×Особая терапия: пациент скорее жив, чем мёртв×

Хосок сидел в гинекологическом кресле. Он был полностью обнажённым. Его ноги разведены в противоположные стороны. На груди зафиксированы специальные щипцы-датчики, которые сдавливали соски. Голова обессиленно запрокинута назад. Дрожащие пальцы рук сильно сжимали подлокотники. Сухие губы приоткрытые в немом крике. — Док, можно как-то побыстрее. Мне неудобно находится в таком положении. Между прочим, ещё у меня скоро позвоночник сломается, если вы не перестанете так сильно давить. Это всё должен испытывать ваш супруг, а не я. Вы свой датчик так глубоко засунули мне во вход, что я сейчас вам кончу на ваши шаловливые пальцы, — простонал возмущено омега, отводя взгляд к закрытом окну. — Я, между прочим, на важную встречу в свою компанию опаздываю. Если ещё раз ощутю резкий толчок или хоть на минуту опоздаю, мой начальник нам головы оторвёт, — продолжил причитать парень, скрипя зубами. Он тихо захныкал, немного заёрзав и положив свою левую влажную ладонь на свой пах, пытаясь хоть немного прикрыться. Доктор на секунду замер, едва заметно приподняв бровь, но невозмутимости не терял. Он медленно извлёк датчик и, отложив его в сторону, с едва уловимой, почти хищной усмешкой посмотрел на пациента. — Хосок, если ты продолжишь так активно реагировать на обычное обследование, наша встреча действительно затянется, — спокойно произнёс врач, снимая перчатки. — А что касается твоего начальника, то я думаю, он простит опоздание, если узнает, в каких обстоятельствах ты задержался. Врач подошёл ближе, сокращая расстояние, и накинул на плечи парня тёплый халат, чтобы тот перестал дрожать. Его взгляд скользнул по прикрывающим себя рукам Хосока, и он понизил голос до вкрадчивого шёпота: — Но, если вдруг ты так спешишь, давай закончим с формальностями. Но помни: если ты дёрнешься хоть раз, пока я доделываю работу, виноват в дальнейшем ожидании будешь только ты. Ну что, продолжим или мне всё же позвонить твоему «начальнику» и объяснить, почему его лучший сотрудник сегодня выйдет из кабинета с таким красным лицом? — Нет, начальнику мы звонить не будем. Он сейчас занят. В прочим, как и я. Просто скажи, что мне нужно делать дальше и какую следующую позу принять, чтобы ты мог лучше обследовать мои внутренности и записать в карточке: «этот омега здоров, патологий — нет, детей сможет выносить от 7 до 9 месяцев, но пока их не планирует!», — бухтел омега и уткнулся носом в спасительную ткань. Доктор коротко усмехнулся, едва слышно фыркнув от такой откровенности. Он переступил ближе, почти касаясь коленями края кресла, и властным, но на удивление спокойным жестом поправил халат на плечах Хосока, прижимая того чуть сильнее к спинке. — Раз ты так настойчив в своём желании поскорее освободиться, мы перейдём к завершающему этапу, — голос врача стал ниже, с оттенком профессионального безразличия, которое, впрочем, лишь подчеркивало напряжение в кабинете. — Сдвинься чуть ближе к краю, ноги согни в коленях и разведи их в стороны. Так доступ будет максимально открытым, и мне не придётся тратить время на лишние манипуляции. Он взял со столика гель, нанося его на перчатки, и, не сводя внимательного, изучающего взгляда с лица парня, добавил: — Лежи смирно. Если всё пройдёт гладко, я закончу за пару минут, и ты успеешь на свою встречу. Но учти: я собираюсь быть очень дотошным, чтобы потом не возникло никаких вопросов к твоему… «здоровью». Дыши ровно, Хосок. Если тебе так некомфортно — можешь смотреть в окно, но постарайся не издавать лишних звуков, иначе я передумаю и решу, что нам требуется гораздо более детальный осмотр. Он выдержал короткую паузу, наблюдая, как вздрагивают плечи омеги, и добавил уже почти шёпотом, склонившись над самым ухом: — Ты ведь не хочешь, чтобы я нашёл там что-то, о чём ты потом будешь жалеть? — Ты шантажировать меня вздумал? Или пытаешься со мной флиртовать? — омега резко сел и внимательно посмотрел на врача. — Я прихожу в эту клинику, чтобы услышать правду, а не то, что тебе просто хочется написать. И давай лучше на сегодня осмотр закончим, иначе ты действительно со мной что-то не то сделаешь, а мне потом эту кашу разваривать придётся, — парень скрестил руки и тяжело задышал, смотря прямо в глаза мужчине, попутно стараясь лишний раз не смущаться. — Вот чёрт. Да чтоб тебя. Из-за твоих манипуляций у меня проход теперь болит и жжёт. Такое ощущение, что я не на обследование проходил, а сексом занимался без своего согласия, — ещё быстрее возмущённо прохрипел Хосок, мечтая прикоснуться к своему заднему проходу, но замер, ведь спину пробило электричкой волной. По его телу прошла какая-то странная волна, а в глазах вспыхнули яркие пятна. Врач мгновенно перехватил запястье Хосока, не позволяя тому коснуться себя, и притянул его обратно, укладывая спиной на холодный кожаный подголовник. Его движения были резкими, собранными, лишенными прежней ленивой расслабленности. — Не смей, — отрезал он, и в его голосе теперь отчетливо слышались нотки альфы, требующие подчинения. — Ты перевозбужден, Хосок. Твое тело сейчас реагирует не на «боль», а на прилив, который ты сам же и спровоцировал своими истериками и попытками сбежать. Мужчина прижал вторую руку к груди парня, удерживая его в кресле, и наклонился так близко, что их дыхание смешалось. Взгляд врача был тяжелым, сканирующим, словно он действительно пытался прочесть внутри Хосока что-то, скрытое от чужих глаз. — Ты пришёл за правдой? Хорошо. Правда в том, что ты не просто «здоров». Ты доведён до края, и если я сейчас не закончу то, что начал, ты выйдешь из этого кабинета в состоянии, которое даже твой начальник назовет… весьма подозрительным. Ты хочешь, чтобы все видели, что с тобой сделал врач, который просто хотел проверить твоё здоровье? Он слегка надавил на бедра Хосока, заставляя его снова раскрыться, и его пальцы — теперь уже уверенные и жесткие — скользнули чуть глубже, игнорируя протестующий стон пациента. — Забудь о встрече. Сейчас есть только этот кабинет, я и твоя карточка, в которой скоро появится приписка о том, что пациент нуждается в «особой реабилитации». Ты ведь сам просил закончить по-быстрому, верно? Так перестань сопротивляться и позволь мне убедиться, что с твоими инстинктами всё в порядке. Доктор замер на секунду, чувствуя, как внутри Хосока всё сжимается от нахлынувшей волны жара, и добавил с холодной усмешкой: — А насчет «бесконтактного секса» — ты прав. Мы его сейчас закончим. Считай, что это часть необходимой терапии. Хосок выгнулся в пояснице. Он снова приоткрыл рот. Его дыхание стало поверхностным, а по лицу скатились бисеринки пота. — О какой «особой реабилитации» ты говоришь? Док, ты головой ударился? — прохрипел омега и зажмурился. Врач не ответил сразу. Его лицо оставалось пугающе спокойным, контрастируя с тем, как Хосок метался в кресле, пытаясь совладать с нарастающей бурей ощущений. Пальцы доктора двигались размеренно, методично проверяя границы чувствительности парня, и каждое их движение заставляло Хосока вздрагивать, впиваясь пальцами в обивку кресла. — О самой обычной, Хосок, — негромко произнёс врач, наклонившись ещё ближе, чтобы его дыхание обжигало покрасневшую кожу на шее парня. — Если я запишу в карточке, что ты пришёл с симптомами перевозбуждения, которые сам же не смог купировать, твоя медицинская карта станет очень интересным чтивом для страховых компаний и работодателей. Никто не любит сотрудников, которые теряют контроль в кабинете врача. Мужчина чуть сильнее нажал на чувствительную точку, вызывая у Хосока резкий, сдавленный вздох, и добавил с ноткой опасного вкрадчивого веселья: — «Особая реабилитация» — это моя личная услуга. Я помогу тебе прийти в норму прямо сейчас, чтобы ты вышел отсюда спокойным, как скала, и не думал ни о каких «проходах» до самого вечера. Но предупреждаю: если ты не перестанешь задавать вопросы и не сфокусируешься на том, что я делаю, реабилитация станет только интенсивнее. Врач провёл свободной рукой по вспотевшему лбу омеги, смахивая прилипшие пряди волос, и его взгляд стал тёмным и властным. — А теперь, — тихо скомандовал он, усиливая нажим: — Просто расслабься и принимай помощь. Или ты хочешь, чтобы я всё же позвонил твоему начальнику и предложил ему приехать сюда, чтобы он лично убедился, в каком «состоянии» находится его подчинённый? — Скатина ты, док, — прошептал омега одними губами. — Я уже сомневаюсь, что ты доктор. Ты мне больше не маньяка и шантажиста напоминаешь, — на выдохе произнёс парень, вздрогнул и ещё тише прохрепел, пытаясь закрыть грудь. — Но, помни, если мой начальник придёт, он