Часть 8 - Такой же, как я.
10 июня 2026 г., 22:18
Джиёна посреди ночи разбудило то, что рука Сынхёна лежала у него на животе, но не поверх одежды, а под краем худи, касаясь обнажённой кожи. Пальцы были неподвижны, но жар от них расходился по телу кругами. Джиён замер, не открывая глаз. Он прислушался: дыхание Сынхёна было ровным, глубоким. Он спал. Глубоко спал. Его рука нашла это место неосознанно. И тогда Сынхён заговорил. Но Джиён, затаив дыхание, уловил смысл.
-…не надо... уезжай..., — пробормотал Сынхён, и его пальцы сжались на коже Джиёна, — ...всё... испортил... работа... всегда работа... прости...
Сердце Джиёна упало куда-то в пятки. Это был не просто бред, это была боль.
Выдыхаемая во сне годами, выходящая, как гной из незажившей раны. Рука Сынхёна медленно поползла вверх, по рёбрам, и легла прямо на место, где под кожей билось сердце Джиёна. И он снова заговорил, и теперь слова были чуть яснее, пропитанные такой тоской, что Джиёну стало физически тяжело дышать. Он говорил не о «ней». Он говорил о «нём».
-... я любил же... дурак... такого яркого... как солнце... но испугался... сказал, что это... неправильно... всё неправильно...
Всё сложилось. Пазл, осколки которого Джиён подбирал всё это время: Броня серьёзности. Работа как искупление. Отсутствие личной жизни. И этот парень «такой яркий»... Это был кто-то, кого он любил. И кого отверг. Или от кого отвернулся. Из-за страха. Из-за того, что это было «неправильно». Из-за всего того, что сделало из того дерзкого парня с фиолетовыми волосами - замкнутого, строгого Чхве Сынхёна в очках.
«Когда ты спрашивал Сынхёна о любви, речь шла не о девушке».
Мысль ударила с такой ясностью, что у Джиёна перехватило дыхание. Он лежал, прижатый к груди спящего мужчины, чувствуя на своей коже его ладонь, слушая измученные признания, и понимал - они были похожи. В своей сути. Оба знали, что такое любить так, как «неправильно». Оба носили в себе эту тайну. И в этот момент рука Сынхёна, удовлетворившись тем, что нащупала бьющееся сердце, медленно сползла вниз. Она легла ему на поясницу, а потом, в полной, безмятежной невинности сна, опустилась ниже на изгиб ягодицы, закрепляя догадку. Пальцы вцепились в ткань джинсов. Джиён аж подпрыгнул внутри от неожиданности. Это было не сексуально. Это было доверчиво-откровенно.
-Боже…, — выдохнул он беззвучно, — Лаборант Чхве… Так ты ещё и… , — он не договорил, но мысль закончила за него: «Такой же, как я».
Это было потрясение. И щемящее чувство общности, ещё более глубокое, чем всё, что было между ними до этого. С этим новым, огромным знанием в голове, Джиён попытался снова уснуть. И на удивление, сон пришёл быстро, потому что мир, в котором Чхве Сынхён был таким же, как он, внезапно стал чуть менее одиноким местом.
Утро пришло не с первыми лучами, их здесь не было. Утро пришло со сквозняком, пробравшимся сквозь щели, и с медленным возвращением сознания.
Сынхён проснулся первым. Его правая рука была полностью онемевшей, потому что… потому что она лежала не просто на Джиёне. В памяти вспыхнули обрывки сна. Не образы, а чувства: тоска, жажда, нежность. И слова. Он с чудовищным усилием воли стал отводить руку, стараясь не разбудить Джиёна, но тот уже проснулся. Он почувствовал движение и, ещё не открывая глаз, невольно потянулся навстречу уходящему теплу, глухо прошептав:
-Мм… не уходи… ещё холодно…
Сынхён рванул руку назад и резко сел на матрасе. Его лицо было искажено паническим стыдом. Джиён, наконец открыв глаза, увидел это выражение и тут же понял. Сердце у него ёкнуло.
-Сынхён…
-Ты слышал, — это не было вопросом, — Ты всё слышал. И… чувствовал.
Он сжал свою «преступную» руку в кулак, костяшки побелели, пытаясь физически сокрушить непослушную конечность.
-Прости, — выдохнул Сынхён, отворачиваясь и вставая. Он не мог смотреть на Джиёна, — Это… это была слабость. Неконтролируемая. Я не должен был позволять себе так забываться. Это непростительно.
