×Особая терапия: пациент скорее жив, чем мёртв×

Хосок зашёл в новый кабинет гинеколога, слегка поклонился и нервно поздоровался с врачом. Он тихо закрыл за собой дверь, а затем прошёл к гинекологическому креслу. Неспешно опустившись на него, снял с плеча сумку и внимательно посмотрел на доктора, который в свою очередь сидел за рабочим столом. Мужчина в это время крутил в руках зелёный карандаш, тщательно разглядывая своего пациента. — Здравствуйте, господин Чон. Рад, что вы выбрали меня, — доброжелательно усмехаясь, проговорил он и ещё раз осмотрел парня с ног до головы. — Вы уверены, что этот способ, о котором мы поговорили по телефону, сработает? Он правда будет эффективным для того, чтобы снять лишнее напряжение с моего ануса и остальных самых чувствительных зон моего тела? — как-то неуверенно спросил парень. Доктор кивнул, отложил средство для рисования в сторону и поправил противоположной рукой очки. — Я уже ходил к вашему коллеге и… Он немного мне понажимал на какие-то точки. Я смог кончить только один раз. Потом у нас произошёл не очень приятный разговор, и он выписал таблетки. Я их принимаю на протяжении трёх дней, но они моему не помогают. Я всё также не могу расслабиться, — хрипло признался омега. Затем его глаза прищурились, пытаясь понять, какое приспособление на этот раз потался найти в своём ящике уже другой врач той же профессии, что и предыдущий. — Да. Я на все сто процентов уверен. Это должно помочь. Так что раздевайся, и принимай удобную позу, — сказал мужчина, продолжая рыться в ящике. — А что конкретно ты ищешь? — сипло поинтересовался Хосок, начиная раздеваться. Доктор, не отрываясь от ящика, коротко усмехнулся. В этом звуке было что-то, что заставило Хосока невольно напрячься — это не было профессиональное спокойствие, скорее предвкушение чего-то, что он долго ждал. Наконец, его рука замерла, и он выпрямился, держа в пальцах узкую металлическую коробочку с гравировкой, которая подозрительно напоминала шкатулку для инструментов, а не медицинский лоток. — Я ищу то, что поможет мне по-настоящему «просканировать» твоё состояние, Хосок, — его голос стал глубже, с едва уловимыми, вибрирующими нотками, от которых по спине Хосока пробежал холодок. — Коллега, о котором ты говорил, очевидно, работал слишком поверхностно. Он искал физические зажимы, я же собираюсь работать с самой причиной твоего «недуга». Врач медленно подошел к креслу. Свет ламп отразился в стекле его очков, скрывая глаза. Он поставил коробочку на столик рядом с креслом и начал неспешно надевать перчатки, потирая их друг о друга с неприятным, шуршащим звуком. — Ты сказал, что не можешь расслабиться, — произнес он, останавливаясь между широко расставленными ногами омеги. — Это не удивительно. Ты пришёл сюда не лечиться, ты пришёл сюда, чтобы кто-то другой взял на себя ответственность за твой контроль. Ты хочешь, чтобы тебя заставили, верно? Хосок замер, чувствуя, как холодная кожа кресла неприятно липнет к разгоряченной коже бедер. Доктор наклонился, и омега ощутил терпкий запах его парфюма — не стерильный кабинет, а аромат дорогого табака и мускуса. — Разделся? — врач бросил быстрый, оценивающий взгляд на пах Хосока, и уголок его рта пополз вверх в хищной усмешке. — Отлично. Тогда не будем тратить время на прелюдии к осмотру. Мужчина потянулся к коробочке, но вместо медицинского прибора достал длинный, тонкий стержень из черного стекла. В тусклом свете кабинета он казался почти живым. — Твой предыдущий доктор выписал тебе таблетки, потому что испугался того, что ты по-настоящему хочешь, — доктор прошептал это прямо над самым ухом, и его дыхание обожгло кожу. — Но я не боюсь. Я собираюсь проверить, насколько глубоко зашло твое напряжение. Он нанёс прозрачный гель на стекло, и его глаза, наконец, встретились с глазами Хосока. — Если хочешь, чтобы я «снял напряжение», ты должен забыть о том, что ты здесь пациент. Сейчас ты — лишь объект моего исследования. И, предупреждаю: если ты попытаешься уйти или снова заговорить о правилах, я буду вынужден зафиксировать тебя более надежно. Ты ведь хочешь результат, а не разговоры, правда? Доктор сделал первый шаг — холодное, скользкое стекло коснулось входа, вызывая у Хосока резкий, непроизвольный выдох. — Расслабься, Хо. Или мне помочь тебе с помощью силы? Хосок сжал края кресла, чувствуя, как внутри начинает пульсировать странный, тягучий жар. — Ты… ты хоть понимаешь, что делаешь? Если я не получу результата, я подам на тебя жалобу, — прошептал омега, хотя его голос дрогнул, а таз невольно подался навстречу настойчивому стеклу. Врач коротко рассмеялся, и это движение — жесткое, уверенное — отправило стекло глубже. — Жалобу? — переспросил он, почти нежно проводя пальцами другой руки по внутренней стороне бедра Хосока. — Попробуй. Но после того, что я с тобой сделаю, ты вряд ли вспомнишь хоть что-то, кроме того, как именно я заставил тебя стонать. Ты готов к «глубокому» обследованию? — Не знаю к какому именно я обслуживанию готов, но, прошу, говорите о каждом своём действие наперёд, — на выдохе произнёс омега, придерживая свои колени дрожащими пальцами. Доктор на мгновение замер. Его взгляд, до этого изучающий и властный, на секунду стал почти скучающим, как у преподавателя, который слушает очередную просьбу первокурсника. Он медленно провел кончиками пальцев по краю стекла, оставляя на нём прозрачный след геля, и едва заметно усмехнулся. — «Действия наперёд»? — переспросил он, и в его голосе проскользнула нотка издевательской доброты. — Что ж, Хосок, если это поможет тебе не сойти с ума от ожидания — я согласен на твои условия. Но учти: если ты начнёшь просить меня остановиться, я сочту это за нарушение контракта. Мужчина подался вперед, вжимаясь коленом в мягкую обивку кресла между ног омеги, и начал говорить, четко, сухо, как на лекции, что только добавляло ситуации сюрреалистичного кошмара. — Итак, действие первое, — произнёс он, и его рука настойчиво, но не торопясь, начала вводить стеклянный стержень внутрь. — Я ввожу инструмент на глубину пяти сантиметров. Сейчас ты почувствуешь давление, так как твои мышцы всё ещё слишком напряжены, чтобы принять объект без сопротивления. Он надавил чуть сильнее. Хосок вздрогнул, вцепившись пальцами в колени так, что костяшки побелели. Внутри разлилось неприятное, распирающее чувство, смешанное с пугающим возбуждением. — Действие второе, — продолжал врач, не сводя с него глаз. — Я активирую чувствительность. Он сделал круговое движение стержнем, нащупывая ту самую точку, от которой у Хосока внутри всё сжалось. Это было резкое, почти электрическое ощущение — как будто по нервам пропустили слабый разряд тока. Омега выгнулся в пояснице, из его горла вырвался невнятный хрип. — Видишь? — прошептал доктор, склоняясь над самым лицом парня. Его дыхание было ровным, в отличие от сбивчивого дыхания Хосока. — Ты напрягся, но не убежал. Действие третье: я собираюсь начать ритмичные толчки, чтобы «просканировать» глубину твоего возбуждения. Ты будешь чувствовать, как я продвигаюсь дальше — к самому основанию. Если