Все, что у нас есть

Прошло две недели с того дня, как новость о деле Баева появилась в прессе. Две недели, в течение которых жизнь Лауры превратилась в бесконечную череду телефонных звонков, встреч, интервью и судебных заседаний. Она работала на пределе человеческих возможностей — спала по четыре часа в сутки, забывала обедать, игнорировала сообщения от друзей и знакомых, которые хотели то ли поддержать, то ли просто узнать сплетни из первых рук. Но странное дело: несмотря на чудовищную нагрузку, она чувствовала себя живее, чем когда-либо. Дело Баева обрастало подробностями. После первой волны публикаций к Лауре начали обращаться люди, которые раньше боялись говорить. Бывшая домработница Баевых, уволенная два года назад без объяснения причин, дала показания о том, что видела синяки на теле хозяйки и слышала крики по ночам. Бывший водитель, уволившийся после того, как Евгений ударил его за опоздание на пять минут, подтвердил, что хозяин дома обладал «взрывным характером». Ещё одна женщина — бывшая любовница Баева, с которой он встречался до брака, — рассказала, что он точно так же избивал и её, но она боялась заявлять. Каждый новый свидетель добавлял делу веса. Но была и обратная сторона. Баев и Фирсов не сидели сложа руки. Их ответная пресс-конференция, состоявшаяся через три дня после публикаций Лауры, была мастерски срежиссирована. Евгений стоял перед камерами в идеально отглаженном костюме, с лицом оскорбленного достоинства, и рассказывал, как его «психически нестабильная жена» стала жертвой манипуляций «адвоката-стервятницы». Он говорил о том, что Мария страдает депрессией, что она неоднократно угрожала ему самоубийством, что он пытался лечить её в лучших клиниках, а она отказывалась. Он говорил, что побои — это инсценировка, что фотографии подделаны, что синяки на самом деле нанесены самой Марией, чтобы шантажировать его. И самое страшное: часть прессы поверила ему. Или сделала вид, что поверила. Лаура смотрела запись этой пресс-конференции в своём офисе, сжав зубы. Фирсов был профессионалом, этого нельзя было отрицать. Он строил защиту на классической тактике «обвини жертву». Выставить Марию истеричкой, Лауру — хищницей, а Баева — несчастным мужем, который три года терпел выходки больной жены. Это было мерзко, но эффективно. Часть комментаторов в интернете уже писала: «А может, она сама виновата?», «Чего она терпела три года, если всё так плохо?», «Адвокатша просто пиарится». — Ничего, — процедила Лаура сквозь зубы, закрывая ноутбук. — Посмотрим, как они запоют, когда свидетели дадут показания под присягой. В дверь постучали. Вошла Анна, секретарь, с подносом в руках. — Лаура Альбертовна, вы опять не обедали. Я принесла вам салат и кофе. — Поставь на стол, — бросила Лаура, не поднимая глаз. — И ещё. Звонила госпожа Буше. Просила передать, что заедет за вами в семь вечера и отвезет к Марии Владимировне. У неё сегодня... что-то вроде небольшого праздника, она не уточнила. Лаура подняла голову. Праздник? О каком празднике могла идти речь посреди этого кошмара? Но потом она вспомнила, что сегодня — ровно три недели с того дня, как Мария ушла от Баева. Три недели свободы. Наверное, это и был повод. — Хорошо, — сказала она, чуть смягчаясь. — Я буду готова к семи. Вечером они с Мари подъехали к жилому комплексу. Буше, как всегда, выглядела безупречно — сегодня на ней был изумрудный костюм и новая стрижка, делавшая её черты более острыми, хищными. Она всю дорогу болтала о пустяках — о салонах, о новых клиентках, о том, что познакомилась с кем-то в спортзале, — и Лаура слушала её вполуха, думая о Марии. За три недели они виделись почти каждый день. Лаура приезжала на квартиру под разными предлогами: привезти продукты, обсудить новости по делу, передать документы на подпись. Но в глубине души она знала, что предлоги — это только предлоги. Ей просто хотелось видеть Марию. Смотреть, как та поправляет волосы. Слышать её тихий смех. Чувствовать её присутствие. Мари, кажется, что-то заметила. Пару раз она бросала на Лауру долгие, изучающие взгляды, но ничего не говорила. Буше была тактична. В квартире их ждал сюрприз. Мария накрыла стол: салаты, запеченная курица, бутылка белого вина. На ней было легкое домашнее платье — не то, в котором она ходила при муже, дорогое и неудобное, а простое, хлопковое, с веселым