Он говорил, обращаясь скорее к стене, вкладывая в слова жёсткость, которая должна была скрыть дрожь.
-Это больше не повторится. Забудь. Это не имело значения. Просто реакция организма на стресс и гипотермию. Физиология, ничего больше.
-Сынхён, — Джиён встал, игнорируя боль в боку. Он подошёл к нему, но не касался, — Ничего страшного не случилось.
-Всё случилось!, — резко обернулся Сынхён, и в его глазах была ярость на себя, — Я позволил… это непрофессионально. Это недопустимо. Особенно сейчас. Особенно с тобой.
-Послушай меня, — Джиён перебил его мягко, но твёрдо, — Ты ничего «не позволил». Ты спал. Люди во сне говорят и делают странные вещи. Это нормально. А то, что ты…, — он сделал короткую паузу, выбирая слова, — …что у тебя в прошлом был кто-то, кого ты любил… и это был парень… меня это не шокирует. И уж точно не делает тебя «непрофессиональным».
Сынхён снова отвернулся, его плечи напряглись.
-Ты ничего не понимаешь. Это личное. И оно должно было остаться личным. Я потерял контроль.
-А я, что, идеален? Я тут перед тобой трясся как беспомощный щенок, орал от боли, ссал в душе, пока ты стоял в двух шагах. Ты что, после этого стал ко мне хуже относиться? Нет. Ты зашил мне живот и поссал вместе со мной, чтобы мне не было стыдно.
Он сделал шаг вперёд, заставляя Сынхёна встретиться с ним взглядом:
-Мы оба не железные. Особенно здесь и особенно сейчас. Твоя «слабость»… она просто делает тебя человеком. А мне, знаешь ли, с человеком как-то спокойнее, чем с роботом. Даже если этот человек во сне путает меня с каким-то другим красивым парнем.
-Я не должен был…, — снова начал он, но уже без прежней убеждённости.
-Должен, должен, — перебил Джиён, наконец позволяя себе маленькую улыбку, — И, кстати, если уж на то пошло… я тоже не идеален. И не прямой. Так что расслабься. Мы квиты.
Он произнёс это так небрежно, как будто сообщал о погоде, но для Сынхёна это было вторым откровением за утро. Он замер с остекленевшим взглядом, пытаясь переварить сказанное.
-Идём собираться. У нас сегодня крыша и спуск. Можно потом вечером продолжить твоё самобичевание, если очень хочется.
Он развернулся и пошёл к рюкзакам, оставив Сынхёна стоять посередине комнаты. Тот глядел в пол. Джиён, уже упаковывая тушёнку в рюкзак, видел его застывшую спину, и напряжение в которой не спадало. Он вздохнул, поставил банку и обернулся.
-Эй.
Сынхён не ответил, лишь слегка повернул голову, давая понять, что слушает.
-То, что я сказал…, — Джиён помялся, — Это было не просто для информации. Я хотел сказать… что ты не один. Что я тебя понимаю. Когда ты говорил о том парне, «таком ярком»…, — Джиён произнёс это осторожно, нащупывая почву, — Я тебя понял. Потому что для меня тоже когда-то был кто-то особенный. И это тоже был не кто-то в юбке. И это тоже было сложно и страшно. И в итоге никак.
Сынхён медленно обернулся. Его лицо было бледным, но взгляд уже не избегал Джиёна. Он смотрел на него с немым вопросом, смешанным с потрясением.
-Ты…, — голос Сынхёна сорвался, — Ты не должен был этого говорить, чтобы сделать мне легче.
-А почему, чёрт возьми, нет? Мы же тут всё нарушаем. Почему бы не нарушить ещё одно дурацкое правило про то, что такие вещи надо молча носить в себе? Особенно, если от этого тебе может стать хоть немного легче. Понять, что ты не монстр, и не урод. Просто человек. Просто как я.
Сынхён не сказал «спасибо». Слова застряли глубоко в горле. Он выдохнул, и с этим выдохом из его осанки ушла последняя скованность. Он снова стал просто уставшим.
-Ладно, — он кивнул, один раз, коротко и решительно, — тогда забудем. О сне, о словах. Оставим это здесь.
Джиён рассмеялся, облегчённо и свободно.
-Договорились, старый ворчун. Забудем, как страшный сон. Впереди у нас и так кошмаров хватит на целую вечность.