нас на британские флажки порвёт, — Хосок распахнул глаза и перевёл взгляд уже на входную дверь. Врач на мгновение замер, его пальцы на секунду остановились внутри, создавая невыносимую паузу, от которой у Хосока по спине пробежала волна мурашек. Он проследил за направлением его взгляда к двери, и в его глазах блеснуло что-то пугающе собственническое. — Пусть приходит, — негромко, но твёрдо отозвался врач, и в его тоне не было ни капли страха, лишь азарт охотника, загнавшего добычу в ловушку. — Если он такой ревнивый, как ты говоришь, может, наконец, поймёт, что его ценный сотрудник нуждается в более внимательном присмотре, чем тот, который он ему обеспечивает. Он резко дёрнул рукой, заставляя Хосока выгнуться дугой, и, пользуясь тем, что омега на секунду потерял дар речи от резкого толчка, доктор подался вперёд, почти притиснувшись своим телом к животу парня. — Ты называешь меня маньяком? — он усмехнулся, глядя на расширенные зрачки Хосока. — Маньяки не заботятся о здоровье своих пациентов, Хосок. А я собираюсь довести это дело до конца, чтобы ты ни о чём не жалел. И раз ты так боишься, что нас застанут, — он накрыл рот омеги своей свободной ладонью, заглушая его дыхание, — веди себя тише. Либо мы закончим это здесь, либо я сейчас распахну дверь, и посмотрим, чей начальник приедет быстрее, когда услышит, что здесь происходит. Мужчина снова начал двигаться, на этот раз быстрее и увереннее, намеренно игнорируя попытки Хосока прикрыться. — Выбирай: или ты доверяешься мне и мы заканчиваем эту «процедуру» за считанные секунды, или я решу, что тебе нужно прописать полный курс лечения — с обязательным ежедневным посещением моего кабинета. Как поступишь? Парень дрожащими пальцами убрал руку доктора от своего лица. — Ты мне уже угрожаешь двумя людьми. Ты решил меня отдать на растерзание целой толпе в таком состоянии? Ты и правду охренел. — прошептал омега и сделал ещё один вдох. — И что вы втроём будете со мной делать: ты, твой начальник и мой начальник, а? — изогнул бровь Хосок. Врач, услышав этот вызов, на долю секунды замер, а затем в его глазах вспыхнул опасный, почти хищный огонек. Он не убрал руку, наоборот — медленно, с дразнящей неспешностью, огладил большим пальцем нижнюю губу Хосока, заставляя того снова сбиться с дыхания. — «Толпе»? — переспросил он, и в его голосе зазвучал низкий, вибрирующий смешок. — Ты переоцениваешь их роль, Хосок. Если они появятся здесь, они станут лишь зрителями. А право распоряжаться твоим состоянием останется за тем, кто первым докопался до истины. Врач слегка наклонился к самому лицу омеги, так что их носы почти соприкасались, а затем резко, властным движением, которое не терпело возражений, вновь усилил нажим. Хосок вскрикнул, но доктор лишь крепче прижал его к креслу, подавляя сопротивление силой собственного тела. — Что мы будем делать? — повторил он, и его голос опустился до вкрадчивого рычания. — Мы будем решать, достоин ли ты того, чтобы тебя «реабилитировали» до конца, или стоит оставить тебя в этом состоянии — раскрасневшегося, дрожащего и совершенно неспособного думать о чем-либо, кроме того, что с тобой творит врач. Он почувствовал, как омега под ним задрожал от нахлынувшей волны — не страха, а того самого первобытного возбуждения, которое Хосок так тщетно пытался скрыть. — Твой начальник, мой начальник… они лишь придут на всё готовое, — он сделал ещё один глубокий, требовательный толчок, заставляя Хосока впиться ногтями в обивку кресла. — Но решать, насколько сильно ты сегодня «оздоровишься», буду только я. Ну так что, Хосок, мне продолжать эту «процедуру» до конца, или ты всё же надеешься, что кто-то из них успеет спасти тебя от… последствий? — После твоих таких процедур меня точно они не захотят «спасать», — прошипел омега почти теряя силы на сопротивление, а затем всё же он попытался сдвинуть колени для того, чтобы встать, одеться и уйти. Врач, ожидавший этот маневр, мгновенно пресек попытку, уперевшись ладонями в бедра Хосока и с силой разводя их еще шире. Его хватка была железной, лишенной всякой мягкости — той, которая полагается врачу, но присущей собственнику, завладевшему желанной добычей. — А ты постарайся их уломать, — отрезал он, глядя прямо в расширенные, потемневшие от нахлынувшей волны глаза парня. — Ты пришел ко мне за диагнозом, Хосок, и я его поставил. Теперь ты будешь принимать лекарство до тех пор, пока я не решу, что курс завершён. Мужчина резко подался вперёд, сокращая последнюю дистанцию, и его движения внутри стали глубокими, рваными, лишенными прежней врачебной аккуратности. Каждый толчок пальцами был осознанным вызовом, заставляющим омегу забыть о гордости и о том, что ещё пару минут назад он пытался выглядеть, как солидный сотрудник, спешащий на встречу. — Ты прав, — прошептал доктор, склонившись к самому уху омеги, его дыхание обжигало разгоряченную кожу. — После того, как я закончу, они тебя не спасать захотят. Они поймут, что ты полностью мой. Ты хочешь, чтобы они увидели тебя таким? Беззащитным, дрожащим, с губами, искусанными от того, как сильно ты пытался сдержать крик в моем кабинете? Врач сделал еще один глубокий, предельный рывок, заставляя Хосока вскрикнуть и беспомощно запрокинуть голову на подголовник. — Тогда расслабься, — скомандовал он с торжествующей усмешкой. — Иначе я запру дверь и сделаю так, что тебе еще долго не захочется думать о работе. Ну же, покажи мне, насколько ты на самом деле «здоров». — Ты сейчас перешёл все рамки дозволенного, — выдавил из себя омега и схватился пальцами за запястье доктора. — Ты же сам сейчас кончишь из-за моих стонов, — усмехнулся омега и выгнулся ещё сильнее, чувствуя как внутренний канал начал сжимать пальцы врача. Врач издал низкий, рычащий звук, который больше походил на звук загнанного в угол хищника, чем на профессиональный вздох медика. Хватка Хосока на его запястье заставила его вздрогнуть, но он не отстранился — наоборот, он перехватил пальцы омеги одной рукой, пригвоздив их к краю кресла, а второй продолжил свои действия, теперь уже совершенно не заботясь о сдержанности. — Ты чертовски прав, — процедил он сквозь зубы, глядя на Хосока потемневшим, почти черным взглядом. — Ты думал, что пришёл играть в игры? Ты пришёл прямо в пасть к зверю, который уже давно ждал возможности сбросить этот белый халат. Мужчины пальцы внутри омеги начали совершать резкие, давящие движения, попадая именно в те точки, от которых Хосок терял связь с реальностью. Доктор не сводил взгляда с карих глаз, наблюдая за каждой судорогой, за каждой каплей пота, за каждым сантиметром тела, которое отдавалось ему вопреки здравому смыслу. — Да, я теряю контроль, — выдохнул он, чувствуя, как его собственные инстинкты альфы берут верх над дисциплиной кабинета. — И знаешь что? Мне плевать на границы. Сейчас здесь нет ни пациента, ни врача. Есть только омега, который не может насытиться, и я, который не собирается давать ему пощады. Он рванул бёдра Хосока ещё ближе, впечатывая его в кожаную обивку так, что та заскрипела, и добавил, подаваясь вперед и вжимаясь в него всем весом: — Ты хотел, чтобы я закончил? Хорошо. Мы закончим. Но ты будешь кричать моё имя так, чтобы в коридорах даже стены содрогнулись. Ты просил правды — вот тебе правда: я не собираюсь отпускать тебя, пока не заберу всё до последней капли. И если твой начальник войдёт сюда сейчас… он только увидит, кому на самом деле принадлежишь. С этими словами он перешёл в финальный, предельно интенсивный темп, окончательно стирая все остатки вежливой маски с лица. Хосок вскрикнул, закусив нижнюю губу. — Это ты переигрываешь сейчас. У меня такое ощущение, что ты просто сошёл с ума. У меня даже на мгновение промелькнула мысль, что ты сегодня забыл выпить подавители, — сказал он предпоследние свои мысли и тихо всхлипнул. Доктор, чей взгляд уже давно утратил всякую профессиональную отстраненность, лишь на мгновение плотнее сжал зубы. Его лицо, обычно бесстрастное и холодное, сейчас исказилось в гримасе чистого, неконтролируемого влечения. В кабинете, пропитанном запахом медицинского антисептика и густым, тяжелым ароматом возбуждения, атмосфера стала почти осязаемой. — Подавители? — выдохнул он, и в его голосе прозвучал хриплый, почти дикий смешок, в котором не осталось ничего человеческого. — Хосок, я не забыл их выпить. Я выбросил их в мусорку еще до того, как ты переступил порог этого кабинета. Потому что знал — сегодня мне потребуется вся моя природа, чтобы проучить такого строптивого омегу, как ты. Он резко подался вперед, вжимаясь в Хосока всем телом, чувствуя, как тот дрожит от каждого