тебе станет больно — не кричи, просто дыши глубоко, как я учу. Мужчина сделал первый резкий толчок, глубокий и властный, и не дал Хосоку ни секунды на осознание. Омега вскрикнул, а врач добавил с той же ледяной точностью: — И запомни, Хосок: я буду предупреждать о каждом этапе, но я не обещаю, что это принесет тебе облегчение, которого ты ждешь. Скорее, это принесёт именно то, что тебе нужно. Продолжать? Или ты хочешь, чтобы я подробно описал, какой именно «интенсивности» достигнет твой стон через пару минут? — Продолжайте комментировать каждое своё действие, — сжав зубы, проговорил Хосок, чувствуя как чёлка на лбу моментально стала мокрая. Доктор удовлетворенно кивнул, словно получил подтверждение правильности хода своего эксперимента. Он не стал убирать руку от основания стержня, напротив — зафиксировал его, чтобы каждое движение передавалось Хосоку максимально отчётливо. — Принято. Ты просил детализации, ты её получишь, — его голос звучал пугающе ровно. — Действие четвёртое: я начинаю амплитудное вращение. Я буду медленно выводить стержень на два сантиметра назад и так же плавно загонять его обратно, смещая угол наклона. Сейчас ты почувствуешь, как раздражаются стенки твоего кишечника в зоне прямой кишки. Мужчина совершил движение — медленное, тягучее, заставляющее Хосока чувствовать каждый миллиметр холодного стекла, которое стремительно нагревалось от тепла его тела. Омега судорожно вздохнул, когда стержень коснулся чего-то, что заставило всё внутри сжаться в тугой узел. — Ты чувствуешь этот зажим? — врач следил за зрачками, не упуская ни одной искры боли или удовольствия. — Это твоя внутренняя защита. Ты пытаешься сопротивляться тому, что я делаю. Он сделал резкий акцент на слове «сопротивляться» и, не дожидаясь ответа, перешел к следующему: — Действие пятое: я приступаю к стимуляции предстательной железы. Сейчас я буду давить на переднюю стенку. Тебе может захотеться издать какой-то звук — не сдерживайся, это часть «диагностики». Его пальцы надавили — сильно, уверенно и именно туда, куда нужно. Хосок вскрикнул, впиваясь ногтями в свои же бедра, а врач продолжил комментировать, как будто диктовал отчет в медицинскую карту: — У пациента наблюдается выраженная реакция на раздражитель. ЧСС учащается, зрачки расширены, дыхание сбито. Действие шестое: я увеличиваю темп. Я буду повторять стимуляцию в ритме два удара в секунду. Если ты сейчас скажешь «хватит», я остановлюсь. Но тогда твой анус останется в этом состоянии напряжения на весь оставшийся день. Ты ведь не этого хочешь, Хосок? Доктор ускорился, и каждое движение стало ощущаться как удар, от которого в голове вспыхивали яркие белые пятна. — Ну же, говори, что ты чувствуешь? Твое тело все еще «не игрушка» или оно уже начало забывать, как спорить? Воспоминание ударило по сознанию Хосока внезапно, словно ледяная вода, выплеснутая на перегретый металл. Тот, самый первый визит к предыдущему врачу, казался сейчас нелепым, почти невинным фарсом по сравнению с этой выверенной, почти лабораторной жестокостью, разворачивающейся прямо здесь, в стерильной тишине кабинета. В памяти всплыл тот, другой врач — человек с суетливыми движениями и бегающим взглядом, который оправдывался за каждый свой неловкий тычок, бормоча извинения. Тогда всё было по-другому: формальный осмотр, неприятные, но сухие прикосновения, брезгливое выражение лица. Тот «специалист» пытался работать «по протоколу», но его пальцы, холодные и неумелые, лишь раздражали нервные окончания, не принося ни облегчения, ни того глубокого, почти животного удовлетворения, которое вырывалось из глубины существа сейчас. Тот разговор после — неловкий, полный взаимных упреков и стыда, — закончился тем, что Хосок ушел, чувствуя себя грязным и разочарованным, с рецептом на бесполезные успокоительные, которые не могли унять этот зуд внизу живота. А нынешний врач… мужчина был хищником, который изучил слабость Хосока до мельчайших деталей. Он не извинялся. Он препарировал его чувства с точностью скальпеля, превращая каждое движение в акт доминирования. Омега почувствовал, как этот контраст — между нелепой неуклюжестью прошлого и пугающей властностью настоящего — заставляет его содрогнуться. Он посмотрел на врача перед собой, на его сосредоточенное, лишённое жалости лицо, и осознал страшную истину: этот человек знал, что делает, и знал, что именно Хосок чувствовал тогда, в прошлый раз. Он знал, что тот «неудачный» визит был лишь катализатором, который сделал омегу еще более податливым для истинного «лечения». — Ты… — выдохнул Хосок, с трудом фокусируя взгляд на докторе, пока комната начинала плыть перед глазами. Его голос сорвался на хрип. — Ты даже не пытаешься сделать вид, что лечишь. Ты просто… ты просто наслаждаешься тем, как я теряю контроль, точно так же, как он, только… у тебя это получается гораздо профессиональнее. Врач остановился на долю секунды, его рука, сжимавшая основание стержня, напряглась, словно он перехватывал пульс самой ситуации. — «Профессиональнее»? — переспросил он, и в этом слове не было гордости, лишь холодная констатация факта. — Я не лечу тебя от твоей природы, Хосок. Я лечу тебя от иллюзии того, что ты можешь контролировать свои инстинкты. Тот коллега был дилетантом, который не понимал, с чем работает. Я же — хирург, который знает, где нужно сделать разрез, чтобы удалить твою гордость. Он сделал следующий шаг, не дожидаясь ответа. — Действие седьмое: я меняю угол давления. Сейчас я буду работать с латеральной зоной простаты, чтобы вызвать максимальное раздражение нервных узлов. Ты почувствуешь, как волна жара поднимается от самого низа вверх по позвоночнику. Это будет почти невыносимо, но именно так выглядит «исцеление» в моём исполнении. Доктор резко сместил напор, и Хосок, не успев даже вдохнуть, захлебнулся в собственном крике. Его тело вытянулось в струну, а сознание на мгновение померкло, оставив лишь ощущение горячего стекла внутри и тяжелого, давящего присутствия двух альф — настоящего и того, что остался лишь призраком в его памяти. — Ну, что скажешь, «не игрушка»? — прошептал доктор, и в его голосе слышалось торжество. — Твой предыдущий «врач» принёс тебе лишь разочарование. Я же принесу тебе правду о том, насколько глубоко ты готов прогнуться, если только я позволю тебе продолжить этот диалог. Продолжаем «диагностику»? Хосоку не понравилось, что этот врач оскорбил его выбор по поводу предыдущего, но он попытался взять все свои эмоции под контроль. — Да, продолжаем диагностику. Но давайте мы больше не будем в моём присутствии вспоминать вашего коллегу. Если бы я хотел поговорить о нём, то пошёл к нему, а к вам, — отчеканил омега, тихо замычав. Доктор на мгновение замер. Его глаза за стеклами очков блеснули холодным, оценивающим светом, словно он взвешивал дерзость омеги на невидимых весах. Несмотря на то что Хосок пытался держать себя в руках, его прерывистое дыхание и то, как сильно он вцепился в края кресла, выдавали его с головой. — Как пожелаешь, — ответил врач, и в его голосе прозвучала нотка странного, почти