Их путь наверх был похож на прохождение через минное поле, только вот эти мины живые. Они не шли, а крались, замирая на целые минуты в тени шахт, от одной точки относительной безопасности к другой, используя интуицию и знания Сынхёна, которые вели их обходными маршрутами. Один раз они упёрлись в заваленный обломками панелей коридор, где со стен свисали липкие плёнки, медленно пульсирующие в такт какому-то общему ритму. Воздух там был сладковато-гнилостным. Они отступили, едва не наступив на один из этих «наростов», и нашли обход через вентиляцию, такую узкую, что Сынхёну пришлось снимать рюкзак и толкать его перед собой. Машинное отделение лифтов оказалось на удивление чистым и нетронутым - видимо, тварям не нравился запах машинного масла. Здесь были аварийные генераторы, и в свете их фонарей виднелся почти вертикальный трап, уходящий в темноту наверх. В дальнем углу, за генераторами, был проём, из которого дул ничем не сдерживаемый ветер. Это был выход наружу, за которым начиналась та самая внешняя лестница. Они подошли к краю. Перед ними, ввинченная прямо в скалу, уходила в заснеженную высь широкая лестница, созданная для подъёма сразу двух людей на одной высоте. Её перекладины были покрыты коркой обледенелого снега. Перила обрывались в нескольких местах. Она висела над пропастью и каждый порыв ветра заставлял её жалобно скрипеть.
-Твою мать…, — выдохнул Джиён, отшатнувшись от этого зрелища.
-Именно. Будем держаться друг за друга вплотную. Страховки у нас нет.
Он вытащил из рюкзака изоленту и, чтобы их не разъединило порывом, быстро обвязал их запястья (своё правое, Джиёна левое) в несколько прочных слоёв, оставив свободу движения, но сделав разрыв почти невозможным. Обматал и вокруг их талий, заклеивая поплотнее. Проверил на прочность, пару раз дёрнувшись: вроде держит. Это была страховка не только от падения, но и от потери друг друга. Подниматься пришлось плечом к плечу, лицом к скале. Их свободные руки в перчатках цеплялись за обледеневший поручень, Сынхён взял себе рваную. Вторые руки были скреплены и цеплялись рядом, помогая подниматься быстрее. Ветер бил в спины, пытаясь разъединить их и швырнуть вниз по отдельности. Сынхён, идущий чуть впереди, проверял каждую ступеньку - не шатается ли, не проржавела ли насквозь. Его нога дважды проваливалась сквозь прогнивший металл, и только мгновенная поддержка Джиёна, который брал на себя его вес, спасали от падения. На середине подъёма, где лестница огибала выступ, ветер обрушился, ударив сбоку. Джиён поскользнулся. Его тело рвануло в пустоту. Петля на запястье натянулась до предела, вырвав у Сынхёна сдавленный стон, его рука впилась в его руку с такой силой, что тот аж вскрикнул от боли. Джиён повис, болтая одной ногой над пропастью.
-Не отпускай!, — выкрикнул Джиён сквозь ужас.
-Не собирался!, — Сынхён с усилием наклонился назад, возвращая Джиёна на место и всматриваясь в его побелевшее лицо, — Будь осторожнее, рыжик.
-Прости меня, хён, — Джиён переводил дыхание, чуть ли не плача.
-Сейчас не время для этого. Надо взбираться дальше, давай.
И они полезли, уже более внимательно.
-Сынхён, а почему за нами просто не вернулись на вертолёте? Прошла ведь неделя после окончания практики. Должны были.
-Я думал об этом. Взрыв во время каскадного отказа… это был не просто взрыв. «Лептос», переписывая материю, мог вызвать выброс энергии на квантовом уровне. Волны, хоть и не видимые, могли создать электромагнитный импульс чудовищной силы. Вертолёт, который, возможно, был уже в воздухе на подлёте за Вами… он мог потерять управление и рухнуть в океан. Как и любые другие металлические птицы в радиусе десятков километров.
Джиён сглотнул, представив эту картину.
-А почему спустя время ещё не подали тревожный сигнал? Странно.
-Странно, да, — согласился Сынхён, — Но если мы выпустили то, о чём думаем… «Renovatio» могло сгенерировать нечто вроде поля, искажающего сигналы. Подавляющего любую внешнюю коммуникацию. Чтобы ничего не мешало оптимизации.
-Походу, всем просто наплевать на нас, — горько пробормотал Джиён, цепляясь за очередную ступеньку.
-Нет, — почти сердито возразил Сынхён,— Должно быть объяснение. Иначе весь смысл теряется.