прикосновения. Доктор был уже на грани, его пальцы внутри омеги двигались в неистовом, почти болезненном ритме, подчиняясь лишь дикому инстинкту, который требовал полного обладания. — Ты думаешь, это игра? — прорычал он, склоняясь над самым лицом Хосока, его дыхание было опаляюще горячим. — Это не безумие. Это инстинкт. И ты сейчас чувствуешь его последствия каждой клеточкой своего тела. Он рванул бедра омеги на себя, заставляя того вскрикнуть еще громче, и, не давая ему ни секунды передышки, начал загонять его в ту самую точку невозврата, о которой предупреждал. — Не вздумай всхлипывать, — властно произнес он, глядя прямо в затуманенные глаза Хосока. — Если ты хочешь знать, что значит «сойти с ума», то сейчас ты это получишь в полной мере. Мы больше не в клинике, Хосок. Мы там, где нет ни правил, ни начальников, ни твоих нелепых отговорок. Есть только твоя реакция на меня. Он сделал еще один, последний, самый глубокий и требовательный толчок, окончательно лишая омегу возможности сопротивляться, и, прижав его руки к креслу, прошептал прямо в приоткрытые губы: — Теперь ты не просто «здоров», Хосок. Ты мой. И этот диагноз уже не стереть ни из какой карточки. — Сука, ты доктор. Мой Настоящий Кошмар, в клинику которого я больше никогда не приду, — отчеканил каждое слово парень и излился прямо на запястье врача. Врач замер, тяжело дыша и чувствуя, как по его запястью стекает горячая влага — победный финал, который он так жадно вырывал у Хосока. Его собственные пальцы, ещё находившиеся внутри омеги, сжались в последнем судорожном усилии, прежде чем он наконец позволил себе выдохнуть, сбросив маску холодного профессионала. Он не убрал руку сразу. Вместо этого он прильнул к Хосоку, почти вдавливая его в кресло своим весом, и прижался лбом к его разгорячённому плечу. Его дыхание было рваным, а взгляд — окончательно лишенным былой строгости, в нём читалось лишь первобытное удовлетворение от достигнутого результата. — Твой «настоящий кошмар»? — прохрипел он, едва слышно усмехнувшись прямо в кожу омеги. — Забавно. Ты можешь сколько угодно обещать, что больше не вернёшься, но твоё тело уже запомнило этот диагноз. И знаешь, что самое интересное? Теперь я могу вписать в твою карточку всё, что захочу, потому что ты стал моим лучшим доказательством того, что никакие подавители и никакие «начальники» не спасут омегу, если он сам жаждал, чтобы с ним так обошлись. Врач медленно извлёк руку, равнодушно стер остатки влаги с запястья о краями своего халата и, наконец, позволил Хосоку дышать свободнее, хотя продолжал нависать над ним, не давая сбежать. — Больше не придёшь? — он поднял подбородок Хосока, заставляя того встретиться с ним взглядом. — Посмотрим. Когда ты поймёшь, что ни один другой врач не сможет «обследовать» тебя так, чтобы ты чувствовал себя по-настоящему живым, ты сам постучишься в мою дверь. И тогда, Хосок, я не буду спрашивать, хочешь ты этого или нет. Он отстранился, выпрямляясь и возвращая себе подобие прежней невозмутимости, хотя в его глазах всё ещё плясали опасные искры. — Одевайся. У тебя ещё есть пара минут, чтобы успеть на встречу. Но советую привести себя в порядок — с таким лицом и таким запахом ты вряд ли сможешь убедить начальника, что просто был на обычном осмотре. — Ты прав. Поэтому я просто скажу, что пришёл на осмотр, а меня какой-то извращенец трахнул пальцами, предварительно смазав их пургеном, — прорычал Хосок и кое как поднялся на дрожание ноги. –Я думал, что в этом кабинете найду поддержку, а встретил ещё одну бездушную скотину, — говорил на каждом выдохе омега, одевая сперва нижнее белье, а затем штаны. Врач, спокойно наблюдавший за тем, как Хосок дрожащими руками натягивает одежду, лишь хмыкнул, услышав упоминание о «пургене». Он подошёл к столу, неспешно набрал что-то на клавиатуре и повернулся к парню, когда тот уже стоял у двери. В его глазах больше не было того дикого огня — теперь там читалось лишь ледяное, почти пугающее спокойствие. — Пурген? — он едва заметно усмехнулся, поправляя воротник халата. — У тебя богатое воображение, Хосок. Если ты скажешь своему начальнику про «извращенца», он первым делом проверит записи с камер в моём коридоре. А знаешь, что он там увидит? Он увидит, как ты сам зашёл в мой кабинет, сам сел в кресло и даже не подумал уйти, когда я начал процедуру. Врач сделал шаг к нему, вынуждая Хосока задержаться у выхода. Его голос стал тихим, обволакивающим, словно яд. — Ты можешь жаловаться, можешь кричать, можешь проклинать меня сколько угодно. Но правда останется в твоей карте. А в ней будет написано: «пациент здоров, реакция на осмотр — выраженная, индивидуальная». Он подошёл совсем близко и на секунду задержал руку на дверной ручке, не давая Хосоку открыть её. — Насчёт «поддержки»… Ты пришёл к врачу за помощью, а получил именно то, что требовалось твоему организму, пусть ты и боишься в этом признаться. Иди на свою встречу, Хосок. Но когда через неделю твоё тело снова начнёт «болеть» и требовать той самой «реабилитации», ты вспомнишь, что к «бездушной скотине» лучше вернуться, чем искать кого-то, кто не знает твоих истинных нужд. Он отступил, открывая проход и позволяя парню выйти в полупустой коридор. — Дверь открыта. Но не надейся, что ты сможешь просто стереть этот день из памяти. Такие вещи, как сегодня, — он многозначительно посмотрел на губы омеги, — имеют свойство оставлять очень долгий след. До скорой встречи, Хосок. Я буду ждать. Хосок резко оттолкнул от себя доктора, открыл дверь и, когда увидел своего начальника, тихо охнул, в затем тихо несдержанно выдохнул: — Ёб твою мать… Начальник Хосока, высокий мужчина с холодными, проницательными глазами, замер прямо перед дверью кабинета. Его взгляд, поначалу направленный на что-то в планшете, медленно поднялся и впился в Хосока. Омега выглядел как человек, только что переживший стихийное бедствие: растрепанные волосы, чуть припухшие губы, сбивчивое дыхание и эта совершенно неуместная, почти виноватая растерянность на лице. За спиной омеги в проёме двери неспешно показался врач. Он выглядел пугающе спокойным, поправляя манжеты своего безупречно белого халата. Начальник перевел взгляд на доктора, затем снова на Хосока, и в коридоре повисла тишина, от которой у парня по спине побежал холод. — Хосок? — голос начальника прозвучал обманчиво мягко, но в нем слышалась сталь. — Ты выглядишь так, будто только что пробежал марафон, а не прошел плановый осмотр. Мне показалось, или ты обещал быть на встрече еще десять минут назад? Хосок почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но слова застряли — как оправдаться, когда тело всё ещё горит от недавних прикосновений, а запах врача — тяжелый, мускусный, пропитавший его кожу — кажется, ощущается всеми окружающими? Врач сделал шаг вперед, становясь чуть поодаль от Хосока, и небрежно бросил в пространство: — Не стоит так давить на пациента, господин начальник. Процедура оказалась… куда более сложной, чем предполагалось по результатам предварительных анализов. У Хосока обнаружились некоторые особенности, требующие особого внимания. Мы только что закончили стабилизацию. Начальник прищурился, глядя на врача сверху вниз. Его аура альфы начала давить на пространство, становясь тяжелее. — Стабилизацию? — переспросил он, делая шаг ближе к Хосоку и перехватывая его за локоть. — Ты дрожишь, Хосок. Что он с тобой сделал? Хосок сжался, чувствуя, как рука начальника на его плече обжигает, и как врач за его спиной едва заметно ухмыляется, наслаждаясь этой сценой. — Ничего того, что не предписано протоколом, — ответил доктор, не сводя взгляда с начальника. В его голосе не было ни капли страха, лишь вызов. — Если вы хотите знать подробности, я могу подготовить подробный отчет. Но боюсь, господин начальник, что после прочтения вам придется пересмотреть график работы вашего сотрудника. Его физическое состояние сейчас… весьма специфическое. Хосок перевёл взгляд с одного альфы на другого. Он был зажат между ними — между требовательным начальником и «кошмарным» доктором, который, казалось, специально затеял эту игру, чтобы столкнуть их лбами. — Я… я пойду, — выдавил Хосок, пытаясь высвободить руку из хватки начальника, но тот не отпустил. — Нет, — отрезал начальник, глядя прямо в глаза врачу. — Мы сейчас зайдём в кабинет и продолжим этот разговор. Я хочу лично услышать, какая именно «стабилизация» довела моего лучшего сотрудника до такого состояния. Доктор, надеюсь, вы готовы к очень неприятным вопросам? Врач отступил в сторону, жестом приглашая их внутрь, и его глаза блеснули в полумраке коридора. — О, господин