уважительного признания. — Имя того дилетанта в этом кабинете больше не прозвучит. Мы сосредоточимся исключительно на твоём состоянии. Мужчина сделал короткую паузу, позволяя Хосоку чуть прийти в себя, но не прекращая давления стержнем, который теперь казался частью его самого. — Действие восьмое, — проговорил он, возвращаясь к своему «отчету», но теперь в его тоне слышалось едва уловимое доминирование, которое заставило Хосока вздрогнуть. — Поскольку ты просишь продолжать, я меняю тактику. Я больше не буду работать только с одной точкой. Я начинаю синхронное воздействие. Врач свободной рукой скользнул к самому краю кресла, где под тонкой тканью халата угадывалось напряжение паха Хосока. Его пальцы — сухие, горячие, в перчатках, пропитанных гелем, — с силой сжали то, что омега так отчаянно пытался скрыть, заставляя его резко податься вперед. — Сейчас я буду совмещать внутреннее давление с внешним, — пояснил он, не обращая внимания на тихий мычащий стон омеги. — Действие девятое: я начинаю ускоренный ритм вращений стержня, одновременно задавая пульсирующее давление на основание твоего члена. Это вызовет эффект «зацикливания» нервной системы. Твой мозг не сможет отделить одно ощущение от другого, и ты почувствуешь, как грань между болью и наслаждением окончательно стирается. Доктор начал двигаться. Темп был невыносимо быстрым, методичным и абсолютно лишенным жалости. Стержень внутри двигался в одном ритме, а пальцы снаружи — в другом, создавая сложную, мучительную какофонию ощущений. — Ну же, — врач склонился к самому лицу Хосока, так что тот видел только его темные, сфокусированные глаза. — Ты хотел «результата»? Ты хотел «снятия напряжения»? Вот оно. Ты чувствуешь, как твоя гордость начинает крошиться? Скажи мне, Хосок… это всё еще «диагностика» или это уже то, что ты так боялся признать, когда выходил от того, другого врача? Он резко усилил нажим на оба «фронта», и Хосок почувствовал, как по его телу прошла судорога, грозящая сорвать с него все остатки маски спокойствия. — Отвечай, пока я не перешёл к десятому действию. Ты всё ещё контролируешь свои эмоции, или твоё тело уже начало умолять меня о большем? — Контролирую. Но уже не так тщательно, — сознался омега, его щеки порозовели, а губы немного задолжали. Врач едва заметно улыбнулся — это была не добрая усмешка, а довольный оскал хищника, который видит, как жертва всё глубже уходит в зыбучие пески. Он почувствовал, как мышцы внутри Хосока начали подергиваться в предчувствии неизбежного, и этот ответ омеги, пропитанный отчаянным упорством, только подстегнул его азарт. — «С трудом» — это уже признание поражения, Хосок, — прошептал доктор, его голос стал ниже, почти вибрирующим. — Но я ценю твою честность. Она делает этот процесс куда интереснее, чем если бы ты просто безмолвно подчинялся. Мужчина не ослабил хватку, напротив — его пальцы, сжимавшие корень члена Хосока, стали жестче, перекрывая путь к разрядке, которую омега так отчаянно искал своим телом. — Действие десятое, — произнёс врач, и в его тоне прозвучала сталь. — Я прекращаю стимулировать основание. Вместо этого я перехожу к «точечному воздействию» на область сфинктера, чтобы окончательно лишить тебя опоры. Он резко вытянул стержень почти до самого выхода и тут же, с силой, всадил его обратно, совершая короткие, частые движения именно там, где чувствительность была максимальной. Парень вскрикнул, а врач, наслаждаясь его беспомощностью, продолжал комментировать с пугающей бесстрастностью: — Твои сфинктеры работают в режиме экстренной защиты, пытаясь вытолкнуть инструмент. Это классический защитный рефлекс, который я сейчас подавлю. Действие одиннадцатое: я перехожу к полному растяжению. Ты почувствуешь, как я увеличиваю диаметр воздействия. Врач потянулся свободной рукой к лотку и, не сводя глаз с Хосока, взял второй, чуть более толстый стержень. Хосок увидел, как он медленно, с тягучим предвкушением, смазывает его гелем. — Если ты «контролируешь», то должен понимать: сейчас я введу второй стержень параллельно первому, — сказал он, его голос был холодным, как медицинская сталь. — Это даст тебе ощущение полного заполнения. Твой мозг взбесится от количества входящих сигналов. Он поднёс второй предмет к самому входу, чувствуя, как омега судорожно втягивает воздух. — Ну же, победитель. Если ты всё ещё в сознании — докажи мне, что ты не просто дрожащая оболочка, которая сейчас готова просить пощады. Скажи, ты всё ещё хочешь, чтобы я комментировал каждое действие, или ты готов наконец замолчать и позволить мне завершить «диагностику» так, как я считаю нужным? — Говори и делай, — одними губами попросил омега, прикрыл глаза и прерывисто задышал. Доктор на секунду остановился, словно смакуя этот момент — момент полного, безоговорочного подчинения, замаскированного под дерзкий вызов. В его глазах, отражавших холодный свет ламп, мелькнуло что-то пугающе близкое к искреннему восторгу. — Хорошо, Хо. Раз ты просишь, я буду предельно честен с тобой до самого финала, — голос врача стал совсем тихим, обволакивающим, лишенным той формальной сухости, которая была в начале. — Действие двенадцатое: введение второго элемента. Я не буду спрашивать, готов ли ты, потому что твое тело уже ответило за тебя. Мужчина плавно, но с неоспоримой уверенностью погрузил второй стержень рядом с первым. Хосок судорожно дёрнулся, его спина выгнулась дугой, а пальцы, сжимавшие края кресла, впились в обивку так, будто хотели ее разорвать. Ощущение наполненности стало абсолютным, почти болезненным, заполняя все пространство внутри омеги. — Действие тринадцатое: фиксация и синхронизация. Теперь я не буду двигать ими по отдельности. Я заставляю их работать как единое целое. Врач обхватил оба стержня сразу и начал совершать медленные, глубокие движения. Каждый толчок отдавался в самых глубинах сознания омеги, заставляя его мир сузиться до размеров этого кабинета, звука шаркающих по полу перчаток и тяжелого, горячего дыхания альфы. — Ты чувствуешь, как это меняет всё? — прошептал врач, склонившись так близко, что его губы коснулись потной кожи на щеке парня. — Теперь ты не можешь сосредоточиться ни на чём другом. Твои мысли, твоя гордость, твой «контроль» — всё это вытесняется одним лишь ощущением того, как я заполняю тебя. Он сделал резкий, глубокий выпад, и Хосок едва не захлебнулся собственным стоном, прикусив губу до крови. — Действие четырнадцатое: я перекрываю тебе кислород — метафорически, разумеется, — добавил он с опасной усмешкой, проводя ладонью по животу Хосока, который ходил ходуном от каждого движения внутри. — Я начинаю ритм, который лишит тебя возможности думать о том, кто ты и зачем сюда пришел. Только ты, я, и эта «диагностика», которая сейчас станет для тебя единственной реальностью. Мужчина ускорился, переходя в тот самый темп, о котором предупреждал. Его голос стал звучать как гипнотический шепот: — Ну же, Хосок, дыши. Если ты всё ещё «контролируешь», то почему твои бедра сами подаются мне навстречу? Скажи мне, как называется это чувство, когда «победитель» понимает, что