цветочным узором. И она улыбалась — не вымученно, не «для протокола», а искренне, открыто. — У меня сегодня маленький юбилей, — объявила она, приглашая гостей к столу. — Ровно три недели, как я выбралась. Я понимаю, что это звучит глупо — три недели, подумаешь, — но для меня это... это целая жизнь. Новая жизнь. — Ничего не глупо, — сказала Мари, обнимая подругу. — Я тобой горжусь. Лаура тоже поздравила Марию, и они сели за стол. Вечер получился на удивление теплым и непринужденным. Они говорили не о деле, не о судах, не о Баеве — о чём-то простом, человеческом. Мари рассказывала о своих салонах, о смешных случаях с клиентками. Мария — о книгах, которые читала в своем уединении. Лаура больше слушала, но иногда вставляла короткие, суховатые замечания, от которых обе женщины смеялись. В какой-то момент Буше взглянула на часы и поднялась. — Девочки, я вынуждена вас покинуть. У меня завтра рано утром встреча с поставщиками, нужно быть свежей как огурчик. — Я вызову тебе такси, — Мария потянулась к телефону. — Не надо, меня водитель ждет внизу. Лаура, ты остаешься? — Да, — ответила Лаура прежде, чем успела подумать. — Мне ещё нужно обсудить с Марией кое-какие детали по завтрашнему заседанию. Мари бросила на неё быстрый, понимающий взгляд и улыбнулась уголками губ. — Ну-ну. Детали. Ладно, удачи вам с «деталями». Она чмокнула Марию в щеку, махнула Лауре и выскользнула за дверь, оставив их вдвоем. Повисла небольшая пауза. Лаура сидела на диване, Мария — в кресле напротив. На журнальном столике между ними стояли два бокала с остатками вина. — Так что за детали? — спросила Мария, чуть улыбаясь. — Или это был только предлог? Лаура не ответила сразу. Она смотрела на Марию — на то, как мягкий свет лампы ложится на её светлые волосы, на то, как блестят её карие глаза, на то, как она теребит пальцами край салфетки, — и чувствовала, что привычные барьеры рушатся. Все эти недели она держала дистанцию. Профессиональную, безопасную дистанцию. Но сейчас, в тишине этой маленькой квартиры, дистанция казалась ненужной. — Предлог, — честно призналась она. — Просто захотелось побыть здесь ещё немного. — Я рада, — тихо сказала Мария. — Мне тоже... тоже не хочется, чтобы вы уходили. Она пересела на диван — ближе к Лауре, но всё ещё на расстоянии. Между ними оставалось, наверное, сантиметров тридцать — и в этих тридцати сантиметрах было больше напряжения, чем во всех залах суда, где Лаура когда-либо выступала. — Можно вопрос? — спросила Мария. — Личный. — Вы уже спрашивали разрешения в прошлый раз, — напомнила Лаура. — И я ответила. — Тогда скажите... Почему вы одна? У вас кто-то есть? Вопрос повис в воздухе. Лаура взяла паузу, подбирая слова. Она не привыкла говорить о личной жизни. Точнее, она привыкла не иметь личной жизни. Её отношения — те немногие, что случались за последние годы, — были короткими, функциональными и никогда не перерастали во что-то серьезное. Мужчины находили её слишком холодной. Слишком независимой. Слишком погруженной в работу. Женщины... с женщинами у неё был только один опыт, ещё в студенческие годы, и она давно списала его в разряд юношеских экспериментов. Или думала, что списала. — Никого нет, — ответила она наконец. — Моя работа... она требует слишком многого. Не каждый готов делить партнера с папками документов и ночными дежурствами. — Но ведь это неправильно, — мягко сказала Мария. — Нельзя жить только работой. — Я живу не только работой, — Лаура позволила себе легкую улыбку. — Ещё я пью виски, слушаю джаз и иногда хожу в спортзал. Мария рассмеялась — тихо, но искренне. — Это не считается. Я говорю о другом. О ком-то, кто ждет вас дома. С кем можно поговорить перед сном. Кому можно просто... взять за руку. Она слегка покраснела, произнося последние слова, и отвела взгляд. Лаура заметила этот румянец — едва заметный, но такой явный. Что-то внутри неё дрогнуло. — У меня нет такого человека, — сказала она. — И если честно, я никогда не думала, что он мне нужен. — А сейчас? — Сейчас? — Лаура повернулась к Марии и встретила её взгляд. — Сейчас я уже не так уверена. Тишина между ними стала густой, осязаемой. Лаура смотрела в карие глаза Марии и видела в них отражение собственных чувств — тех, которые она так долго пыталась игнорировать. Тех, которые не имели ничего общего с профессиональным интересом. — Мария... — начала