начальник, — протянул он с той самой опасной усмешкой, которую Хосок уже успел возненавидеть. — Я готов ответить на любые ваши вопросы. Но боюсь, правда вам не понравится. Заходите. Посмотрим, насколько вы готовы узнать всё… до последней капли. Хосок понял, что сегодня он из этого кабинета просто так не уйдет. Начальник подтолкнул его вперед, и тяжелая дверь за их спинами захлопнулась, отрезая их от всего остального мира. Омега послушно зашёл внутрь, быстро закрыл собой гинекологическое кресло и скрестил руки на груди, стараясь не прикасаться к своей шее от поступившего волнения. Начальник не спеша переступил порог, прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал, как ядерный взрыв в тишине кабинета, заставив Хосока вздрогнуть. Воздух внутри был тяжелым, пропитанным смесью антисептика и резким, дурманящим запахом возбужденного альфы — запахом доктора, который теперь смешивался с запахом начальника, создавая гремучую смесь, от которой у Хосока кружилась голова. — Итак, — мужчина остановился в центре кабинета, его взгляд медленно скользил по фигуре Хосока, задерживаясь на раскрасневшихся скулах и припухших губах. Затем он перевел этот же цепкий, холодный взор на врача, который невозмутимо убирал перчатки в утиль. — Ты сказал, «стабилизация», доктор? Объясни мне, почему мой лучший сотрудник выглядит так, будто его только что вывернули наизнанку, и почему в этом кабинете пахнет так, словно здесь только что была оргия, а не медицинский осмотр. Врач медленно повернулся. Он не выглядел напуганным — напротив, он двигался с грацией хищника, который знает, что добыча уже никуда не денется. Он подошёл к своему рабочему столу, взял планшет с историей болезни Хосока и, не глядя на начальника, ответил: — Вы задаёте много вопросов, господин… — он сделал театральную паузу, подчеркнуто игнорируя имя, — …но не там ищете ответы. Хосок пришел ко мне с жалобами на «внутреннее напряжение» и невозможность сосредоточиться на работе. Я лишь помог ему снять симптомы, которые, судя по всему, были вызваны именно его рабочей нагрузкой. Врач поднял взгляд, в котором читалось неприкрытое торжество, и перевел его на Хосока. — Чон Хосок, подтверди. Скажи своему начальнику, стало ли тебе легче после того, как я проявил «профессиональный подход»? Хосок почувствовал, как к горлу подступил ком. Он стоял, закрывая собой кресло, и чувствовал спиной холодную обивку, которая еще помнила жар его тела. Начальник сделал шаг к нему, его рука потянулась к щеке омеги, но не коснулась, зависнув в миллиметре. — Хосок, посмотри на меня, — голос руководителя стал ниже, в нем проклюнулись те самые альфьи нотки, которые Хосок обычно слышал только во время жестких деловых переговоров. — Ты действительно считаешь, что это был осмотр? Или этот человек воспользовался твоей уязвимостью? Врач усмехнулся и опёрся бедром о стол, скрестив руки на груди. — Уязвимость? — переспросил он. — О, нет. Хо был крайне… активен в своих желаниях. Если вы хотите знать правду, спросите у него, почему он так отчаянно сопротивлялся, а потом — с такой же готовностью просил продолжения. Верно, Хо? Хосок сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Он видел, как начальник начинает терять контроль, его глаза опасно потемнели, а мышцы напряглись. Врач явно наслаждался тем, что стравливает их, превращая его — Хосока — в яблоко раздора и объект для препирательств двух альф. — Заткнись, — прошипел омега, глядя на врача с ненавистью, которая, впрочем, была смешана с остаточным жаром в теле. Затем он перевел взгляд на начальника: — Пожалуйста, уйдем отсюда. Я просто хочу уйти. Мне всё равно, что он напишет в карточке. Но начальник не двигался. Он сделал еще один шаг к врачу, вторгаясь в его личное пространство, и прорычал: — Ты зашёл слишком далеко. Я не знаю, какими «методами» ты пользуешься, но если хоть одна из них нарушает закон или права моего сотрудника… Врач рассмеялся, перебивая его, и подался вперед, прямо к лицу начальника: — Права? Его права в том, что он получил именно ту разрядку, в которой нуждался, и о которой просил. Хотите проверить? Спросите его, чувствует ли он себя сейчас «здоровым» или всё же «принадлежащим» кому-то другому? В кабинете повисла звенящая тишина. Хосок почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Ситуация выходила из-под контроля, и он понимал: если они продолжат в том же духе, он окажется в эпицентре схватки, от которой не спасётся никто. — Хватит! — выкрикнул парень, сделав шаг вперед и вклинившись между ними. — Вы оба… вы ведёте себя так, словно я вещь, которую можно делить! Я не собираюсь стоять здесь и слушать ваши разборки. Если вы не уйдете, я уйду сам — прямо сейчас, в любом состоянии! Он схватился за дверную ручку, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует остаточная дрожь от недавней «реабилитации». Но следующий вопрос врача, заставил омегу замереть на месте. Врач, всё так же небрежно опираясь на стол, даже не пошевелился. Он просто наблюдал, как Хосок борется с желанием сбежать, и его губы тронула холодная, предвкушающая улыбка. — Уходи, Хосок, — произнёс он в тишине кабинета, и голос его прозвучал неожиданно вкрадчиво, словно он заговорил с самим собой. — Но ответь перед тем, как закроешь дверь: ты уверен, что хочешь вернуться к работе в компанию, где твой начальник знает, как именно ты дрожал в моих руках, и, что ещё важнее… ты уверен, что он не захочет проверить, насколько «качественно» прошла моя процедура, едва вы окажетесь за порогом? Омега замер, вцепившись в ручку двери до побелевших костяшек. В кабинете стало невыносимо тихо. Он почувствовал, как спиной ощущает взгляд начальника — тяжёлый, изучающий, словно тот действительно начал присматриваться к нему под новым углом. Начальник, до этого момента пребывавший в состоянии ярости, внезапно затих. Он медленно перевёл взгляд с врача на застывшую фигуру омеги. В его глазах больше не было прежнего начальственного гнева — теперь там читалось что-то гораздо более опасное: собственническое любопытство, подогретое словами врача. — «Проверить»? — медленно переспросил директор, и его голос опустился до низкого, угрожающего рокота. Он сделал шаг к Хосоку, но не для того, чтобы увести его, а чтобы перегородить путь к выходу. — Ты прав, доктор. У меня действительно возникли вопросы. Мужчина протянул руку и властным движением развернул Хосока лицом к себе. Его пальцы на секунду задержались на подбородке омеги, приподнимая его голову, и он с прищуром вгляделся в расширенные зрачки парня. — Хосок, — прошептал он, и от этого шёпота у омеги по телу прошла новая волна озноба. — Ты так хочешь уйти, что не замечаешь самого главного? Ты пахнешь им. Настолько сильно, что мне не нужно быть экспертом, чтобы понять, что здесь произошло. Начальник перевёл взгляд на врача, и в этом взгляде читалось не просто соперничество — в нём читалось принятие вызова. — Ты считаешь, что «забрал» его? — директор усмехнулся, но смех был лишён тепла. — Ты просто открыл то, что он скрывал. И теперь, когда это вышло наружу, ты действительно думаешь, что я позволю тебе закончить твой «курс реабилитации» в одиночку? Хосок почувствовал, как почва уходит из-под ног. Врач лишь рассмеялся, отталкиваясь от стола и делая шаг навстречу начальнику. — Значит, ты тоже хочешь стать частью «диагноза»? — с издевкой спросил доктор. — Что ж, Хосок, кажется, твой директор решил, что двух врачей для твоего обследования будет как раз достаточно. Ну, так кто из нас начнёт следующим, чтобы убедиться, что ты полностью «исцелён»? Хосок стоял, прижатый спиной к двери, и понимал, что попал в ловушку, из которой не было выхода. Двое альф, объединённые общим интересом к его беспомощному состоянию, медленно сокращали дистанцию, и от их запахов, сплетающихся в душный кокон, у него темнело в глазах. — Никто. Ко мне. Не приблизится, — прохрипел парень и тихо зарычал. Хосок чувствовал, как внутри него просыпается что-то яростное и первобытное — ответная реакция омеги, которого загнали в угол. Его рычание, хоть и тихое, отозвалось в маленьком кабинете странным эхом. Он впился пальцами в дверную ручку, надеясь, что она выдержит его мертвую хватку, если он решит рвануть её на себя. Начальник и врач замерли, словно оценивая этот неожиданный всплеск непокорности. В глазах обоих альф на долю секунды промелькнуло нечто общее: смесь удивления и резко возросшего азарта. Доктор, первым нарушивший тишину, издал короткий, довольный смешок и сделал еще полшага вперед, не обращая внимания на явную угрозу в рычании Хосока. — Какой милый оскал, — вкрадчиво проговорил