проиграл всё до последней капли? Омега открыл глаза, несколько секунд помогал, убрал со своего лба чёлку: — Я не знаю как называется это чувство, но я знаю, что ты сейчас получишь экстаз раньше меня. Ты ведь будешь гордиться своим поступком, ведь у тебя получилось разбудить оба тела. И своё, и моё, — не совсем внятно пробормотал Хосок и перевёл взгляд на половые органы мужчины. Доктор замер на долю секунды, и в этой паузе, зависшей в воздухе, словно натянутая струна, отчетливо слышалось тяжелое, прерывистое дыхание обоих. Его рука, удерживающая стержни, заметно напряглась, вены на предплечье вздулись, а пальцы сжались так сильно, что костяшки побелели. Взгляд врача, прикованный к глазам Хосока, на мгновение утратил свою холодную отстраненность, сменившись чем-то куда более темным и первобытным. — Ты чертовски наблюдателен для человека, который находится на грани нервного срыва, — хрипло произнес он. Его голос больше не был сухим отчетом; теперь в нем вибрировала неприкрытая, едва сдерживаемая ярость, смешанная с глубоким удовлетворением. Мужчина не отстранился. Напротив, он подался еще ближе, так что их тела в области паха оказались плотно прижаты друг к другу. Через тонкую ткань брюк омега отчетливо ощущал, как сильно напрягся и как отчаянно реагирует на его провокацию сам врач. Эта физическая близость, это осознание того, что его слова достигли цели — пробили броню холодного «исследователя» — заставило сердце Хосока пропустить удар. — Действие пятнадцатое: полная синхронизация, — прорычал врач, хотя на этот раз комментарий прозвучал как признание собственного поражения в этой игре за хладнокровие. Он резко, почти агрессивно сменил угол воздействия, совершая серию рваных, впивающихся вглубь движений, которые не оставляли Хосоку ни единого шанса на передышку. Каждое движение сопровождалось коротким, резким вдохом самого врача. Он больше не пытался казаться отстраненным: его профессиональная маска окончательно растворилась в жаре, который они оба создали в этом тесном пространстве. — Ты думаешь, я горжусь тем, что заставил тебя стонать? — доктор почти прорычал это в самое лицо омеги, его глаза потемнели до такой степени, что зрачки почти поглотили радужку. — Нет. Я горжусь тем, что, будучи «врачом», я смог довести тебя до состояния, когда тебе плевать на диагнозы, плевать на протоколы и плевать на то, кто из нас первым достигнет пика. Ты прав, Хо: мы оба — рабы этого момента. И если я получу разрядку первым — это будет лишь закономерный финал твоей дерзости. Врач снова рванул стержни на себя, заставляя Хосока вскрикнуть — пронзительно, искренне, без попытки сдержаться. Доктор начал двигаться стремительно, переходя на темп, который граничил с насилием, но был пропитан такой острой, болезненной жаждой, что сопротивление стало невозможным. — Действие шестнадцатое: стимуляция кульминации, — уже почти выкрикнул он, окончательно сбрасывая оковы сдержанности. Мужчина вжимался в омегу, наваливаясь на него всем весом, и его рука, до этого момента лишь управлявшая инструментом, начала хаотично, яростно оглаживать живот Хосока, спускаясь ниже, к самому эпицентру. — Смотри на меня! — скомандовал он, впиваясь пальцами в бедра омеги, фиксируя их в максимально открытой позиции. — Ты хотел, чтобы я первым сорвался? Ты хотел увидеть, как «ледяной врач» теряет контроль? Наблюдай, Хосок. Наблюдай за тем, как твоя красота разрывает меня на части. Ты хотел вознаграждения? Вот оно — ты сделал меня своим заложником не меньше, чем я сделал тебя своим пациентом. Каждое его движение теперь сопровождалось невнятным, низким рычанием, и в этом звуке Хосок услышал то, что искал: он перестал быть просто объектом. Он стал причиной этого безумия. Стержни внутри двигались в такт пульсации альфы, и с каждым толчком чувство того, что они оба сгорают в одном огне, становилось всё острее, превращая их осмотр в хаос, где не было ни пациентов, ни врачей, а осталась лишь чистая, неконтролируемая энергия, требующая немедленного исхода. — Я не думал, что меня могут так завести мужчины в белых халатах, — усмехаясь застонал омега, а затем резко прогнулся в пояснице, судорожно хватая ртом воздух. Этот стон, вырвавшийся из самой глубины груди Хосока, стал последней искрой, упавшей в пороховой погреб. Врач, чьи движения до этого момента были отточенными и расчетливыми, окончательно перестал напоминать медика. В его глазах — темных, расширенных от адреналина и желания — отражалось лишь чистое, первобытное торжество. — «Завести»? — эхом отозвался он, и его голос сорвался на низкий, вибрирующий рык. — Ты даже не представляешь, насколько это «заводит» меня. Он резко подался вперед, вжимаясь в Хосока так плотно, что их тела, казалось, слились в единое целое. Его рука, свободная от контроля над стержнями, вцепилась в волосы на затылке омеги, заставляя того запрокинуть голову еще дальше назад, открывая шею. — Действие семнадцатое: полная потеря профессиональных границ, — прохрипел врач, больше не заботясь о том, чтобы комментировать что-либо в медицинском стиле. Мужчина перехватил оба стержня и совершил один, невероятно глубокий и властный толчок, который заставил Хосока вскрикнуть, выгибаясь в пояснице до боли в позвоночнике. В эту секунду врач сам издал сдавленный звук, похожий на стон, который он с трудом подавил, прикусив собственную губу до крови. Его тело, напряженное до предела, начало неконтролируемо подрагивать. — Ты ведь именно этого хотел, правда? — прошептал он, тяжело дыша прямо в приоткрытые губы Хосока. Его вторая рука, всё еще сжимавшая пах омеги, с силой потянула вверх, ускоряя пульсацию в нижней части живота парня. — Показать мне, что я — такой же человек, как и все остальные, кто хочет тебя? Что я не могу устоять перед тем, как ты выгибаешься под моими руками? Врач нанёс ещё серию ударов — ритмичных, быстрых и невыносимо точных. Каждое движение внутри Хосока ощущалось как электрический разряд, проходящий через всё тело, заставляя нервные окончания пульсировать в унисон с его собственным сердцебиением. — Ну же, — рыкнул он, окончательно сбрасывая маску. — Давай, Хо! Разрушай меня! Покажи мне, насколько сильно ты можешь «завести» того, кто собирался всего лишь «провести диагностику»! Он чувствовал, как внутри омеги всё сжимается — это были судороги, предвестники того самого финала, который он так отчаянно вырывал у Хосока. Врач сам был на грани, его собственное дыхание стало рваным и шумным, а ритм движений — хаотичным и яростным. — Ещё один раз, — прошептал он, вжимаясь в омегу всем своим весом, подавляя его сопротивление и заставляя отдаться этому шторму без остатка. — Еще одно движение, и мы оба узнаем, что такое истинный диагноз. Готов?! В этот момент в кабинете, казалось, остановилось время: только тяжелый, густой воздух, запах пота, антисептика и их сплетённых инстинктов, ведущих к неизбежному взрыву. — Да… — на выдохе прошептал Хосок, и его пальцы переместились на плечи врача, сжимая ткань до хруста в костяшках. В этот момент последние остатки стерильности в кабинете