Он говорил не только про их спасение, но и про науку, про ответственность, про причинно-следственные связи и весь тот мир, который остался за водами. Верить, что всем наплевать, значило признать, что и его преданность работе была лишена смысла.
Через нечеловеческие усилия они выкарабкались на технический козырёк под самой вертолётной площадкой. Здесь, в относительном укрытии, они рухнули на бетон, пытаясь отдышаться. Они были всё ещё связаны петлёй на запястьях и талиях, пальцы онемели от взаимной хватки. Сынхён разорвал слои ножом.
-Жив?, — хрипло спросил он, уставившись в серое небо.
-Пока что, а ты?
-Функционирую.
Через люк они выбрались на саму площадку. Огромный круг из серого бетона с сигнальными огнями, которые теперь, конечно, не горели. Ветер здесь был другим, свободным. Он рвал дыхание и заставлял цепляться за поручни. В дальнем углу, прикованные к стене тяжёлыми скобами, лежали несколько свёртков - аварийные тросы в защитной оболочке и запасные комплекты. Они, продрогшие до костей, сначала сразу надели на себя куртки и стали раскатывать первый трос.
-Хён…
-Да?, — Сынхён не отрывался от работы, его пальцы, уже почти не дрожа, проверяли прочность узла.
-А что будет после того, как нас найдут? Тебя же не посадят, верно?
Сынхён замер. Он посмотрел на Джиёна, на его лицо, покрасневшее от ветра и полное искренней взрослой тревоги за него.
-Не знаю, — честно ответил он, — Я не являюсь создателем проекта. Это был профессор Ким. Но я… был его правой рукой. Я видел аномалии в данных и не настоял. Мы единственные, кто выжил. Ответственность нести кому-то придётся.
Он сказал это безжалостно к себе, но Джиён резко выпрямился.
-Нет, это неправильно. Ты кричал профессору, чтобы остановить. Ты не виноват в этой коллективной слепоте и жажде чуда. Ты сделал всё, что мог. А потом спас меня. Не раз.
Он шагнул ближе, перекрывая порыв ветра.
-И если придётся, я буду тебя защищать. На всех допросах, во всех отчётах. Я скажу, что ты был единственным, кто сохранял рассудок и пытался предотвратить катастрофу. Что ты меня вытащил. Ты не виноват.
Эти слова, выкрикнутые почти в лицо ветру, были сильнее любого троса. Они были щитом, который Джиён пытался воздвигнуть между Сынхёном и ожидаемым возмездием внешнего мира. Это была преданность. Никто в жизни Сынхёна: ни тот «яркий» парень из прошлого, ни коллеги, ни семья - никогда не предлагали ему такой защиты. Особенно после катастрофы такого масштаба. Обычно в таких случаях ищут первого попавшегося виноватого, а не защищают. Он опустил голову, делая вид, что проверяет трос, и глубоко, порывисто вдохнул, чтобы ветер унёс всё лишнее с его лица.
-Сначала нужно, чтобы нас нашли, рыжик. А для этого нам нужно спуститься с этой крыши и дойти до вышки. Концентрируйся на задаче. Защищать меня будешь потом.
В его взгляде была безмолвная благодарность и что-то вроде обретённой цели: точно дойти. Не только ради спасения себя. Ради того, чтобы у этого парня был шанс выполнить своё обещание. И, возможно, чтобы у них обоих появилось это странное «потом».
-Мы, кстати, впервые за долгое время видим свет, — пробормотал Сынхён, щурясь.
Его глаза, привыкшие к полумраку, слезились. Это был не солнечный свет, небо затянуто облаками, но это был свет неба, не ограниченный потолком.
-И снег, — выдохнул Джиён и опустился на одно колено, сняв перчатку. Его пальцы, красные от холода, коснулись тонкого, воздушного слоя, — Я люблю снег. Особенно первый.
Эта простая, человеческая фраза прозвучала здесь, на краю апокалипсиса, так невероятно, что у Сынхёна дрогнули уголки губ. Но времени на созерцание не было. Ветер усиливался, грозя сорвать их с ног.
-Кто спустится первым?, — крикнул Джиён, перекрывая вой стихии, уже держа в руках страховочную обвязку.
Сынхён, пристёгивая трос, ответил:
-Ты. Я не думаю, что твари ещё выбрались из корпуса. Их среда - тепло, металл, органика внутри. Холод и открытое пространство их, возможно, отпугивает, им нужна больше времени для адаптации. Если что и случится, то здесь, на крыше. Поэтому ты, Джиён, спустишься. Я останусь, обеспечу тебе спуск и последующую страховку, когда буду спускаться сам.