он, продолжая сокращать дистанцию. — Видишь, начальник? Ты называл его «лучшим сотрудником», а он, оказывается, скрывает в себе дикого зверя, которого нужно не столько обследовать, сколько… приручать. Директор, не сводя глаз с Хосока, медленно расслабил плечи, но его взгляд стал еще более сфокусированным, тяжелым, как у хищника, выбравшего свою добычу. — Он прав в одном, — отозвался начальник, обращаясь уже не к врачу, а к самому Хосоку. — Ты сейчас слишком возбуждён, чтобы принимать верные решения. Твое рычание — это не защита, это приглашение. Ты же понимаешь, что сейчас, в этом состоянии, ты только больше провоцируешь нас? Он сделал резкий, властный выпад, в считанные секунды оказавшись вплотную к омеге. Его рука легла на дверь прямо над плечом Хосока, блокируя любой путь к отступлению. Начальник навис над парнем, его дыхание опаляло волосы, а тяжелый запах власти и доминирования заполнил лёгкие омеги, принуждая его инстинкты к смирению. — Ты сказал «никто не приблизится», — прошептал начальник, глядя прямо в расширенные, полные ярости и скрытого страха глаза Хосока. — Но ты забыл, Хосок, что я — твой начальник. И в моей власти решить, закончится этот день твоим увольнением или… признанием того, кому ты на самом деле принадлежишь. Доктор с другой стороны, словно подтверждая его слова, положил ладонь на поясницу Хосока, слегка надавливая и заставляя того прижаться к двери еще плотнее. — Так что выбирай, — голос врача звучал уже прямо у другого уха, холодный и дразнящий. — Ты всё еще хочешь играть в «неприступность», или ты наконец признаешь, что загнал себя в ловушку, из которой тебя спасёт только наше внимание? Хосок чувствовал, как их ауры, сталкиваясь и переплетаясь, подавляют его волю. Он был зажат между ними, словно между молотом и наковальней, и каждая секунда ожидания казалась бесконечной. — Ну же, — подначил начальник, слегка проводя кончиками пальцев по шее Хосока, там, где пульсировала вена. — Покажи нам, как именно ты собираешься «не подпускать» нас к себе, когда ты уже не в состоянии даже стоять ровно? — Я не собираюсь ничего больше говорить и отталкивать вас. Но работать в той фирме, где мой начальник хочет прогнутьс меня под себя таким образом, я тоже не собираюсь. А вам, доктор, я уже сказал: это моё первое и последнее посещение этого кабинета, — омега резко оттолкнул альф, чтобы полностью выйти из этого душного пространства. Хосок рванул дверь на себя с такой силой, что та с грохотом ударилась о стену, но, вопреки его ожиданиям, путь к свободе не оказался открыт. Начальник, чья реакция была отточена годами доминирования в бизнесе, молниеносно среагировал на движение омеги. Он не просто преградил путь — он перехватил Хосока за талию, впечатывая его обратно в дверной проем, полностью лишая пространства для маневра. В то же время врач, не сдвинувшись с места, лишь перекрыл остаток выхода своим массивным корпусом, превращая дверной проем в узкую клетку, из которой не было выхода. — «Не собираешься?» — голос директора превратился в низкий, вибрирующий рык, который Хосок почувствовал всей грудью. Он прижал парня к косяку, нависая сверху всей своей массой. — Ты всё ещё мыслишь категориями офисных отчетов и заявлений об увольнении, Хосок. Ты не понимаешь, в какую игру ввязался. Этот кабинет — не просто клиника. Это место, где ты перестал быть сотрудником и стал тем, кем всегда был по своей природе — желанным, податливым омегой, который отчаянно нуждается в контроле. Врач, наблюдавший за этой сценой, сделал шаг вперёд, нарушая последние остатки личного пространства Хосока. Он аккуратно, но властно перехватил запястье парня, не давая тому снова попытаться оттолкнуть их. Его прикосновение было сухим, профессионально-холодным, но в глазах полыхал тот же огонь, что и у начальника. — «Последнее посещение», говоришь? — врач усмехнулся, медленно, с садистским удовольствием проглаживая большим пальцем внутреннюю сторону сгиба локтя Хосока, заставляя того вздрогнуть от внезапного прилива нервного напряжения. — Ты не сможешь просто уйти, потому что твой организм уже выучил мой ритм. Твои нервные окончания настроены на мои пальцы, а твой начальник… ну, он просто не может позволить такой ценной собственности, как ты, разгуливать по городу в состоянии «незаконченной реабилитации». Директор опустил голову ниже, его губы почти касались кожи за ухом Хосока. Запах его парфюма — дорогого табака, кожи и чистой мужской силы — перебивал все остальные ароматы в комнате, подавляя волю Хосока до состояния киселя. — Ты ведь понимаешь, что произойдет, если ты сейчас выйдешь отсюда? — прошептал он, и его рука на талии Хосока сжалась, почти болезненно, но вместе с тем невероятно надежно. — Ты выйдешь в коридор, где другие люди увидят, как ты выглядишь. Ты думаешь, ты скроешь этот блеск в глазах? Этот запах — смесь моей власти и его «терапии» — кричит о том, что ты только что был в руках двух альф. Если ты выйдешь, ты разрушишь свою репутацию окончательно. Мы же предлагаем тебе… конфиденциальность. Врач мягко потянул Хосока за руку обратно в кабинет, принуждая его сделать шаг назад. Это было движение, полное издевательской заботы. — Мы предлагаем тебе завершить то, что мы начали, в тишине и комфорте, — добавил доктор, его голос стал вкрадчивым, почти гипнотическим. — Твой начальник хочет убедиться, что ты «здоров» для выполнения своих обязанностей. Я хочу убедиться, что твой организм пришел в полную норму. Разве это не то, чего ты хотел пару минут назад, когда кричал, что хочешь покончить с этим как можно скорее? Они прижали его с двух сторон, практически обездвижив. Хосок чувствовал, как их ауры сливаются в одну, подавляющую, всепоглощающую мощь. Начальник провел ладонью по спине омеги, от затылка до самого поясничного отдела, вызывая болезненный спад напряжения в ногах, а врач продолжал методично поглаживать его запястье, словно проверяя пульс, который зашкаливал от гнева, страха и запретного, пугающего возбуждения. — Ты просил правды? — начальник мягко повернул голову Хосока так, чтобы тот был вынужден смотреть ему в глаза. — Правда в том, что ты наш. И сегодня ты узнаешь, что бывает, когда омега пытается диктовать условия тем, кто сильнее его в разы. Ты всё ещё хочешь выйти? Или ты примешь то, что твоя работа и твоя жизнь отныне принадлежат только нам? Хосок глубоко задышал, его пальцы мелко задрожали, ладони вспотели от напряжения. — Хорошо. Делайте сейчас с моим телом, что хотите, а потом, когда вы станете более адекватными, мы обсудим другие наши вопросы, — выдавил из себя омега и упёрся руками в плечи альф. Эти слова, брошенные Хосоком с вызовом, в котором мешались поражение и последняя крупица гордости, подействовали на обоих альф как сигнал к началу. В воздухе, и без того наэлектризованном, словно проскочила искра. Начальник издал короткий, довольный смешок, в котором не было ничего доброго — лишь торжество хищника, добившегося от добычи того, что ему было нужно. Он перехватил запястья Хосока, когда тот упёрся в плечи, и мягко, но непреклонно опустил их вниз, прижимая парня к груди. — «Делайте, что хотите» — это самое разумное, что ты произносил за весь сегодняшний день, — прошептал директор, и его голос теперь звучал совсем близко, вибрируя прямо на коже омеги. — А насчет «адекватности»… Хосок, ты сейчас находишься в том состоянии, когда только наше внимание может вернуть тебе хоть какое-то подобие баланса. Врач, всё ещё стоявший сбоку, ловко перехватил инициативу. Он одним движением развернул Хосока обратно, подталкивая его к креслу — тому самому, которое стало свидетелем начала их «процедуры». — Ты слышал его, — бросил доктор директору, не сводя глаз с омеги. — Он готов к завершающему этапу. И на этот раз мы не будем торопиться. Мы будем «доосматривать» его до тех пор, пока он не выучит наизусть, кто здесь устанавливает правила. Доктор властно надавил на плечи Хосока, заставляя того снова сесть на холодный край кресла. Пока начальник блокировал любые попытки омеги соскользнуть, врач начал медленно, методично наносить на перчатки новую порцию геля, при этом его взгляд оставался прикованным к лицу Хосока. — Ты очень смелый, Хо, — голос врача стал вкрадчивым, почти нежным, но от этого становилось только страшнее. — Ты пытаешься торговаться с нами, даже когда уже проиграл. Это похвально. Но теперь всё будет иначе. Никаких «побыстрее». Он сделал шаг вперед, вставая между коленей Хосока, и его пальцы — уверенные, жёсткие и не допускающие возражений — коснулись самого чувствительного места омеги, даже не пытаясь играть в профессиональную отстраненность. Хосок