала и не дала ей проломить тебе череп её крошечными, слабенькими кулачками. Тео не заставил себя упрашивать. Он вылетел из раздевалки быстрее, чем Гермиона успела моргнуть. Дверь хлопнула с такой силой, что задрожали шкафчики. Тишина. В раздевалке было тихо. Только где-то вдалеке гудели трубы, да за стеной кто-то кричал по громкой связи. Да сердце Гермионы колотилось так, что, казалось, его слышно на другом конце коридора. Гермиона выдохнула. Долго. Дрожаще. Всем телом. Всё напряжение, вся ярость, вся боль этого дня, всё вышло из неё одним долгим, прерывистым выдохом. Плечи обмякли, кулаки разжались, голова упала вперёд. Она прижалась к Беллатрикс. Уткнулась лицом в её ключицу, туда, где свитер сполз с плеча, открывая тёплую смуглую кожу. Кожа пахла гвоздикой и мылом. И ещё чем-то горьковатым, похожим на жжёный сахар. «Я стою в раздевалке, прижавшись к своему боссу. Моему боссу. Женщине, с которой у меня был секс. Которая целовала меня на лестнице. Которая ревнует меня к пациентам. Это безумие. Полное безумие.» Плечи Гермионы дрожали, мелко, неостановимо. Она не плакала, но тело не слушалось. Адреналин уходил, оставляя после себя пустоту и странную, почти болезненную нежность. А потом её руки, сами, без команды скользнули вниз. Пальцы нащупали край джинсов. Ткань была мягкой, тёплой. Ладони легли на бёдра Беллатрикс, там, где кость выступает сразу под талией. Она чувствовала под тканью всё: твёрдость кости, тепло мышц, напряжение, которое не отпускало Беллатрикс даже сейчас. Чувствовала пульс, ровный, сильный, живой. И это было самое настоящее, самое реальное, что она чувствовала за весь этот бесконечный день. Её большие пальцы начали чертить круги. Медленно. Почти неосознанно. Так, будто руки жили своей собственной жизнью, которую Гермиона не контролировала и не хотела контролировать. Круг за кругом. По часовой стрелке. Потом против. Потом снова по. Беллатрикс замерла. Всё её тело, такое сильное, такое властное, такое уверенное, вдруг стало неподвижным. Как струна. Как зверь, который замер перед прыжком. Её руки, обнимавшие Гермиону, дрогнули. Пальцы на спине сжались, потом расслабились, потом сжались снова. Она не отстранилась. Наоборот, прижалась крепче. Гермиона чувствовала, как Беллатрикс медленно выдыхает, так, будто держала этот выдох внутри весь день и только сейчас позволила себе отпустить. Тёплый воздух коснулся её макушки. Пальцы Гермионы продолжали чертить круги. Успокаивающие. Мерные. Почти гипнотические. — Я ненавижу тебя, — прошептала Гермиона в ключицу Беллатрикс. Голос был глухим, приглушённым кожей. Она чувствовала, как вибрируют слова, когда она их произносит. — Особенно твои длинные сексуальные ноги. Её пальцы на секунду замерли, а потом продолжили. — И то, что я хочу сказать тебе «да». Даже если ты просто играешь. Голос сорвался. Она замолчала. Пальцы продолжали чертить круги. Автоматически. Успокаивающе. Тишина в раздевалке стала плотной. Почти осязаемой. Беллатрикс медленно выдохнула, второй раз, глубже, будто что-то отпускала внутри себя. — Ты назвала мои ноги сексуальными? — усмехнулась она. Но в голосе не было привычной насмешки. Не было дьявольских огоньков. Только тепло, усталое, тёплое, почти нежное. И может быть, чуть-чуть смущённое. Гермиона слабо ткнула её в рёбра, в ответ на усмешку, но без злости. — Ладно, ладно, хулиганка, — Беллатрикс прижала её крепче, уткнулась носом в её волосы. Гермиона почувствовала, как губы Беллатрикс касаются её макушки, лёгкое, почти невесомое прикосновение. Голос Беллатрикс стал тише, серьёзнее. Исчезла игривость, исчезла маска. — Ты не игра для меня. Гермиона подняла голову. Посмотрела ей в глаза. Расстояние между ними было маленьким. Гермиона видела каждую чёрточку: тёмные дуги бровей, чёрные ресницы, тени под глазами от усталости. И глаза, глубокие, бездонные, в которых не было игры. Только правда. Большие пальцы Гермионы всё ещё рисовали круги на бедренных костях Беллатрикс, но уже не такие отчаянные, скорее почти ласковые. — Ты как глоточек воздуха, — сказала Беллатрикс. — И шанс начать заново то, что я всегда разрушаю. Она сделала паузу. Её руки чуть сжались на спине Гермионы. — Потому что с тобой я хочу... — она запнулась, подбирая слова, — сохранить всё. Всё, что у нас есть. Даже если это просто поцелуи на лестницах и споры в подсобках. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть Гермионе в глаза. — И да, Гермиона. Я, может быть, ревную. Самую малость. Гермиона смотрела на неё. На чёрные волосы, рассыпавшиеся по плечам. На глаза, в которых была правда, тёплая, пугающая, невозможная. На губы, которые она хотела целовать снова и снова. Её пальцы замерли на бёдрах Беллатрикс. «Она не врёт. Я вижу. Она не врёт. Но если она не врёт... тогда что это? Тогда что мы делаем?» — Один раз, — сказала Гермиона. Голос был хриплым, но твёрдым. — Одно свидание. Если ты соврёшь — я ухожу. И ты меня больше не найдёшь. Ни на лестницах, ни в подсобках, нигде. Беллатрикс смотрела на неё. — Договорились, — сказала она. Она не поцеловала её. Только провела пальцами по щеке Гермионы, медленно, от виска до подбородка. Убрала прядь волос, упавшую на лицо, заправила за ухо. Кончики пальцев задержались на мочке уха на секунду дольше, чем нужно. — Завтра, — сказала она. — После смены. — Завтра, — повторила Гермиона. Она убрала руки с бёдер Беллатрикс. Медленно. Неохотно. Будто отрывала что-то важное от себя. Пальцы скользнули по ткани, запомнили тепло, текстуру, напряжение мышц, которое постепенно уходило. Беллатрикс улыбнулась. Той самой дьявольской улыбкой, от которой у Гермионы подкашивались колени. Но теперь в улыбке было что-то ещё. Что-то нежное. Что-то, что Гермиона не видела раньше. — Не опаздывай, — сказала Беллатрикс. — Я ненавижу ждать. Она развернулась, каблуки цокнули по кафелю и вышла. Дверь закрылась за ней. Гермиона осталась стоять в пустой раздевалке. И медленно скользнула на скамейку. Она прижала колени к груди, обхватила их руками и закрыла глаза. Пальцы всё ещё помнили тепло чужих бёдер. Круги, которые она рисовала, горели на подушечках, не больно, а странно, приятно. Она открыла глаза и посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Но не от усталости. Она улыбнулась. Гермиона встала, взяла свою сумку и вышла из раздевалки. В коридоре было пусто. Только далеко в конце кто-то катил каталку, колёса тихо шуршали по полу и двинулась к выходу. Пальцы всё ещё дрожали.

***

Тем временем в другом конце больницы. Рон стоял у постели мистера Макки, пациента с циррозом, который ждал пересадки печени. Старик был весел, несмотря на болезнь, жёлтую кожу, вздутый живот и вечные отёки. Он лежал на кровати с книгой в руках и делал вид, что читает, хотя на самом деле наблюдал за Роном. — Отличные новости, — сказал Рон, заходя в палату. — Вам нашли печень. — Я должен тебе, Рон, — сказал он, сжимая руку Рона с неожиданной силой. — Нет, вы мне ничего не должны, — ответил Рон, освобождаясь. — Я счастлив, что мы нашли вам печень и сможем подарить жизнь. — Ладно, — Джордж откинулся на подушку. — Когда я выберусь отсюда, может, я свожу тебя и свою новую печень в город? Что скажешь? Рон замер. — Мистер Макки, без обид. Вы очень красивый, но я... — Рон покраснел. Это было заметно даже при тусклом свете палаты. — В смысле, вы не мой тип... Вы мужчина и... — Рон, — перебил мистер Макки. — Я никогда бы не подумал, что ты гей. — Вы не думали? — Рон выдохнул с таким облегчением, будто сдал самый страшный экзамен в жизни. — Ой, мальчишка, — рассмеялся он. — Ты? Гей? Я болен, Рон, а не слеп. Рон нахмурился. — Тогда почему вы...? — Потому что смерть это карточка выхода на свободу, — сказал Джордж. — Я могу позволить себе что хочу и никто ничего не скажет. — Он помолчал. — Так что я флиртовал. Рон молчал. — Тебя разве никогда не привлекал человек, которого ты не мог иметь? — спросил мистер Макки весело улыбаясь. Рон задумался. — Ну... Я... Нет. — Как её зовут? — спросил Джордж. Голос его был мягким, понимающим. — Нет нико... Я не... Знаете... Это правда... — Рон вздохнул. — ...не... Гермиона. Её зовут Гермиона, она моя коллега и она крутая… Джордж рассмеялся, громко, от души, так, что его живот заколыхался под простынёй. — Молодой и влюблённый, и глупый, — сказал он. — Иди уже, Рон. Иди и скажи ей. — Я не могу, — сказал Рон. — Тогда хотя бы подумай об этом, — посоветовал Джордж. — Пока я буду в операционной. Он протянул руку. Рон пожал её. — Удачи, мистер Макки. — Удачи тебе, мальчик. Рон вышел в коридор и прислонился к стене. «Гермиона. Я влюблён в Гермиону. И она даже не замечает. Она смотрит сквозь меня. Она смотрит на Блэк. Она смотрит на неё так, как никогда не смотрела на меня. И я ничего не могу с этим сделать.» Он вздохнул и пошёл в ординаторскую.