-Уступил младшему место в очереди на небеса? Как благородно, — прокричал он, подходя к самому краю. Бетон под ногами обрывался, и внизу, в десятках метров, виднелись острые скалы и заснеженные уступы. Желудок Джиёна ушёл в пятки, — Что ж… держи, блять, крепче. Я предупреждаю, с детства до усрачки боюсь высоты. Клянусь, я по-настоящему обосрусь. Поищи по пути вниз запасные штаны для меня.
-Буду держать, — коротко бросил Сынхён, создавая систему для контроля спуска из тормозных и контрольных узлов, — Я буду медленно тебя спускать. Твой главный враг ветер. Он может раскачать и швырнуть тебя о скалу. Используй руки и ноги, чтобы отталкиваться. Не давай ветру разогнать тебя. Не смотри вниз, смотри на скалу перед собой. На точку, на которую будешь ставить ногу. Существуют только трос и две ноги, понял?
-Понял, капитан, — Джиён кивнул, бледнея.
Он сделал последний шаг назад, к краю, почувствовав, как трос натягивается, принимая его вес. Пятки повисли в пустоте. Ветер сразу же рванул его куртку, пытаясь опрокинуть. Сердце колотилось как сумасшедшее.
-Пошёл, — скомандовал Сынхён и начал плавно, сантиметр за сантиметром, опускать трос.
Первое ощущение пустоты под ногами было как падению в бездну. Джиён заорал, вцепившись в трос. Ветер подхватил его и закрутил. Он ударился плечом о выступ, боль яркой звездой вспыхнула в мозгу. «Ноги! Оттолкнуться!». Джиён, вспомнив наказ, оттолкнулся ногами, пытаясь стабилизироваться. Лёд скользил под подошвами ботинок. Он оттолкнулся, отлетел назад, снова закрутился. Джиён не смотрел вниз. Он думал о том, что Сынхён там, наверху, держит его жизнь в своих руках. И эта мысль парадоксальным образом успокаивала. Каждый раз, когда ветер швырял его в сторону, Джиён находил новую точку для толчка, балансируя между свободным падением и ударом о камень. Спуск казался вечностью, но вот под ногами наконец почувствовалась не пустота, а неровная поверхность. Он спрыгнул, колени подкосились, и он рухнул в колкий снег, отряхиваясь и смеясь истерическим, облегчённым смехом. Трос ослаб. Значит, Сынхён понял. Джиён отстегнулся, дал сигнал рывками за трос три раза, и петля потащила снаряжение обратно наверх. Теперь очередь Сынхёна. Джиён, сидя в снегу, смотрел, как наверху, на фоне серого неба, возникла фигура старшего. Тот сделал всё быстрее, опытнее, но когда он повис в воздухе, ветер рванул его с такой силой, что Джиён закричал от ужаса. Сынхёна отнесло в сторону, его тело с размаху ударилось о выступ, раздался болезненный стон, который долетел до Джиёна.
-СЫНХЁН!, — закричал Джиён, вскакивая на ноги, сердце остановилось.
Движение вниз не прекратилось. Он спускался, отталкиваясь только одной ногой. Вторая бесполезно болталась. Видимо, он слишком сильно задел её при ударе. Когда он, наконец, оказался рядом и упал на землю, Джиён бросился к нему, помогая отстегнуться.
-Хён, где болит?, — Джиён ухватил его за куртку, осматривая.
-Голеностоп. Вывих. Возможно, трещина, — отрезал Сынхён, не глядя на него. Он опёрся на Джиёна и, стиснув зубы, поднялся на одну ногу, — Ничего, — отрезал Сынхён, хромая, но уже оглядывая местность, — Идём.
Они стояли на заснеженном склоне у подножья здания корпорации. Сзади их тюрьма. Впереди ещё одна тюрьма, только с антенной. Они не были свободны, но всё же были снаружи.
Холод на открытом пространстве был иным. Он не пробирался исподтишка из стен, а налетал открыто, шквалами, пронизывая ткань аварийных курток насквозь. Снег, такой прекрасный с высоты, оказался коварным: он набивался в промокшие ботинки, а его белизна слепила и без того уставшие глаза. Сынхён шёл, прихрамывая. Каждый перенос веса на повреждённую ногу отзывался в виске острой вспышкой боли. Он старался не отставать, не быть обузой. Джиён, видя это, остановился, сбросил рюкзак на снег и, расстегнув свою куртку, порывисто снял шарф.
