Дом для двоих

Три дня Стив не видел его.       Три дня снег шёл почти без остановки — мелкий, колючий, гонимый восточным ветром. Стив занимался хозяйством: перебрал запасы в сундуках, подшил овчину, наточил топор до такого блеска, что в него можно было смотреться. Вечерами сидел у печи, чинил упряжь, которую не использовал уже год — не на ком было ездить, — и думал.       Он думал о белых глазах в тумане. О том, как фигура подняла руку — не угрожая, не призывая, просто показывая: я здесь. О том, что она ушла, едва он её заметил. Не напала. Не заговорила. Просто исчезла.       И о том, что с того вечера ему стало труднее засыпать. Не от страха — от ожидания.       На четвёртый день небо расчистилось. Мороз ударил крепкий, снег покрылся настом — твёрдой коркой, которая держала вес, если ступать осторожно. Стив вышел на крыльцо, вдохнул колючий воздух и принял решение.       Он не знал, с кем имеет дело. Не знал, опасно ли это. Но он знал другое: тот, кто стоял в тумане, не был врагом. Враг не смотрит с тоской. Враг не оставляет аметисты взамен угля. Враг не стоит под окном всю ночь, чтобы просто посмотреть.       И если это существо чего-то хотело — контакта, присутствия, тепла, — Стив мог дать ему это. Хотя бы попытаться.       Он вернулся в дом, достал из сундука глиняную миску. Подумал. Достал вторую.       На ужин он приготовил рагу — крольчатина, картофель, сушёные грибы, щедрая щепоть соли. Разлил по двум мискам. Одну оставил на столе. Вторую взял с собой.       Он вышел за околицу, туда, где поле упиралось в кромку ельника, — туда, где три дня назад стояла фигура. Снег здесь был нетронут. Стив нашёл старый пень, смахнул с него снег рукавицей и поставил миску. Рагу парило на морозе, и пар был белым и густым, как дыхание живого существа.       — Не знаю, ешь ли ты, — сказал он вслух. Голос звучал глухо в снежной тишине. — Но если хочешь — это тебе.       Он постоял ещё минуту. Ничего не произошло. Он развернулся и пошёл обратно. У порога обернулся. Миска стояла на пне. Пар поднимался в небо. Никого.       Этой ночью он спал плохо. Просыпался от каждого скрипа, вглядывался в окно. Никого.       А наутро он вышел на крыльцо — и первым, что он увидел, была миска. Она стояла на верхней ступеньке. Пустая и чисто вымытая — ни капли жира, ни крошки, будто её вылизали до блеска. Стив наклонился, провёл пальцем по внутренней стенке. Сухо. Холодно. Ни запаха.       Он выпрямился и посмотрел туда, где оставил ужин.       На пне что-то лежало. Что-то, чего там не было вчера.       Он пересёк двор, уже не осторожничая, не оглядываясь по сторонам. Снег похрустывал под сапогами — наст держал, но едва-едва. У пня он остановился.       Светокамень. Три кусочка, каждый размером с грецкий орех. Они лежали россыпью, как будто их просто высыпали из ладони, и светились мягким золотистым светом. Даже сейчас, при дневном солнце, свечение было заметно — тёплое, живое, как уголёк в печи. Стив взял один. Камень был тёплым. Совсем как изумруд. Как будто его только что держали в руке.       И тут он заметил: снег вокруг пня был нетронутым. Ни единого следа. Ни босой ступни, ни примятого наста — ничего. Только его собственные отпечатки вели от крыльца и обратно.       Тот, кто принёс светокамень, не шёл по снегу. Он просто появился здесь — и исчез.       Стив собрал камни в ладонь. Они грели кожу даже через рукавицу. Он принёс их в дом и положил на подоконник — к аметисту и изумруду. Три камня теперь лежали рядом: зелёный, фиолетовый и золотой. Как три ответа. Как три шага навстречу.       Вечером он снова приготовил две миски. И снова отнёс одну на пень.       На этот раз он не оборачивался.