вздрогнул, а директор, стоявший сзади, положил руки ему на плечи, сжимая их так, чтобы парень не мог дернуться. — Расслабься, — скомандовал начальник, поглаживая большим пальцем шею Хосока, там, где отчетливо пульсировала вена. — Мы здесь не для того, чтобы причинить тебе вред. Мы здесь, чтобы «исцелить» тебя от твоей дерзости. Если ты хочешь, чтобы мы были «адекватными», начни с того, чтобы перестать сопротивляться. Доктор медленно углубил свое прикосновение, наблюдая, как зрачки Хосока расширяются, поглощая радужку. — Сейчас, — прошептал врач, — мы узнаем, насколько далеко ты готов зайти в своём «послушании», прежде чем начнешь умолять нас остановиться. Ты ведь этого хочешь, правда? Чтобы мы решили за тебя всё? В комнате стало невыносимо душно. Хосок чувствовал, как его воля, подточенная их присутствием и физическим воздействием, начинает таять, оставляя место лишь пугающей, острой жажде — жажде получить то, что они оба обещали: полный контроль над его телом. — Нет мой разум этого не хочет, а вот тело… Тело давно меня начало подводить. Здесь даже спорить не хочется. Но я ещё не проиграл, — облизав свои губы, прошипел Хосок, глядя на доктора сверху-вниз. Врач на мгновение замер. Его пальцы, погруженные глубоко в омегу, застыли, словно в ответ на этот вызов. Тишина в кабинете стала почти осязаемой, тяжелой, как перед грозой. Доктор медленно поднял голову, и в его взгляде, который секунду назад был полон холодного профессионального доминирования, теперь читалось чистое, неразбавленное восхищение, смешанное с опасным азартом. — «Не проиграл», — повторил он, пробуя слова на вкус, словно дорогое вино. Он коротко рассмеялся — звук был низким, горловым. — Ты невероятен, Хо. Даже сейчас, когда твое тело уже сдает позиции, а каждый твой вдох — это мольба о прикосновении, ты все еще пытаешься держать лицо. Доктор резко, почти грубо подался вперед, сокращая дистанцию настолько, что их лбы соприкоснулись. Директор в это время за спиной Хосока тоже напрягся — его руки, сжимавшие плечи омеги, стали жесткими, как стальные тиски, а дыхание на затылке парня сделалось тяжелым и прерывистым. — Твоё тело — это единственный предатель, которому ты можешь верить, — прошептал врач, глядя в глаза Хосоку с такой интенсивностью, что у того перехватило дыхание. — Ты хочешь доказать, что не проиграл? Ты хочешь поспорить? Хорошо. Мы принимаем твои правила. Доктор начал двигаться — медленно, дразняще, с хирургической точностью находя те самые точки, от которых Хосока прошибала дрожь. Он не давал омеге ни мгновения покоя, методично стирая его высокомерие одним движением за другим. — Если ты хочешь «спорить», — вклинился в разговор директор, его голос звучал глухо, с доминирующими нотками, от которых у Хосока подгибались колени, — то давай начнем с того, что ты перестанешь строить из себя жертву обстоятельств. Мы здесь, мы смотрим, как ты ломаешься под нашими руками, и ты прекрасно понимаешь, что никто из нас не уйдет, пока ты не признаешь, что контроль — это последнее, что у тебя осталось. Начальник провел рукой по груди Хосока, заставляя того выгнуться в кресле, и его ладонь тяжело легла на живот, в месте, где пульсировала жизнь. — Док прав, — начальник прижался губами к виску омеги. — Твой разум может кричать «нет» сколько угодно. Но твое тело уже начало свой танец. Посмотри на нас, Хо. Ты действительно веришь, что сможешь выйти отсюда таким же, каким зашёл? Врач усилил нажим, и Хосок, не выдержав, вскинул голову, приоткрыв рот в коротком, сдавленном стоне, который он тут же попытался превратить в рычание. — «Не проиграл»? — повторил врач, его глаза потемнели до черноты. — Тогда докажи. Если ты считаешь, что всё еще управляешь ситуацией — заставь нас остановиться прямо сейчас, не используя стоны или дрожь в ногах. Если ты проиграешь — ты принимаешь все условия нашей «реабилитации» без единого возражения. Ну же, омега, покажи нам, на что способен твой «непокоренный» разум. Хосок расслабился. Он прикрыл глаза, запрокинул голову назад и одними губами прошептал что-то нечленораздельное, а затем из его горла вырвались более внятные слова; — Это же ты, доктор, сейчас трахаешь пальцами, и это ты, начальник, удерживаешь меня, чтобы я не сбежал, что означает — на самом деле вы проиграли, потому что не смогли устоять перед моей красотой, — произнёс омега и показал им язык. На мгновение в кабинете повисла такая абсолютная тишина, что было слышно, как гудит медицинское оборудование в углу. Врач замер, его пальцы, находившиеся внутри Хосока, на секунду прекратили движение. На его лице отразилась сложная гамма эмоций: от секундного шока до искреннего, почти безумного веселья. А начальник, чьи руки всё еще сжимали плечи омеги, глухо, вибрирующе рассмеялся прямо ему в затылок — звук был полон горького, собственнического признания. — «Не смогли устоять», — эхом повторил директор, его голос звучал как низкий рокот. Он медленно опустил руки ниже, обхватывая Хосока за талию и притягивая его к себе еще плотнее, так что омега оказался вжат в него всем телом. — Ты прав, Хосок. Мы проиграли в тот самый момент, когда позволили себе войти в этот кабинет и увидеть тебя в таком виде. Врач медленно выпрямился, возвышаясь над креслом. Его взгляд, до этого изучающий и властный, теперь стал хищно-обжигающим. Он не убрал руки — напротив, он нарочито медленно и провокационно начал двигать ими, ловя каждое сокращение мышц омеги, который только что посмел бросить им такой дерзкий вызов. — Ты показал язык? — с хрипотцой переспросил доктор, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкасались. — Знаешь, что обычно делают с омегами, которые так сильно хотят испытать наше терпение? Он резко, почти без предупреждения, изменил темп — движения стали стремительными, глубокими и властными, лишая Хосока возможности сохранять хоть каплю самообладания. Начальник же, воспользовавшись моментом, когда омега вскрикнул от неожиданности, прикусил его за ушную раковину, оставляя горячий след. — Ты думаешь, это победа? — прошептал он в самое ухо омеги. — Это лишь подтверждение того, что мы не отпустим тебя ни на шаг. Ты хотел, чтобы мы проиграли? Поздравляю, ты добился своего. Теперь мы оба охвачены желанием доказать тебе, что твоя «красота» — это не то, что нужно демонстрировать, а то, чем нужно владеть. Врач, не сводя с него пристального, почти гипнотического взгляда, усмехнулся: — Ты прав, ты победил. Мы — рабы твоих чар, Хо. Но знаешь, в чем главная ошибка победителя? Он слишком расслабляется, считая, что противник повержен. А мы только начали нашу игру. Доктор резко надавил на самую чувствительную точку, вызывая у парня такой сдавленный стон, что даже воздух в кабинете, казалось, завибрировал. — Раз ты считаешь, что мы проиграли, то сегодня ты будешь единственным, кто понесет наказание за эту «победу». Ты готов увидеть, насколько далеко заходит «проигравший» альфа, когда он понимает, что добыча сама пришла в его руки? — прорычал он. — Так почему я, как вы говорите «победитель» должен одержать наказание? Как-то нелогично получается. Я должен вроде как вознаграждение получить, — прокотал омега и закатил глаза, пытаясь ускользнуть от укуса. Директор, чьи руки всё ещё плотно фиксировали Хосока, издал низкий, рычащий смешок, который отозвался вибрацией во всём теле омеги. Он не позволил Хосоку ускользнуть, наоборот — перехватил его лицо за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя, а не на доктора. — Логика — это удел тех, кто играет по правилам, Хо, — голос начальника звучал вкрадчиво, с той опасной хрипотцой, которая предвещала что-то куда более серьёзное, чем просто словесная перепалка. — Ты же сам сейчас нарушаешь все границы. А «вознаграждение»… — он многозначительно скользнул взглядом по губам омеги, — это понятие очень растяжимое. Ты хочешь, чтобы мы были твоими слугами за твою «красоту»? Или ты хочешь, чтобы мы показали тебе, как именно «победители» наказывают своих пленников за их дерзость? Врач, чьи пальцы всё ещё находились в самом эпицентре этой «процедуры», перестал двигаться, оставляя Хосока в состоянии невыносимого ожидания. Он слегка наклонился, и его дыхание обожгло кожу на плече омеги. — Ты хочешь вознаграждения, Хо? — голос доктора был пропитан ядовитой сладостью. — Мы можем дать тебе его. Ты хочешь, чтобы мы перестали быть «бездушными скотинами»? Хочешь, чтобы мы… поменялись ролями? Он сделал резкий акцент на слове «поменялись», и его свободная рука легла на запястья Хосока, прижимая их к подлокотникам кресла так, что омега оказался полностью открыт для их взглядов. — Твоё