-Дай сюда ногу, — приказал он.
-Не нужно. Пустая трата времени, — отрезал Сынхён, пытаясь обойти его.
-Дай, блин, ногу, пока я тебе по уху не дал!, — рявкнул Джиён с неожиданной яростью, в которой было больше страха за него, чем гнева, — Ты захромаешь нас обоих в могилу!
Сынхён, поражённый этой вспышкой, прислонился к крупному камню и поднял повреждённую ногу. Джиён, опустившись на колени в снег, быстрыми, резкими движениями обмотал распухший голеностоп плотными витками шарфа, создав тугой бандаж.
-Теперь держись за меня, — сказал он, поднимаясь обратно, — Иначе до вышки доползём к следующей зиме.
Сынхён хотел было отказаться, привести логичные аргументы о распределении веса и повышенном риске для Джиёна, но увидел его упрямый взгляд. Он молча опёрся на подставленное плечо, и они пошли так, как единое, четырёхногое, хромающее существо. Или же, со стороны, как два подвыпивших путника. Груз рюкзаков тянул их плечи назад, ветер бил в лицо, но они двигались вперёд, оставляя на снегу неровные двойные следы.
-Знаешь, — проговорил Джиён, пытаясь отвлечь себя и Сынхёна от боли и холода, — Я на самом деле люблю зиму. В городе. Когда в квартире пахнет мандаринами и глинтвейном, а ты закутываешься в самый толстый шарф и идёшь гулять, а снег хрустит под ногами. Это… уютно.
Сынхён, сосредоточенно переставляя ногу, кивнул. Его дыхание вырывалось белыми клубами.
-Я помню… в университетском городке… После ночи в лаборатории, когда все данные внесены, выходишь под утро, а всё белое и тихое. Кажется, что мир чистый, и ты чистый. Несмотря на все формулы в голове.
Он замолчал, вспоминая. Возможно, ту самую зиму, когда ещё носил фиолетовые волосы и думал, что мир можно изменить одной яркой идеей.
-А сейчас, — Джиён горько усмехнулся, глядя на угрюмые скалы, — сейчас он не чистый. Он просто вымерзший до костей. И злой. И хочется, чтобы это уже всё закончилось.
-Чтобы наступило лето?, — уточнил Сынхён, с усилием переступая через сугроб.
-Чёрт да, лето, — с жаром выдохнул Джиён, — Чтобы было жарко, душно, чтобы солнце слепило. Чтобы можно было снять эту вонючую одежду и… не знаю, просто лежать на траве. Чувствовать тепло кожей.
-Тепло…, — повторил Сынхён, и в его голосе прозвучала тоска глубже, чем просто желание согреться, — Была у меня одна летняя практика на южном побережье. Жара, запах сосен, моря и горячего песка. Мы работали до изнеможения, а потом шли купаться ночью. Вода была тёплая, как парное молоко. И казалось, что всё возможно, — Сынхён говорил так, будто вспоминал сон. Другую жизнь, — Я… помню воду. Она была не просто тёплой, нет. Она была словно живой.
-Расскажи, — попросил Джиён, прикрыв глаза, стараясь представить это, чтобы отвлечь их обоих.
-Плывёшь… а за тобой тянется шлейф из звёзд. Как будто разрываешь ткань неба, и из разрыва сыпется свет.
-Красиво.
-Да. Красиво. Я… забыл, что такое бывает.
-Вот именно, — оживился Джиён, — Хочется, чтобы океан было тёплым и дружелюбным. А не этим…, — он махнул рукой в сторону, — Чтобы можно было заснуть на пляже под приятный шум волн и не бояться, что тебя съест биомасса или ты замёрзнешь насмерть, едва прикрыв глаза! Когда выберемся…, — начал Джиён, но запнулся. «Когда» звучало слишком самонадеянно, — Если выберемся, я первым делом найду самый жаркий пляж. И буду лежать целый день. И заставлю тебя лежать рядом. Чтобы ты оттаял наконец, старый айсберг. Чтобы у тебя даже мыслей о протоколах в голове не осталось.
Сынхён, к удивлению Джиёна, не стал спорить.
-Возможно, если ты принесёшь мне тот самый глинтвейн. И… мандарины.
Они продолжали брести, с красными и обветренными лицами, мечтая о солнце, которое, возможно, уже никогда не согреет их по-настоящему.