испарились, сменившись густой, почти осязаемой атмосферой первобытного желания. Врач, чьи пальцы до этого момента действовали как инструмент препарирования, теперь вцепился в края кресла с такой яростью, будто пытался удержаться на краю пропасти. Его дыхание — тяжелое, с хриплыми нотами — сбилось в ритме с судорожными вдохами Хосока. «Действие восемнадцатое: пиковая нагрузка…». Доктор, чьё лицо исказилось от смеси почти болезненного наслаждения и нескрываемого доминирования, всадил оба стержня до самого основания, фиксируя Хосока в положении, где каждое движение отдавалось в самой глубине сознания омеги. Врач буквально впечатался в него своим телом, используя каждый сантиметр пространства, чтобы подавить любое желание омеги к бегству. Когда пальцы Хосока с хрустом сжали ткань на его плечах, врач не отстранился — он прижался еще плотнее, чувствуя, как ткань его халата рвется под напором чужих ногтей. — Ты привел меня в этот хаос, Хосок, — прорычал он прямо в губы омеги, каждое слово вибрировало в самой глотке. — Ты хотел, чтобы я перестал быть «врачом»? Что ж, поздравляю. Теперь здесь нет пациента. Есть только ты, я и эта чертова бездна, в которую мы летим. Он перешел к заключительному этапу — серии коротких, стремительных и невыносимо глубоких толчков, которые выбивали из Хосока воздух. Врач двигался так, словно хотел стереть грань между ними, словно пытался вытеснить из омеги всё, кроме ощущения своего присутствия. Внутренние стенки Хосока, спазмированные от чудовищного удовольствия, сжимали стержни, отчего врач издал сдавленный рык, теряя последнюю связь с рассудком. Мир Хосока схлопнулся до пульсирующей точки внизу живота, где боль окончательно переплавилась в чистое, ослепительное блаженство. Когда его тело выгнулось в последнем, неконтролируемом рывке, он почувствовал, как врач — до этого момента такой непробиваемый и расчетливый — тоже срывается. Доктор резко, в полную силу, всадил инструменты еще глубже, заставляя парень закричать в тишину кабинета, и в этот же миг его хватка на плечах омеги стала железной. Его лицо, обычно маскообразное и холодное, сейчас было искажено гримасой почти животного экстаза, а в глазах, устремленных прямо на Хосока, читалось чистое безумие. — Смотри на меня! — выдохнул он, срываясь на крик в кульминационный момент, когда их тела содрогнулись в унисон. — Посмотри, что ты со мной сделал! В кабинете повисла звенящая тишина, прерываемая лишь их общим, рваным дыханием, которое никак не могло успокоиться. Стержни в теле Хосока теперь ощущались как инородные, холодные объекты, но жар внутри всё ещё полыхал, не давая прийти в себя. Врач медленно осел, опираясь руками на плечи омеги, и на несколько секунд просто замер, тяжело дыша на потную кожу, приходя в себя от той ярости, которую они оба только что высвободили. Его перчатки, скользкие от геля и пота, неприятно липли к коже, напоминая о том, что формально этот «осмотр» всё ещё продолжается. Когда, спустя бесконечно долгие мгновения, он наконец поднял голову, в его взгляде больше не было той «лабораторной» холодности. В нём светилась опасная, пугающая близость человека, который только что добровольно сжег свои мосты. Он медленно отстранился, вытягивая стержни из тела Хосока с небрежной грацией, и, глядя на омегу, чей взгляд был всё ещё затуманен эйфорией, тихо произнёс: — Ну что, «диагностика» прошла успешно? Или мне стоит назначить тебе повторный сеанс? Ведь по всем медицинским показателям… тебе сейчас нужно ещё очень много «лечения». — И в какой позе мы будем проводить наше лечение в следующий раз? — также заторможено поинтересовался омега и попытался перевернуться на бок. Врач, чье дыхание всё ещё было сбивчивым, а взгляд — подозрительно расфокусированным, придержал Хосока за бёдро, не давая ему окончательно перевернуться. В этом движении больше не было лабораторной жесткости, но сквозило властное право собственности, которое он, кажется, только что закрепил за собой в этом кабинете. Он медленно выпрямился, стягивая с рук пропитанные гелем перчатки, и с небрежным равнодушием отбросил их в сторону лотка, где они с глухим звуком упали на металл. — В следующей позе, Хосок, — его голос стал бархатным, с легкой хрипотцой, от которой по коже омеги снова пробежали мурашки. — Я буду выбирать не по медицинскому протоколу, а по степени твоей податливости. И если сегодня ты был моим «пациентом» в кресле, то в следующий раз я хочу, чтобы ты был тем, кто сам приползет ко мне за очередной дозой «терапии». Мужчина склонился над Хосоком, чьи волосы были в полном беспорядке, а глаза — всё ещё подернуты туманом недавней разрядки. Врач провел тыльной стороной ладони по влажному от пота лбу омеги, смахивая прилипшую прядь. — Скажем… — он на секунду задумался, оглядывая кабинет, словно оценивая его как пространство для новой игры, — …поза «на коленях» кажется мне самой подходящей для признания твоей полной некомпетентности в попытках контролировать себя. Как думаешь, твои суставы готовы к тому, чтобы оставаться в таком положении столько времени, сколько мне понадобится для «глубокого изучения»? Доктор усмехнулся, глядя на то, как Хосок пытается сфокусироваться. — И не пытайся перевернуться на бок. Считай это моим первым назначением на следующий визит: ты будешь лежать именно так, как я скажу, пока я не решу, что мой «осмотр» окончен. А сейчас… — он выпрямился, снова становясь напускным «доктором», хотя в уголках его глаз всё еще плясали искры недавнего безумия. — …одевайся. У меня через пятнадцать минут следующий пациент. И, поверь, ты не хочешь, чтобы он застал тебя в таком… «терапевтическом» состоянии. Доктор протянул Хосоку одноразовую салфетку, его движения были теперь почти нежными, но взгляд оставался острым, как скальпель. — Завтра в то же время? Или ты предпочтёшь, чтобы я сам назначил тебе дату, исходя из твоих показателей «нервного перенапряжения»? Услышав последний вопрос врача, Хосок сосредоточено нахмурился. Парень несколько секунд полежал на спине, потом перевернулся на живот. Его дрожащие колени согнулись, и тело приняло позу «кошечки». Он внимательно посмотрел через плечо, хрипло спросив: — В следующий раз должна быть вот такая поза? Я правильно всё понимаю? Если да, то о каком другом пациенте может идти речь, если мы ещё не достигли нужного нам эффекта? — Хосок хитро улыбнулся. Он немного помолчал, а затем чуть быстрее добавил: — Если ты согласишься сейчас провести то, что ты задумал, я заплачу за несколько сеансов одновременно. Сегодня же. После того, как мы закончим, я отдам тебе в руки столько тысяч вон — сколько ты скажешь, — омега слабо улыбнулся и немного покрутил ягодицами. Врач замер. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как гудит лампа дневного света под потолком. Его рука, которая до этого тянулась к папке с медицинскими картами, замерла в воздухе, а затем медленно опустилась на стол. Взгляд, который он бросил на Хосока — на эту вызывающую, изгибающуюся в кресле фигуру, — перестал быть просто профессиональным или даже заинтересованным. Он стал голодным. Маска «холодного доктора» с треском разлетелась вдребезги. — Ты решил превратить мой кабинет в личный публичный дом? — его голос звучал как низкий, вибрирующий рокот, от которого у Хосока по позвоночнику прошла очередная волна жара. Мужчина медленно обошел стол. Теперь он двигался не как врач, а как хищник, который наконец-то дождался, пока добыча сама загонит себя в капкан. Он остановился вплотную к креслу, глядя на Хосока сверху вниз, и его пальцы грубо, но уверенно легли на пояс омеги, прижимая его к обивке. — Знаешь, в чем твоя ошибка, Хо? — он наклонился так низко, что его дыхание опаляло кожу на шее омеги. — Ты думаешь, что если ты предложишь деньги, то сможешь купить мое внимание. Но ты уже купил меня своим поведением пять минут назад. И никакие тысячи вон не стоят того удовольствия, которое я получу, заставляя тебя умолять о том, чтобы этот сеанс никогда не заканчивался. Он резко провёл ладонью по пояснице Хосока, с силой надавливая на позвонки, заставляя того еще ниже прогнуться в той самой позе «кошечки». — Насчет «другого пациента»… — он усмехнулся, и в этой улыбке было столько яда и похоти, что Хосоку перехватило дыхание. — Я просто сказал, что у меня запись. Но кто сказал, что я не могу её отменить ради такого «сложного случая»? У меня есть право на индивидуальный подход, не так ли? Врач с силой сжал бедра омеги, притягивая его крестец к своим бёдрам. — Ты хочешь заплатить? Хорошо. Но платить ты будешь не деньгами. Твоя валюта — это твоя покорность. Сегодня ты не выйдешь отсюда, пока я не изучу каждую точку твоего напряжения до последней искры. Он потянулся к замку на дверях кабинета и одним щелчком повернул ключ. Громкий звук металла, ударившегося о металл, эхом разнёсся по стерильному помещению. — Действие девятнадцатое: полная блокировка доступа. Теперь мы здесь одни. Никаких «других пациентов», никаких перерывов, никакой спешки. Ты сам попросил «продолжить», Хосок. Теперь не жалуйся, если я решу задержаться здесь до утра. Мужчина рывком развернул Хосока в кресле так, чтобы тот оказался лицом к нему, и его глаза, пылающие темным огнем, впились в лицо омеги. — А теперь… напомни мне, какой именно «эффект» мы должны были достичь? Потому что мне кажется, я только что придумал гораздо более интересную программу терапии. Ты готов узнать, как именно выглядит «неограниченный сеанс»? Хосок тоже максимально внимательно смотрел в глаза мужчины. В его собственных омутах появились озорные искорки. — Про свой «эффект» я напомню чуть позднее, а пока что мне очень интересно узнать… Какие мысли у тебя в голове, мой персональный доктор, который подарил мне сегодня двойное проникновение, — омега потянулся пальцами к шее врача и осторожно прикоснулся подушками к сонной артерии. Врач замер под прикосновением, его пульс под пальцами Хосока отозвался резким, отчетливым ударом — быстрым, как барабанная дробь. На секунду в кабинете воцарилась тишина, в которой слышалось только прерывистое дыхание обоих. Мужчина перехватил запястье Хосока, несильно, но властно, и прижал его ладонь к своей шее, не позволяя отстраниться. Он смотрел на омегу с таким выражением, словно видел его впервые — не как пациента, не как объект исследования, а как нечто, что вдруг стало для него опаснее любого скальпеля. — Мысли? — его голос прозвучал как хриплый шепот. — Ты хочешь знать, что у меня в голове, после того как ты только что заставил меня сбросить маску, которую я носил годами? Врач медленно подался вперед, сокращая расстояние до минимума, пока их носы почти не соприкоснулись. Его взгляд скользнул по лицу Хосока, задерживаясь на припухших губах и озорном блеске в глазах, который сейчас казался ему самым провокационным зрелищем в мире. — Моя первая мысль была — выставить тебя за дверь, как только ты заговорил о «предыдущем докторе», — признался он, и в этом признании чувствовалась пугающая искренность. — Вторая — что ты самая невыносимая, наглая и чертовски соблазнительная проблема, с которой мне когда-либо приходилось сталкиваться. А сейчас… — он чуть сильнее вдавил запястье Хосока в свою кожу, заставляя того чувствовать каждый удар своего сердца. — Сейчас я думаю о том, что протоколы — это для слабых. И что твоя идея о «нескольких сеансах» — это самое разумное, что ты предложил за всё время нашего знакомства. Он резко выпрямился, увлекая Хосока за собой, заставляя его подняться из кресла, чтобы оказаться вровень с ним. Врач прижал его к краю стола, на котором лежали холодные металлические инструменты, до сих пор покрытые остатками геля. — Ты называешь меня «своим персональным доктором»? — он горько усмехнулся, проводя рукой по волосам Хосока и сминая их. — Значит, ты должен знать, что персональный врач несет полную ответственность за состояние своего пациента. А твое состояние, Хо, требует радикальных мер. Он придвинулся совсем близко, так что Хосок почувствовал, как твердость его бедра упирается в живот омеги через ткань брюк. — Раз ты хочешь знать, что у меня в голове… — он прошептал это, едва касаясь губами уха омеги. — …я думаю о том, сколько времени у меня уйдет на то, чтобы ты перестал ассоциировать меня со словом «доктор» и начал ассоциировать с чем-то гораздо более личным. И о том, что сегодняшний «эффект» — это лишь разминка перед тем, как я выверну тебя наизнанку, чтобы ты наконец-то забыл, что такое «контроль». Врач отстранился ровно настолько, чтобы увидеть реакцию Хосока, и в его глазах больше не было игры — только сосредоточенная, темная решимость. — Ну же, — он слегка подтолкнул его бедрами, прижимая плотнее к краю стола. — Ты обещал напомнить про свой «эффект». Я весь во внимании. И учти: если твоё предложение меня не впечатлит, я перейду к «лечению» без лишних слов. Ты готов доказать, что стоишь отмены моей записи на вечер? — «Эффект»… Даже не знаю. Но… Чтобы ты начал ассоциироваться у меня с чем-то личным, у меня должно пройти вождение и страх того, что ты после первого раза оттолкнёшь меня. Например ты можешь притвориться моей второй половинкой, которая хочет, чтобы я выстанывал его имя в то время, когда будут нежно или грубо вбиваться в моё нутро? — нервно предположил Хосок. В кабинете, где еще мгновение назад витало напряжение профессионального вызова, воздух вдруг стал густым и удушливо-сладким. Предложение Хосока повисло между ними, как наэлектризованный клинок, обнажая всю хрупкость и скрытую отчаянную потребность, которую омега так искусно прятал за иронией. Врач замер. Его руки, всё ещё удерживающие Хосока у края стола, слегка дрогнули. Он смотрел на него долго, пронизывающе — так, будто пытался прочесть не медицинскую карту, а саму душу, спрятанную за этими распухшими от укусов губами и неспокойным взглядом. В этом взгляде больше не было ни капли той лабораторной отстраненности, что была в начале сеанса. Напротив, в его темных глазах на мгновение промелькнула тень чего-то болезненно-искреннего, сменившаяся новой волной алчного собственничества. — Ты хочешь, чтобы я разыграл для тебя спектакль? — голос врача упал до низкого, почти вибрирующего рокота, от