наказание в том, что ты никогда не получишь того, что просишь, в том виде, в котором ожидаешь, — прорычал доктор, снова входя в нужный ритм, но теперь с гораздо большей силой, чем прежде. — Твоё вознаграждение — это осознание того, что ты больше не принадлежишь самому себе. Ты пытался играть с огнем, омега. А теперь… попробуй «победить» нас, когда мы окончательно лишим тебя возможности даже дышать без нашего позволения. Начальник прижался грудью к спине Хосока, блокируя любые попытки движения. — Ну же, — прошептал он, — если ты такой победитель, то почему ты дрожишь? Если ты заслужил вознаграждение, то почему ты сейчас умоляешь нас — хотя бы взглядом — не останавливаться? Скажи нам, Хосок: ты всё ещё хочешь говорить о «логике», или ты наконец готов попросить нас о том, чего ты на самом деле жаждешь? Врач резко дёрнул бедрами Хосока, заставляя того вскинуться, и добавил с ледяным спокойствием: — Скажи это, Хосок. Признай, что ты — всего лишь игрушка в руках двух альф, которые просто не знают, как с тобой обращаться — «награждать» тебя или «ломать». Но поверь, финал будет один и тот же. Он остановился, выжидающе глядя на омегу, и тишина в кабинете стала почти невыносимой, давящей на барабанные перепонки. — Во-первых — Я не игрушка в ваших руках, а во-вторых — Я понял, что вы не знаете как со мной обращаться, — Хосок поморщился и заскрежетал зубами. Начальник прищурился, и в его взгляде мелькнуло нечто пугающее — не просто азарт, а холодное осознание того, что их «добыча» оказалась куда крепче, чем они рассчитывали. Он не отстранился; напротив, его пальцы на плечах Хосока сжались до боли, впечатывая омегу в жесткую кожу кресла. — Не игрушка, значит? — тихо, с опасной бархатистостью проговорил директор. — Ты прав в одном: игрушки не кусаются. А ты… ты именно что сопротивляешься, даже когда понимаешь, что каждый твой вдох сейчас зависит от того, разрешим мы тебе его сделать или нет. Врач, чья рука всё ещё продолжала свою работу внутри парня, ответил на этот вызов резким, требовательным рывком. Мужчина не стал дожидаться, пока омега придет в себя после очередной волны жара. Он наклонился так низко, что его нос коснулся щеки Хосока, а голос превратился в вкрадчивый шёпот: — Ты говоришь, что мы не знаем, как с тобой обращаться? О, поверь, Хо, мы знаем прекрасно. Мы просто проверяем, как долго ты сможешь сохранять свою гордость, пока твое тело изнутри молит об обратном. Ты морщишься, ты скрежещешь зубами… это не признак силы. Это признаки того, что ты на пределе. Доктор сделал резкое, глубокое движение, которое заставило Хосока судорожно выдохнуть, и добавил, намеренно игнорируя попытку омеги сдержаться: — Ты называешь это «не знанием», как с тобой обращаться? По-моему, мы обращаемся с тобой в точности так, как ты того заслуживаешь. Ты пришёл в этот кабинет, ты спровоцировал эту «реабилитацию», ты сам бросил нам вызов. И теперь, когда последствия оказались для тебя… не самыми комфортными, ты решил поиграть в обиженного? Начальник, почувствовав, как Хосок снова попытался напрячься, прижался к нему ещё ближе, почти впечатывая его в доктора. — Он не уйдет отсюда, пока не признает, что проиграл этот раунд, — отрезал начальник, глядя врачу прямо в глаза поверх головы Хосока. — Ты хотел быть «победителем»? Победители не скрипят зубами от боли и бессилия, Хо. Победители диктуют условия. А сейчас условия диктуем мы. Врач с нажимом провел ладонью по животу омеги, вызывая у того невольный спазм, и усмехнулся: — Ну что, «не игрушка»? Если ты такой самостоятельный, почему ты до сих пор не вырвался? Почему ты всё ещё здесь, под нашими руками? Может, потому, что внутри ты давно уже понял: скрежетать зубами — это единственное, что тебе осталось? Он остановился, выжидающе глядя на искажённое от борьбы лицо омеги. — Скажи это. Признай, что даже сейчас, когда ты злишься, ты хочешь, чтобы мы не останавливались. Или мне нужно применить метод, который ты не сможешь проигнорировать? — И какой метод ты собираешься использовать? — прошипел Хосок, чувствуя, как внутри всё начало жечь, ведь возбуждения напрочь пропало. Врач замер. Ледяная тишина, внезапно воцарившаяся в кабинете, ощущалась почти физически. Тот факт, что Хосоку удалось полностью «выключить» отклик своего тела, превратив жар в холодное жжение, был для альф сродни пощечине. Это была самая настоящая, осознанная капитуляция тела перед разумом — та самая, которую они пытались сломить. Доктор медленно извлёк руку. Его пальцы, ещё мгновение назад такие властные, теперь казались чужеродными в этой тишине. Он небрежно стёр гель с перчаток о халат, не сводя с Хосока взгляда, в котором теперь полыхало холодное, расчётливое пламя. — Метод? — врач повторил это слово, как будто оно имело привкус горечи. Он обернулся к шкафчику, стоявшему за спиной начальника, и извлёк оттуда небольшой, стерильно упакованный набор: ампулу и шприц с тонкой иглой. — Ты перехитрил себя, Хо. Если твоё тело решило «уснуть» из вредности, я помогу ему проснуться. Это не возбуждающее. Это препарат, который обостряет чувствительность нервных окончаний в десятки раз. Ты будешь чувствовать не просто прикосновения — ты будешь чувствовать каждое движение воздуха в этой комнате. Он повернулся к омеге, и в его руках шприц выглядел не как медицинский инструмент, а как орудие пытки. — Ты хотел правды? Вот она: ты больше не можешь контролировать свои реакции, потому что я заставлю твои нервы кричать громче, чем твой голос. Ты не сможешь «отключиться», даже если захочешь. Ты будешь чувствовать всё. Каждую секунду. Каждое наше прикосновение будет для тебя как удар тока. Начальник, наблюдавший за всем этим с каменным лицом, наконец подал голос. Он крепче перехватил Хосока, буквально вдавливая его в кресло, чтобы тот не мог дёрнуться, когда игла приблизится. — Он не шутит, Хосок, — голос начальника был неестественно спокойным, лишённым всяких эмоций, что было в сто раз страшнее криков. — Ты сам поставил нас в положение, где нам приходится использовать… нестандартные способы «лечения». Если ты хочешь знать, что будет, когда этот препарат подействует, я скажу: ты будешь умолять нас вернуться к тем «обычным» методам, которые ты только что так успешно заблокировал. Доктор подошёл вплотную, занося шприц над оголённым бедром Хосока. Его глаза были пустыми, лишёнными всякой теплоты. — Ну же, — прошептал он, склонившись к самому лицу омеги. — Продолжай играть в «непокорного победителя». Но имей в виду: как только эта доза попадёт в кровь, никакая гордость не спасёт тебя от того, что будет происходить дальше. Ты хочешь, чтобы мы были «адекватными»? Стань таким сам. Или ты действительно хочешь, чтобы мы превратили этот кабинет в камеру, где ты забудешь своё имя от одной только боли и наслаждения, которые ты не сможешь разделить? Он сделал паузу, кончик иглы едва коснулся кожи на бедре парня. — Последний шанс, Хосок. Сдавайся добровольно, или мы сделаем так, что ты будешь умолять нас о смерти, лишь бы мы перестали касаться тебя. Что выбираешь? — Да я вообще не понимаю, как мне в таком состоянии возбуждаться, если вы тупо издеваетесь надо мной! — выкрикнул омега и выбил из рук врача ампулу с лекарством вместе со шприцем. — Я просил обследовать меня, а не пичкать вредными веществами, — прохрипел и закрыл лицо одной дрожащей ладонью. — Просто просил помочь понять, а пичкать, — повторил Хосок, чувствуя как собственные слёзы обжигали щёки. Стеклянная ампула с сухим звоном разбилась о кафельный пол, а шприц, кувыркнувшись в воздухе, отлетел в сторону, под хирургический стол. Звук разбитого стекла стал финальной точкой в этой напряженной сцене. В кабинете воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, прерываемая лишь прерывистым, рваным дыханием Хосока и его тихими всхлипами. Врач замер, глядя на осколки у своих ног. Его маска холодного профессионала на мгновение треснула, обнажая нечто пугающе усталое и одновременно яростное. Он медленно поднял взгляд на Хосока, который закрыл лицо дрожащей ладонью, пытаясь спрятать слезы. Начальник, до этого момента лишь давивший своей аурой, внезапно ослабил хватку. Он медленно отступил на полшага, глядя на омегу с каким-то странным выражением — смесью раздражения, досады и… чего-то, подозрительно похожего на укол совести, который он пытался подавить. — Помочь понять… — медленно повторил директор, глядя на свои руки, которыми только что удерживал парня. — Ты пришел за диагнозом, а получил цирк с двумя альфами, которые окончательно потеряли голову, решив, что могут диктовать тебе, как чувствовать. Он перевел взгляд на доктора, который