она, но Мария перебила её. — Можно просто Маша, — тихо сказала она. — Для вас — просто Маша. — Маша, — повторила Лаура, словно пробуя это имя на вкус. — Маша. И тогда Мария подалась вперед. Медленно, словно давая Лауре возможность отстраниться. Но Лаура не отстранилась. Она замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а потом их губы встретились. Это был осторожный, почти целомудренный поцелуй — первый, пробный. Губы Марии были мягкими и чуть влажными, от них пахло вином и чем-то цветочным. Лаура ответила на поцелуй — сначала робко, потом увереннее, и её рука сама поднялась и легла на щеку Марии, ощущая под пальцами тепло её кожи. Они отстранились через несколько секунд, но не отодвинулись друг от друга. Их лица оставались близко — так близко, что Лаура видела золотистые крапинки в карих глазах Марии. — Я не знаю, правильно ли это, — прошептала Мария. — Вы мой адвокат. Я ваша клиентка. Это... это неэтично, наверное. — К черту этику, — хрипло ответила Лаура, и это было так не похоже на неё обычную — холодную, рассудительную, всегда играющую по правилам, — что Мария невольно улыбнулась. — Вы сказали «к черту этику»? Вы, Лаура Альбертовна Лукина, адвокат с безупречной репутацией? — Я сказала то, что чувствую. И я... я хочу быть с тобой. Сейчас. Не как адвокат с клиенткой. Как человек с человеком. Это было признание, которого Лаура сама от себя не ожидала. Все её барьеры, все её защиты, выстраиваемые годами, рухнули в одно мгновение. И она чувствовала себя странно — уязвимой, обнаженной, но при этом невероятно живой. Словно она скинула тяжелый панцирь и впервые за много лет вдохнула полной грудью. Мария взяла её за руку. Пальцы переплелись. — Тогда... — прошептала она. — Пойдем. Она встала с дивана, увлекая Лауру за собой, и повела её в спальню. Ту самую спальню, где на тумбочке всё ещё стоял букет ромашек, а свежее постельное бельё пахло лавандой. Лаура шла за ней, чувствуя себя так, словно ступает по тонкому льду. Один неверный шаг — и всё рухнет. Но она шла. Потому что не идти уже не могла. В спальне было темно — только уличный свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу бледные полосы. Мария остановилась у кровати и повернулась к Лауре. В полумраке её лицо казалось почти неземным, светящимся изнутри. — Ты уверена? — спросила Лаура. Её голос прозвучал глухо, незнакомо. — Никогда не была так уверена, — ответила Мария. И тогда Лаура шагнула к ней, взяла её лицо в ладони и поцеловала снова — на этот раз глубже, дольше, требовательнее. Она чувствовала, как пальцы Марии ложатся на её плечи, как они скользят по ткани блузки, как начинают расстегивать пуговицы — одну за другой, медленно, почти торжественно. — Подожди, — прошептала Лаура, на секунду прерывая поцелуй. — Ты... Ты недавно пережила такое. Твои синяки ещё не до конца зажили. Я не хочу сделать тебе больно. — Ты не сделаешь, — голос Марии дрожал, но не от страха. — Ты — это не он. Ты совсем другая. Я хочу этого. Я хочу тебя. Её руки продолжали расстегивать пуговицы. Лаура помогла ей, сбросила блузку на пол и осталась в тонком кружевном белье. Мария замерла, глядя на неё. В полумраке её глаза казались огромными, бездонными. — Ты красивая, — выдохнула она. — Очень красивая. Я ещё тогда, в спа-центре... я заметила. Но подумала, что это просто... ну, глупость. Что такого человека, как ты, не может интересовать кто-то вроде меня. — Тише, — Лаура прижала палец к её губам. — Не говори так. Ты — самое прекрасное, что случилось со мной за долгое время. Самое неожиданное. Самое настоящее. Она начала расстегивать платье Марии — осторожно, медленно, давая ей время привыкнуть к прикосновениям. Лаура знала, что после трех лет насилия любое прикосновение может быть триггером, и старалась быть максимально бережной. Но Мария не напрягалась. Напротив — она сама тянулась к Лауре, сама помогала ей снять платье, сама прижималась ближе, ища тепло её тела. Они опустились на кровать, не разрывая объятий. Лаура целовала Марию — в губы, в шею, в плечи, — и каждый поцелуй был не просто лаской. Это было обещание. Обещание, что боль уйдет. Обещание, что нежность может быть сильнее жестокости. Обещание новой жизни. — Можно, я буду вести? — спросила Лаура шепотом. — Ты просто расслабься. Доверься мне. — Я доверяю, — ответила Мария, откидываясь на