которого у Хосока внутри всё отозвалось ответным трепетом. — Чтобы я притворился тем, кто принадлежит тебе без остатка, и в то же время тем, кто владеет тобой до последней клеточки? Ты ставишь очень опасную планку, Хосок. Ведь если я войду в эту роль, я не выйду из неё, пока не выпью тебя до дна. Он медленно, почти ритуально, перенес ладонь со спины Хосока на его затылок, запуская пальцы в мягкие волосы и слегка потягивая их назад, заставляя омегу подставить шею. — Хорошо, — выдохнул он, и это «хорошо» прозвучало как клятва, данная в темноте. — С этого момента мы забываем о «пациенте» и «враче». В этом кабинете больше нет белых халатов и протоколов. Есть только мужчина, который жаждет твоей близости, и омега, который так отчаянно боится быть отвергнутым, что просит своего палача сыграть роль возлюбленного. Мужчина прижался своим лбом ко лбу Хосока, закрывая глаза. — Представь: я прихожу домой после тяжелого дня. Я вижу тебя — такого же взвинченного, как сейчас. Я не спрашиваю, как прошел твой день, я просто хочу почувствовать, что ты — мой. И в тот момент, когда я начну входить в тебя — нежно, как будто ты самый ценный фарфор, или грубо, как будто я хочу оставить на тебе клеймо своего имени — я буду шептать тебе прямо в губы: «Хо, посмотри на меня. Скажи, кто твой? Чьё имя ты выстанываешь, когда не можешь больше выносить этой сладости?» Врач резко дернулся, прижимаясь к Хосоку всем телом, чувствуя его дрожь всем своим существом. — Я буду требовать от тебя этого имени снова и снова, до тех пор, пока ты не начнешь произносить его в бреду, не задумываясь. И поверь мне, после этого ты уже никогда не будешь бояться, что я тебя оттолкну. Напротив, ты будешь молить меня о том, чтобы я остался в тебе навсегда. Доктор резко потянул Хосока на себя, усаживая его на край стола, раздвигая ноги омеги своими коленями. В его движениях появилась та самая нежность, перемешанная с властностью, о которой просил Хосок. — Ну же, мой хороший, — прошептал он, теперь уже гораздо мягче, почти ласково, но с той же пугающей глубиной в глазах. — Начни. Скажи мне, как я должен к тебе обратиться сейчас, чтобы ты понял: это больше не игра? Какое имя ты хочешь, чтобы я произносил, когда буду вбиваться в тебя, стирая грань между болью и экстазом? Назови меня так, как ты бы назвал своего любимого человека, и тогда я покажу тебе, что значит быть «личным» в моём понимании. Его пальцы начали медленно расстегивать пуговицы на рубашке Хосока, а взгляд оставался прикованным к его лицу, ловя каждую тень сомнения и каждую искру решимости. Это был момент, когда всё — страх, жадность, жажда близости и власть — сплелось в один узел, который было невозможно разрубить, можно было только затянуться в нём ещё туже. Хосок впитывал каждое слово мужчины, также он плавился от каждого чужого действия. Его ноги послушно раздвинулись ещё шире, руки обняли за шею. — Я хочу называть тебя твоим настоящим именем и добавлять в конце «и». Хочу назвать тебя «любимым», «родным», «желанным»… Хочу знать нравится тебе самому такое обращение. Назвал бы ты так меня, если бы я не попросил? Или эта просьба тебя не отягощает? Скажи мне правду. Если что-то не нравится, скажи. Мы постепенно придумаем что-нибудь другое. Только, умоляю, не используй псевдоним, — простонал омега. В кабинете воцарилась тишина, тяжелая и наэлектризованная, как воздух перед грозой. Признание Хосока прозвучало почти как молитва, обнажив всю ту беззащитность, которую он так долго скрывал. Врач замер, его пальцы, еще секунду назад расстегивавшие рубашку, застыли на пульсирующей жилке у горла омеги. В его глазах — темных, глубоких, лишенных прежней «медицинской» отстраненности — отразилось нечто вроде шока, сменившегося острой, почти болезненной нежностью. Мужчина медленно выдохнул, прикрыв глаза, и прижался своим лбом к плечу Хосока, тяжело вдыхая аромат его кожи, смешанный с запахом их общего пота и легкой горечью антисептика. — Знаешь, Хосок… — его голос был глухим, лишенным всякого налета бравады. — Ты сейчас произнес то, чего я сам боялся осознать. Псевдонимы, маски, холодные протоколы — это был мой способ не чувствовать себя живым. Но то, что ты предлагаешь… это не отягощение. Это единственное, что кажется мне настоящим в этом стерильном аду. Мужчина поднял голову, и Хосок увидел, как его лицо, обычно скрытое за маской властности, вдруг стало пугающе человечным. Он мягко взял Хосока за подбородок, заставляя его смотреть прямо в глаза. — Называть меня так? — он произнес это с какой-то благоговейной серьезностью, почти не веря в собственную удачу. — Если ты назовешь меня своим, если ты добавишь это «и» к моему имени, я буду принадлежать тебе так, как никогда не принадлежал самому себе. Для меня это не просто слова. Это… разрешение перестать быть врачом и стать тем, кто готов защищать тебя, баловать тебя и владеть тобой каждую секунду, когда мы наедине. Доктор подался вперед и едва ощутимо, почти невесомо коснулся губами уголка рта Хосока, затем прошелся по линии челюсти, останавливаясь у самого уха. — Правду хочешь? — прошептал он, и в его голосе прозвучало признание, которое было опаснее любого хирургического вмешательства. — Меня не просто не отягощает это обращение. Оно сжигает меня изнутри, потому что я всю жизнь ждал, что кто-то посмеет заглянуть за мой халат и увидеть не «господина Пака», а человека, который так же сильно нуждается в нежности, как и в доминировании. Он обхватил Хосока за талию и рывком приподнял, усаживая удобнее, при этом прижимаясь к нему так тесно, что не оставалось ни единого миллиметра воздуха между их телами. — Ты называешь меня своим «родным» и «любимым»… — он произнес эти слова с таким трепетом, будто пробовал их на вкус. — И я буду называть тебя так же. А теперь, раз мы решили вопрос с именами… ты готов услышать, как именно «любимый» будет обращаться со своим «желанным»? Он прижался к нему, его дыхание опаляло, а рука на затылке Хосока стала мягче, но еще настойчивее. — Скажи моё имя, Хо. Скажи его сейчас, не как врачу, а как человеку, который только что отдал тебе свое сердце в обмен на твой стон. Назови меня, и я покажу тебе, что значит быть по-настоящему «личным» в каждом твоём вдохе. В его взгляде, прикованном к лицу омеги, читалось безмолвное обещание: он больше никогда не отпустит его в тот холодный мир, где не было места любви и страсти. — Чимин-и… Мой Чимин-и, — пытаясь поймать губы доктора для полноценного поцелуя, на выдохе прошептал омега. Звук его имени, произнесенный с той самой добавленной ласковой частицей, подействовал на Чимина как мощный электрический разряд, прошивший саму суть его существа. В тот момент, когда Хосок — такой уязвимый, такой отчаянно ищущий близости — произнес «Чимин-и», все стены, которые он возводил годами, все доспехи холодного профессионализма и врачебной отстраненности рассыпались в прах. Мужчина не просто поцеловал его. Он обрушился на него, как шторм, который долго сдерживал свою ярость, чтобы превратить её в нечто иное — в безудержную, всепоглощающую страсть. Его губы, сначала