***

Гермиона вышла на крыльцо больницы. Она расслабленно выдохнула, когда холодный вечерний воздух ударил в лицо. Нью-Йорк горел огнями, как ёлка. Дождь прошёл. Асфальт блестел под фонарями, отражая оранжевый свет. В воздухе пахло озоном и мокрой листвой. Она пошевелила пальцами. Они всё ещё болели, ныли, отказывались сгибаться до конца. Она зашила сегодня много людей. Подарила кому-то жизнь возможно… «Когда я училась в интернатуре в Бостоне, я думала, что знаю, что такое усталость. Я не знала. Я ничего не знала. Я думала, что быть врачом — это резать и спасать. Но это ещё и зашивать. И утешать. И говорить родственникам, что их близкий не выжил. И сидеть в раздевалке с ноющими пальцами и думать: Зачем я это делаю?» — Ты думаешь, что я играю, — раздался голос за спиной. Гермиона обернулась. Беллатрикс стояла в дверях больницы. На ней были те же джинсы, тот же свитер, только волосы она собрала в низкий пучок, открывая шею, длинную, красивую. В руках у неё был маленький пакет. — Я не думаю, — сказала Гермиона. — Я просто даю шанс доказать тебе что именно так и происходит. — А я знаю, что ты ошибаешься. Беллатрикс подошла ближе. Встала рядом, так, что их плечи почти касались. Гермиона чувствовала тепло её тела даже через одежду. — Это тебе, — сказала она и протянула пакет. Гермиона заглянула внутрь. Там был шлем. Велосипедный. Розовый, с блестящими стразами, такой нелепый, что невозможно было не улыбнуться. Стразы сверкали в свете фонарей, отбрасывая крошечные радужные блики. — Чтобы в следующий раз, когда ты будешь заигрывать с пациентами у тебя было преимущество, — сказала Беллатрикс. — Ты купила мне шлем? — не поверила Гермиона. — Я купила тебе самый страшный шлем, который нашла, — поправила Беллатрикс. В её глазах плясали дьявольские огоньки. — Чтобы никто другой на тебя не засматривался. — А если я не надену? — Тогда я буду ждать тебя у дома каждое утро. И буду петь серенады под окном. — Ты не умеешь петь. — Научусь. Гермиона рассмеялась. Усталость наконец отпустила, не полностью, но хотя бы на несколько секунд. Смех был хриплым, срывающимся, но настоящим. — Ты невыносима. — Я знаю. Они стояли на крыльце, глядя друг на друга. Ветер трепал волосы, доносил запах дождя и города. Где-то вдалеке снова завыла сирена, скорая, полиция, пожарные. Нью-Йорк никогда не спал. — Завтра, — сказала Гермиона. — После смены. — Завтра, — кивнула Беллатрикс. Она развернулась и ушла в темноту, не оглядываясь. Её каблуки цокали по асфальту, пока звук не затих вдали. Гермиона осталась стоять со шлемом в руках. «Только что произошло? Блэк только что купила мне шлем. Розовый. Со стразами. Это самое нелепое, самое трогательное, самое...» Она улыбнулась. — Гермиона! Она обернулась. Рон стоял в дверях больницы, сжимая в руках куртку. Его лицо было усталым, но спокойным. — Ты домой? — спросил он. — Домой. — Пойдём вместе? У меня смена тоже закончилась. — Пойдём. Они пошли по мокрой улице, освещённой фонарями. Гермиона сжимала в руке розовый шлем. Она чувствовала его вес, гладкий пластик под пальцами. — Это что? — спросил Рон, кивая на шлем. — Шлем. — Я вижу. Чей? — Мой. — С каких пор у тебя розовый шлем со стразами? Гермиона посмотрела на него. Рон шёл рядом, засунув руки в карманы, его рыжие волосы блестели в свете фонарей. — С сегодняшнего вечера, — сказала она. Рон хотел спросить что-то ещё, она видела это по его лицу, по тому, как он открыл рот и снова закрыл, но передумал. Он просто вздохнул и пошёл дальше. А Гермиона смотрела на шлем и улыбалась. Завтра свидание.