теперь выглядел как человек, внезапно протрезвевший после долгого дурмана. — Доволен? — сухо спросил начальник. — Мы превратили кабинет врача в пыточную, а пациента — в истерику. Это та «реабилитация», которую ты обещал? Врач не ответил. Он медленно подошёл к окну и, не оборачиваясь, провел рукой по лицу. Когда он заговорил, его голос звучал глухо, без прежней властной стали: — Я перегнул. Мы оба перегнули. Мужчина повернулся, глядя на Хосока, который всё еще сидел в кресле, весь сжавшись, со слезами на щеках. Взгляд доктора теперь был другим — в нем не было того хищного азарта, лишь холодный анализ собственной неадекватности. — Хо, — он приблизился ближе, но на этот раз не вторгаясь в личное пространство, а остановившись на безопасном расстоянии. — Ты прав. Никаких «веществ». Никаких манипуляций. Твои слезы… это лучшее доказательство того, что наше «обследование» зашло слишком далеко. Начальник сделал несколько шагов к столу, взял упаковку бумажных салфеток и протянул их Хосоку. Его движения были уже не властными, а почти неловкими. — Вытри лицо, — тихо сказал он. — И давай начистоту. Мы оба… — он запнулся, подыскивая слова, — мы оба не имели права так с тобой поступать. Твой запрос был простым, а мы превратили его в способ доказать друг другу свою силу, используя тебя как поле боя. Врач подошёл следом и, опустившись на корточки перед креслом, чтобы оказаться на уровне глаз Хосока, заговорил совсем тихо, без всякой издевки: — Я не буду тебя больше ни к чему принуждать. Если хочешь, чтобы этот кошмар закончился — он закончится прямо сейчас. Ты можешь уйти. И я клянусь, в твоей карточке будет стоять именно то, о чем ты просил: здоров, патологий нет. Без всяких пометок. Он сделал паузу, внимательно изучая лицо омеги. — Но если ты хочешь, чтобы мы перестали быть «бездушными скотинами»… дай нам шанс хотя бы сейчас просто выслушать тебя. Ты хотел знать правду о своем состоянии? Мы можем сказать её без игр. Без прикосновений. Просто как врач и… тот, кто несёт за тебя ответственность. Ты дашь нам минуту, чтобы всё исправить? Хосок всхлипнул, убрал руки от лица и начал вытирать мокрые щеки теми салфетками, что ему принесли. — Да. Я даю вам время. Но и вы мне дайте пожалуйста его немного, чтобы окончательно услышать свой диагноз без лжи и без того, чего я на самом деле хотел услышать, — прошептал омега и острожно сдвинул колени. Хосок шмыгнул носом, и звук этот, такой обыденный и человеческий, окончательно разрушил давящую атмосферу «охоты». В кабинете воцарилась тишина — уже не звенящая от напряжения, а тяжелая, наполненная стыдом и осознанием того, как низко они оба пали. Начальник отошёл к окну, давая омеге пространство. Он расстегнул верхнюю пуговицу пиджака и потер переносицу, глядя куда-то вдаль, в сумеречный город. Его поза, до этого грозная, теперь казалась просто уставшей. Доктор всё так же сидел на корточках перед креслом. Его белый халат был слегка помят, а профессиональная маска полностью отсутствовала — теперь перед Хосоком был просто человек, выглядящий измотанным собственной неадекватностью. Он молчал несколько долгих секунд, собираясь с мыслями, чтобы подобрать слова, которые не ранят сильнее, чем их поступки. — Ты просил правду, — наконец произнёс врач, и его голос был лишен прежней вкрадчивости, став глухим и серьезным. — Без игр. Знаешь, в чём заключается твой диагноз, если убрать из уравнения наше безумие? Мужчина на секунду отвёл взгляд в сторону, а затем снова посмотрел на Хосока — прямо, честно. — Ты абсолютно здоров физически. Никаких патологий, как ты и просил записать. Но твоя нервная система… Хо, ты «перегорел». Твой организм долгое время находился в режиме жесткого контроля, ты подавлял свои истинные потребности ради работы, ради статуса, ради того, чтобы быть «идеальным сотрудником». А когда ты попал в стрессовую ситуацию — визит к врачу, ожидание вердикта — у тебя сработал защитный механизм. Твоё тело начало требовать разрядки, которой у тебя не было месяцами. Врач горько усмехнулся своим же словам. — Я видел это. Я видел твой уровень гормонов, видел твою реакцию на стресс. Но вместо того, чтобы сказать тебе об этом, как врач, я… я увидел в этом возможность. Возможность проявить власть, возможность поиграть в бога в своем кабинете. Это было не профессионально. Это было жалко. Директор развернулся от окна. Он подошёл к столу, взял стакан воды и молча протянул его Хосоку. Его взгляд был мягче, хотя в глубине всё ещё читалась тревога. — А я… — добавил директор, глядя на Хосока с нескрываемым сожалением. — Я видел, как ты относишься к работе. Как ты выкладываешься. Но я слишком привык видеть в тебе лишь инструмент для достижения целей компании. Когда ассистент доктора позвонил мне и сказал, что ты на осмотре и «ведёшь себя странно»… я примчался сюда с мыслью, что ты что-то скрываешь. И как только я увидел тебя, я перестал видеть в тебе сотрудника. Я увидел только… — он замолчал, подбирая слово, — человека, который на грани. И вместо того, чтобы дать тебе выходной, я решил, что имею право знать причину твоих перемен. Врач поднялся с корточек, но не стал приближаться, оставаясь на расстоянии. — Твой диагноз, Хосок: «Синдром эмоционального и физического истощения». Тебе нужен покой. Не «реабилитация» в этом кресле, а настоящий отдых. Ты просил не лгать, и это — правда. Ты не болен, ты просто… смертельно устал быть сильным. Доктор помедлил, а затем тихо добавил: — Ты не должен нам ничего. Никаких «победителей», никаких «игр». Мы поступили как подонки. Если ты хочешь, чтобы мы сейчас вышли и ты мог спокойно одеться и уйти, не опасаясь, что мы снова что-то предпримем… мы сделаем это. Просто скажи. В кабинете стало совсем тихо. Два альфы — один, управляющий компанией, другой, управляющий чужим здоровьем — ждали вердикта от того, кого они только что пытались подчинить. Немного подумав, Хосок сделал глубокий вдох, затем выдох и осторожно поинтересовался: — Доктор, сколько денег мне нужно заплатить за этот осмотр и какие именно лекарства мне нужно пропить для восстановления? — спросил он, кусая губы. Врач на мгновение замер, явно не ожидая такого вопроса после всего случившегося. Он медленно подошел к своему столу и начал методично наводить порядок в бумагах, избегая прямого взгляда на Хосока. Его плечи были опущены, а движения — лишены прежней резкости. — За осмотр ты ничего не платишь, — глухо ответил доктор, не поднимая головы. — Это не услуга. Это… компенсация за наше поведение. Карту я обновлю, как и обещал: «Абсолютно здоров». Доктор достал из шкафчика чистый лист бумаги и начал что-то быстро писать на нем своим разборчивым врачебным почерком. Закончив, он оторвал листок и положил его на край стола, подальше от себя. — Вот список, — сказал он, наконец посмотрев на Хосока. — Там нет никаких сильнодействующих препаратов или «особых реабилитационных» средств. Это легкие седативные на растительной основе, витаминный комплекс группы B и препараты магния. Тебе нужно наладить сон и успокоить нервную систему. Никакого физического воздействия, никаких нагрузок. Просто… стань обычным человеком на пару недель. И, пожалуйста, — он сделал короткую паузу, — больше не приходи в эту клинику. Я не думаю, что смогу быть для тебя объективным врачом после сегодняшнего дня. Директор, который до этого момента молчал, внимательно наблюдая за омегой, сделал шаг вперед. Он выглядел так, будто хотел что-то сказать, но сдержался. Вместо этого он аккуратно положил на стол свою визитку. — Хосок, — его голос был тихим, лишенным командных нот. — Ты официально получаешь две недели отпуска. С сохранением полного оклада. Я не жду от тебя никаких отчетов и не хочу видеть тебя в офисе до тех пор, пока ты сам не почувствуешь, что готов. Мужчина помедлил, но потом добавил, глядя Хосоку в глаза: — Мне не нужны оправдания. Мне просто нужно, чтобы ты восстановился, — он тяжело вздохнул. — Мне искренне жаль, что всё пошло именно так. Я не собираюсь просить тебя о прощении прямо сейчас, потому что не уверен, что заслужил его, но я обещаю: ты больше не услышишь от меня ни слова о работе в ближайшие четырнадцать дней. Врач отошёл к двери и придержал её, открывая проход. В его поведении больше не было ни угрозы, ни желания удержать. — Дверь открыта, — сказал он. — Ты можешь идти. Ты в безопасности. Хосок остался один на один с тишиной кабинета, своим списком лекарств и осознанием того, что этот абсурдный и болезненный эпизод наконец-то подошёл к концу. Он был свободен, но в воздухе всё ещё такое было напряжение, которое, казалось, будет преследовать его очень долго.