жадные и требовательные, быстро сменили тактику, становясь нежными, почти благоговейными. Он смаковал каждый миллиметр кожи Хосока, словно пытался выпить из него всю ту горечь и страх, которые копились в омеге после визита к другому врачу. — Да… — Чимин выдохнул это прямо в приоткрытые губы парня, и в этом коротком слове слышалось столько облегчения и жажды, сколько не было за все годы его практики. — Именно так. Зови меня так. Только так. Он оторвался от его губ, лишь чтобы скользнуть к чувствительной ложбинке между плечом и шеей, оставляя там влажные, горячие следы. Его руки больше не «проводили осмотр» — они требовали, они ласкали, они владели. Чимин подхватил Хосока под бедра, заставляя его обвить себя ногами ещё плотнее, и прижал к себе так сильно, что их сердца начали биться в унисон — хаотично, гулко, превращаясь в один общий ритм. — Ты даже не представляешь, что ты сделал, — пробормотал мужчина, прикусывая мочку уха Хосока, заставляя того вздрогнуть и прогнуться в пояснице. — Ты думал, что пришел к доктору, чтобы снять напряжение. Но ты превратил меня в того, кто теперь будет зависеть от твоих стонов больше, чем от любого медицинского протокола. Чимин плавно, почти магически, вновь вернул их в ту позу, о которой просил Хосок, но теперь в ней не было ни капли издёвки. Он поставил его на колени на холодную, жесткую поверхность стола, но сам прижался к нему со спины, обнимая за плечи, как самое дорогое сокровище. Его дыхание было рваным, а взгляд, устремленный куда-то в пустоту над плечом Хосока, был затуманен эйфорией. — Мой желанный… — доктор повторил эти слова, словно пробуя на вкус запретный плод. — Ты просил нежности? Ты просил грубости? Ты получишь и то, и другое. Я буду изучать тебя так, как никто никогда не изучал. Я буду вбиваться в тебя с такой яростью, чтобы ты забыл, как дышать, а потом буду целовать каждый твой след, как будто ты — святыня. Он медленно опустил руки ниже, к самому эпицентру их общего безумия, чувствуя, как Хосок снова начинает плавиться под его пальцами. Чимин больше не комментировал действия, как «врач». Теперь он шептал обещания, как любовник, охваченный наваждением. — Скажи это снова, — потребовал он, вжимаясь в него всем телом, чувствуя, как внутри Хосока вновь рождается пульсация, которая должна была стать их общим экстазом. — Скажи это, Чимин-и… и я покажу тебе, как сильно твой «родной» может тебя любить, когда вокруг нет никого, кроме нас двоих и этого чертового кабинета, который сегодня станет для нас всем миром. Он начал двигаться — медленно, сводя омегу с ума своей неспешностью, каждое движение сопровождалось поцелуями в позвоночник, в плечи, в основание черепа. Это было не лечение. Это было превращение двух одиноких душ в единое целое, где каждый стон был признанием, а каждый толчок — клятвой верности, скрёпленной страстью, которую они оба так долго отрицали. В кабинете, где еще мгновение назад воздух был пропитан запахом антисептика и стерильной чистоты, теперь витал лишь тяжелый, дурманящий аромат их тел и разгоряченной кожи. Одежда, ставшая ненужным барьером между ними, была отброшена в сторону, превратившись в бесформенную кучу на полу, и с каждым движением эта нагота ощущалась всё острее, как сброшенные оковы. Теперь не было ни белых халатов, ни титулов, ни скрытых за спиной инструментов — только двое мужчин, обнаженных не только физически, но и эмоционально, стоящих на грани полного растворения друг в друге. Чимин замер, позволяя себе секунду, чтобы просто смотреть на Хосока. Без ткани, скрывавшей его изгибы, омега казался ему самым хрупким и в то же время самым желанным существом на свете. Его кожа, подсвеченная холодным светом ламп, местами уже покрылась розовыми пятнами от их близости, а дыхание сбивалось, создавая рваный ритм, который отдавался где-то в самой глубине груди альфы. — Смотри на меня, — прошептал Чимин, и в этом требовании не было былой властности, лишь отчаянное желание быть увиденным. Он медленно опустился на колени прямо перед Хосоком, превращая их положение из доминирующего в почти благоговейное. Его ладони, теплые и уверенные, медленно скользнули по бёдрам омеги, изучая каждый дюйм, каждую линию, словно он заучивал карту, по которой ему предстояло совершить свое самое важное путешествие. Хосок, опираясь на холодный металл стола, вздрогнул, когда кончики пальцев Чимина прошлись по его чувствительной коже, оставляя за собой дорожки мурашек. Доктор начал целовать его, но не там, где требовала инстинктивная жажда, а медленно, методично, с какой-то извращенной нежностью. Его губы касались каждого чувствительного участка — от внутренней стороны бедер до узкой полоски живота, где кожа Хосока отзывалась судорожным напряжением. Он вдыхал запах своего омеги, чувствуя, как этот аромат проникает в легкие, вытесняя всё остальное. Для альфы сейчас не существовало ни расписания, ни пациентов, ни самой клиники; был только этот дрожащий, податливый мужчина, чье имя «Чимин-и» всё еще эхом отдавалось в его сознании, как самая сладкая пытка. Хосок же, полностью отдавшись этому потоку, перестал сопротивляться. Он чувствовал себя обнаженным во всех смыслах этого слова — оголённым до самих нервных окончаний. Его руки, всё еще влажные от пота, зарылись в светлые волосы Чимина, прижимая его к себе сильнее, когда тот решил перейти к более интимной ласке. Когда язык Чимина коснулся самых сокровенных зон, Хосок вскрикнул — это был звук, полный не боли, а чистого, невыносимого освобождения. Его спина выгнулась дугой, пальцы сжали край стола до побеления костяшек, а все мысли, все страхи о «предыдущем докторе» и о том, что он может быть отвергнут, испарились, превратившись в облако пара. Альфа, чувствуя этот отклик, перестал играть в «врача». Мужчина поднялся, его движения были теперь решительными и собственническими. Он притянул Хосока к себе, заставляя его обвиться ногами вокруг своей талии, и в этот момент они стали одним целым — двумя обнаженными телами, сплетенными в такой тесной хватке, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. — Теперь ты мой, — прорычал Чимин, и это уже не было игрой в «любимого». Это была констатация факта, высеченная на самой его душе. — Теперь ты принадлежишь только мне, и я буду доказывать тебе это каждую секунду, пока мы здесь. Он вошёл в него — плавно, но с такой глубиной, что Хосок на мгновение перестал дышать, осознавая, что это вторжение было самым желанным актом в его жизни. С каждым толчком, с каждым движением их обнаженных тел, трущихся друг о друга в ритме, который задавало само сердцебиение, они стирали последние границы. Чимин вбивался в него, чувствуя каждый спазм, каждый ответный стон, и с каждым разом произносил его имя — «Хосок, мой Хосок», — вкладывая в него всё то, что не мог выразить в сухих медицинских отчётах. В этой абсолютной наготе, под холодным светом кабинета, который внезапно стал их личным алтарем, они нашли то, чего искали: полную, безоговорочную капитуляцию одного перед другим, запечатанную страстью, которая была куда сильнее любой медицины.