подушки. — Полностью. И Лаура начала медленно, бережно исследовать её тело. Не так, как это делал Евгений, — грубо, механически, только для собственного удовольствия, — а так, как исследуют драгоценность. Она находила губами ещё не зажившие синяки и целовала их с особой нежностью, словно пытаясь стереть память о боли. Она слушала дыхание Марии, улавливала малейшие изменения в её теле, училась понимать её без слов. Мария отвечала ей с доверием, которое тронуло Лауру до глубины души. Она не зажималась, не пряталась, не уходила в себя, как привыкла делать с мужем. Она была здесь — полностью, всем существом. Её руки гладили спину Лауры, её губы шептали что-то неразборчивое, её тело раскрывалось навстречу каждому прикосновению. Они занимались любовью долго. Неспешно, внимательно, словно изучая друг друга. Лаура чувствовала, как под её пальцами оживает тело Марии — тело, которое так долго было лишь объектом для насилия. Она чувствовала, как Мария расслабляется, как уходит застарелое напряжение, как дыхание становится глубже и чаще. И когда Мария наконец выгнулась дугой, тихо вскрикнув, Лаура ощутила торжество — не физическое, а какое-то высшее. Торжество исцеления. Торжество нежности над жестокостью. Потом они лежали рядом, в тишине, на скомканных простынях. Лаура обнимала Марию, чувствуя, как та прижимается к ней всем телом, как утыкается носом в плечо, как её дыхание постепенно выравнивается. — Спасибо, — прошептала Мария. — За всё. За то, что ты делаешь для меня. За то, что ты сейчас... такая. Я уже забыла, что такое — быть с кем-то по своему желанию. По любви. — По любви, — повторила Лаура задумчиво. — Ты думаешь, это любовь? — А разве нет? Лаура помолчала. Она всегда боялась этого слова. Любовь — это ответственность. Любовь — это уязвимость. Любовь — это риск. Но сейчас, когда Мария лежала в её объятиях, тёплая и живая, это слово не казалось страшным. — Да, — сказала она наконец. — Думаю, да. Утро началось с солнечного луча, пробившегося сквозь шторы и упавшего прямо на подушку. Лаура проснулась первой — профессиональная привычка, от которой она не могла избавиться даже в такой день. Несколько секунд она лежала неподвижно, глядя на спящую рядом Марию. Во сне она выглядела безмятежной. Морщинка между бровями, которая не разглаживалась даже в спокойные моменты, исчезла. Губы чуть приоткрылись. Светлые волосы разметались по подушке. Она была похожа на ребёнка, который наконец-то оказался в безопасности. Лаура осторожно, чтобы не разбудить, поцеловала её в висок и выбралась из постели. В ванной она умылась, привела себя в порядок, натянула вчерашнюю одежду. Вернувшись в спальню, застала Марию уже проснувшейся — та сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и смотрела на Лауру с каким-то новым выражением. С восхищением? С нежностью? С любовью? — Доброе утро, — сказала Мария. — Доброе утро, — Лаура присела на край кровати. — Как ты? — Хорошо. Странно. Но хорошо. Я... — она запнулась, — я не знаю, что теперь. Что будет с нами? — А что ты хочешь, чтобы было? Мария опустила глаза. — Я хочу быть с тобой. Но я понимаю, что сейчас сложное время. Дело, суды, пресса... И я — твоя клиентка. Это может навредить твоей репутации, если кто-то узнает. — Плевать на репутацию, — отрезала Лаура. — Я давно в этой профессии, и моя репутация держится не на сплетнях, а на выигранных делах. А что касается того, что ты моя клиентка... Формально это так. Но по факту ты — человек, который мне дорог. И я не собираюсь от тебя отказываться из-за каких-то формальностей. Мария улыбнулась — робко, но искренне. — Ты удивительная, — сказала она. — Я думала, такие люди, как ты, бывают только в книгах. — В книгах я была бы, наверное, помягче, — усмехнулась Лаура. — Ладно, мне пора. Сегодня совещание с Гришиным по делу. Но вечером я заеду. Если ты не против. — Я жду, — просто ответила Мария. Лаура наклонилась, поцеловала её — быстро, но нежно, — и вышла из квартиры. В машине, уже выезжая со двора, она поймала себя на том, что улыбается. Она, Лаура Лукина, которая не улыбалась без повода уже лет десять, сидела за рулем и глупо, по-детски улыбалась. И мир за окном казался ярче, и солнце — теплее, и даже пробки на Звенигородском шоссе не раздражали. Она была влюблена. И это было самое странное, самое неожиданное и самое прекрасное чувство в её жизни.